Трофей Войны

***

Настоящее время

- Добро пожаловать, Грейнджер, — произнёс Драко Малфой, не вставая. — Теперь ты — моя.

***

Январь 2000 года

Гермиона смотрела на него, и внутри неё, кажется, замерло само время.  Он не встал. Именно это простое бездействие обожгло её сильнее любых слов или ядовитого тона. То, как Драко Малфой остался сидеть в своём массивном кресле, небрежно откинувшись на спинку, красноречивее всего говорило: ты — никто.  Гермиона чувствовала себя пылинкой на его отполированном ботинке, бледной тенью в пустом коридоре мэнора. Слугой, не заслуживающей даже ленивого наклона головы, не говоря уже о полноценном поклоне. В его глазах она была вещью, которая не имеет права на существование, пока он не соизволит обратить на неё внимание. — Я не принадлежу тебе, — ответила Гермиона.  Её голос, хриплый от долгого молчания и пересохшего горла,звучал на удивление твердо, звеня стали, которую она так старательно ковала внутри себя. Она не дрогнула, хотя каждая клетка её существа молила о пощаде или бегстве. Драко лишь лениво приподнял бровь. Этот жест был едва заметен, но в нём сквозило такое безграничное высокомерие, что Гермионе захотелось закричать. Его взгляд — оценивающий, холодный, словно он осматривал бракованный товар, который по какой-то нелепой ошибке оказался в его доме, — медленно скользнул по её измождённой фигуре. — Не принадлежишь? — он усмехнулся одними губами, и эта усмешка больше походила на оскал змеи. — Кажется, ты немного запуталась... Грейнджер. И боюсь, ты не до конца понимаешь, где находишься. И почему. Гермиона не отвела взгляда, хотя ей стоило невероятных усилий не опустить глаза под этим змеиным, скучающим взглядом, в котором, казалось, тлел скрытый яд. В нём не было ненависти, только безграничное, высокомерное спокойствие. — Убей меня, — выдохнула она, и этот выдох стоил ей последних сил. — Но я никогда не буду твоей. Драко поднялся. Медленно, без единой спешки, словно наслаждаясь каждым мгновением. С каждым его шагом, которым он приближался, воздух в зале, казалось, сгущался, ломая пространство между ними силой его одного присутствия. Драко Малфой оказался пугающе высоким, величественный и холодный, как ледяная скульптура.  От него исходил аромат, так подходящий ему, — ледяной, пряный, с тяжёлой древесной ноткой, от которой по коже Гермионы пробежали мурашки. Это был запах темной магии и безграничной власти. — Интересное заявление, Грейнджер, — тихо, вкрадчиво произнёс он, остановившись в шаге от неё. — Особенно от той, кто стоит почти босиком в моём доме, с оковами на запястьях... и без единой капли магии. Оковы пульсировали едва заметным серебристым светом — амулеты подавления, заключившие магию внутри неё в железную клетку.  Гермиона чувствовала свою силу: она рвалась, злилась, звала её, но не откликалась. Это было похоже на то, как если бы мышцы отказались слушаться. Он подошёл вплотную. Его дыхание, холодное и ледяное, коснулось её лица, и Гермиона инстинктивно сжалась. — Убей. Или отдай другим своим шавкам. Но ты никогда не заставишь меня склониться, — прошептала она, её голос был едва слышен, но в нём всё ещё звенела сталь. Он усмехнулся. — О, нет, Грейнджер. Склонить тебя было бы слишком скучно. Тем более... ты трофей Повелителя. Пока он хочет — ты живёшь. Захочет — умрёшь. Он отстранился резко, будто оборвав невидимую нить между ними. Жестом приказал Пожирателям выйти, и те исчезли мгновенно, не издав ни звука. Драко бросил последний взгляд — уже без усмешки. — Ты останешься в мэноре. Будешь работать. Нарушишь правила — будешь наказана. Кровь на мраморе мне ни к чему, — холодно добавил он. Гермиона сухо усмехнулась. Роскошный светлый мрамор под её ногами наверняка впитал больше крови, чем этот дом когда-либо видел пролитого вина. Он развернулся, уходя, и уже через плечо бросил: — И, Грейнджер... Она вздрогнула, услышав, как он снова назвал её по фамилии, и этот звук заставил её сердце сжаться. — В следующий раз не смотри на меня так, будто ты выше меня. Ты — теперь служанка. А я — твой конец. Дверь за ним захлопнулась, оставив Гермиону одну в пустом, ледяном зале. Измождённая, грязная, с ранами на теле и в душе, которые горели сильнее любых ударов, Гермиона стояла, не шевелясь. И впервые в жизни она не знала, чего боится больше: Того, что он с ней сделает... Или того, что в его словах, возможно, была правда.

***

«Здесь даже стены смотрят. И помнят, кто сломался первым». Эта мысль ударила в виски тяжелым, пульсирующим ритмом, едва стоило ей переступить порог поместья. Гермиона чувствовала это не просто разумом — каждой порой своей кожи, каждым нервным окончанием. Воздух здесь был густым, тяжелым, пропитанным не только застарелой магией, но и въевшейся в сами стены памятью о невыразимых страданиях. Этот дом не просто стоял — он жил, жадно впитывая каждое всхлипывание, каждый сдавленный, оборвавшийся крик, бережно и садистски сохраняя их внутри себя, как коллекцию жутких трофеев, запертых за фасадом из полированного мрамора. Её вели долго — бесконечно долго, словно коридоры намеренно растягивались, издеваясь над каждым её шагом, превращая путь в пытку ожиданием. Впереди бесшумно скользил эльф, само воплощение покорного ужаса, и в его огромных бездонных глазах, напоминавших мутные омуты, не отражалось ни крошечной искры света, ни даже тени сочувствия — лишь абсолютная, выжженная пустота, в которой можно было утонуть, потеряв себя навсегда. Он двигался пугающе плавно, с такой противоестественной грацией, будто под его босыми ногами был не твердый, холодный камень, а вязкие зыбучие пески. А его тень — голая, бледно-серая — тянулась по коридору впереди него, извиваясь и дрожа на стенах, словно живое, голодное существо, высматривающее новую добычу. За спиной, не отставая ни на шаг, шли двое Псов в полной боевой готовности. Наступали ей буквально на пятки, будто всерьёз опасались, что она вот-вот сорвётся с места, сбежит или даже попытается дать отпор. «Смешно... Господи, какие же они смешные.» Гермиону передёрнуло. Осознание полоснуло по ней, словно ушат ледяной воды. Это происходило на самом деле. Она не спала. Не витала в своих мыслях, пока её мальчики в очередной раз спорили о чём-то, а потом привычно закатывали глаза, зная, что Гермиона снова нырнула в собственное сознание в поисках ответов. Не было ни Гарри, ни Рона, которые могли бы окликнуть её, встряхнуть, вернуть в реальность.Потому что будить было некого. Это и была её реальность. И теперь в ней ей предстояло выжить. Отныне она была внутри «его» дома. По-настоящему. Стены, которые до этого лишь молчаливо наблюдали за её метаниями, вдруг ожили. Они не просто давили — они начали медленно, почти неощутимо сдвигаться. Пространство сужалось, превращаясь в пасть колоссального хищника, который слишком долго выжидал, притворяясь неживым камнем, чтобы в один миг сомкнуть свои челюсти. Воздух стал тяжелым, пропитанным ожиданием расправы. Каждый шорох в коридорах теперь казался утробным рыком, а каждый угол — тупиком, заботливо приготовленным для жертвы, которая наконец-то сама зашла в логово. Гермиона ступала босыми ногами по отполированному до зеркального блеска камню, и каждый шаг отзывался ледяной дрожью, пробиравшей до самых костей. Холод, казалось, просачивался сквозь кожу, вытягивая тепло и оставляя лишь болезненное онемение в ступнях. Вокруг неё разворачивалась пышная, давящая роскошь: стены, украшенные тяжелыми гобеленами, переплетёнными золотыми нитями, ослепляли в свете канделябров. Зеркала в массивных рамах множили отражения, а светильники горели с такой неестественной, почти агрессивной яркостью, что казалось, будто здесь, в поместье Малфоев, до сих пор принимают особ королевской крови. Возможно, здесь действительно когда-то жили люди с «голубой», чистой кровью — вот только их внутренний мир не имел ничего общего с этим сверкающим фасадом. Малфои… гнилое семейство, запертое в золотой клетке. Они напоминали Тайную комнату: такие же тёмные, извилистые, пропитанные древней, скользкой опасностью, что таилась под слоями пышного декора. В углах, словно нежеланные гости, мелькали тени. Люди, эльфы — они двигались беззвучно, сгорбленные, с кожей мертвенно-бледного оттенка, будто призраки, забытые самой Смертью в этих роскошных коридорах. Один из мальчиков-садовников, нечаянно подняв взгляд, замер, на мгновение встретившись с ней глазами. Этой секунды промедления хватило: тяжелая рука в кожаной перчатке с сухим, резким треском обрушилась на его лицо. Звонкая пощёчина прозвучала как выстрел в тишине зала, и её хлесткое эхо ещё долго металось между высоких сводов, прежде чем раствориться в равнодушном блеске фамильного золота. — Не смотри на грязь, — рявкнул тот. В его голосе не было обжигающей злости, только холодное, брезгливое превосходство. Гермиона непроизвольно сделала шаг вперёд, но эльф резко дёрнул её за запястье. Хватка у него оказалась железной. — Молчать, — цыкнул он, заставив её склониться ниже. — Твоя задача — слушать. И выжить. Он привёл её к низкой двери, распахнул её небрежным щелчком длинных пальцев. — Твоя комната. Вместе с остальными, — равнодушно констатировал он, кивнув в темноту проема так, словно речь шла о загоне для скота. Комната была темницей: койки с тонкими матрасами, старая шерстяная ткань на полу, умывальник (с уверенностью можно сказать, что с ледяной водой) и маленький фонарь, дающий тусклый, как сама жизнь сейчас, свет. Эльф развернулся к ней. — Спишь здесь. Работать начнёшь завтра, — монотонно, как заученный стих, отчеканил он. — Заговоришь — будешь бита. Смотришь не туда — бита. Дышишь не вовремя — возможно, тоже бита. Он посмотрел на неё так, будто видел перед собой пустоту — лишь еще одну тень в коридоре. Но перед тем как уйти, он на секунду задержался. — Ты не первая, — тихо добавил эльф, и в его водянистых глазах мелькнуло что-то тяжелое. — Но, может, станешь последней. Если выживешь. Тяжелый, утробный звук засова отозвался в тишине комнаты, как финальный приговор. Замок щёлкнул, отсекая её от остального мира, оставляя наедине с холодной ,давящей атмосферой комнаты. Гермиона осталась одна. Она медленно опустилась на край кровати, ощущая под пальцами холодный шёлк покрывала. Руки сотрясала крупная дрожь, волнами пробегавшая по кистям, судорожно сжимавшим край матраса. Лицо превратилось в каменную маску: ни слезинки, ни тени паники — лишь мертвенная бледность и застывший, пустой взгляд, устремлённый в никуда. Но за этой внешней неподвижностью внутри неё, в самой глубине души, разгоралось нечто иное. Это не был парализующий страх, сковывающий мысли, и не липкое, тягучее отчаяние, толкающее в бездну. Это был гнев. Он вспыхнул где-то в солнечном сплетении, горячий, яростный, пожирающий всё на своем пути. Сначала — слабая искра, а затем — густой, раскаленный поток, который разливался по венам вместо крови. Каждый удар сердца теперь отдавался не ужасом, а глухим, требовательным ритмом готовности к борьбе. Она сжала кулаки так сильно, что ногти болезненно впились в ладони, но эта острая физическая боль лишь подпитывала пламя, которое уже начинало обжигать изнутри. Она не была сломлена. Она просто затаилась, пока этот гнев, чистый и беспощадный, точил когти в ожидании момента, когда можно будет вырваться наружу.

***

Щелчок дверного замка прозвучал в тишине слишком резко, оборвав мысли Гермионы. В комнату бесцеремонно, без стука, вошли трое. Девушки держались плечом к плечу, загородив проход — в их молчаливой сплоченности чувствовалась глухая, давно устоявшаяся неприязнь. Никто из них не улыбался. Угрюмые лица, напряженные плечи и колючие, недобрые взгляды исподлобья сразу дали понять: здесь никому не рады. Заводилой явно была самая высокая из них. Она двигалась медленно, с какой-то ленивой, надменной небрежностью. Остановившись в шаге от Гермионы, она скрестила руки на груди и окинула гриффиндорку тяжелым взглядом сверху вниз. В её лице не было открытой ярости — только глубокое, усталое презрение, от которого по коже пробежали мурашки, а комната вдруг показалась чужой и опасной. — Новенькая? — сухо бросила она, поначалу даже не глядя Гермионе в глаза — так, скользнув взглядом по ее одежде. Голос у нее был надтреснутый и резкий, царапающий слух. — Я Элоиза. Это Адель, — она небрежно кивнула на рыжую девчонку, — и Кейти. И только тогда служанка словно впервые посмотрела на неё по-настоящему. Её взгляд медленно скользнул по лицу Гермионы, задерживаясь на каждой черте, будто она пыталась убедиться, кто перед ней действительно стоит. На миг в её прищуренных глазах вспыхнуло что-то колючее, почти хищное, а уголок губ едва заметно дрогнул в презрительной усмешке. — Неужели это сама великая Гермиона Грейнджер? — её тон стал издевательски-почтительным. Но в следующую секунду маска осыпалась. — Пока мы здесь гнили, выживая каждый божий день, она, как последняя трусиха, пряталась по норам. Можешь целовать порог и быть благодарной, что тебя швырнули сюда, а не в подвал к крысам. Гермиона застыла. Она чувствовала, как на ней скрестились три пары глаз — пустых, насмешливых и бесконечно уставших. Одинаковые серые платья, тугие, почти болезненно стянутые пучки волос — они выглядели как часть интерьера этого проклятого дома. — Она что, ждёт особых привилегий? — прошипела Кейти, стоя чуть поодаль, её губы искривились в злобной ухмылке. — Думает, раз фамилия громкая, значит, хозяин будет подавать ей завтрак в постель? Интересно, в какой помойке он её подобрал? — Где нашёл, там уже нет, — звонко, с истеричной ноткой хихикнула Адель. Невысокая, с копной рыжих кудрей, которые казались единственным ярким пятном в этой серой комнате, она поправила вышивку с буквой «М» на груди и мечтательно прикрыла глаза: — А ведь он сегодня проходил мимо меня. Так посмотрел... Элоиза окинула Адель презрительным взглядом, от которого та невольно вздрогнула. — На тебя, Адель? — голос был полон яда. — Перестань грезить наяву. Он спал с Изольдой, с Карлой, с той кухонной девкой... как её там? Ни одна из них не продержалась до утра. Они — лишь однодневки, расходный материал. Он не возьмёт к завтраку никого из нас. И уж точно не тебя. — Я бы смогла стать его женой, — вдруг выпалила рыжая служанка. В её голосе прозвучало не просто желание, а пугающее, фанатичное помешательство. Гермиона невольно вскинула голову, смерив её долгим, недоуменным взглядом. — Ты бы смогла стать лишь закуской, — отрезала Элоиза, даже не повернувшись к ней. — Хватит, — подала голос Кейти. Девушка медленно повернула голову, указывая на Гермиону пальцем, который мелко подрагивал от скрытой ненависти: — Он — наш лорд. И если эта... грязь решит, что в этом доме она что-то значит, пусть готовится к аду. Гермиона сидела неподвижно, вцепившись пальцами в край кровати. Каждое слово впивалось в неё, как ржавый гвоздь, но на лице не дрогнул ни один мускул. Она была статуей. Однако внутри, под рёбрами, уже начинало ворочаться нечто тёмное и раскалённое.  

***

  Утро ворвалось в сознание без предупреждения — грубо, беспощадно, вырывая Гермиону из зыбкого полузабытья, в котором ещё можно было притвориться, что всё происходящее лишь страшный сон. Дверь не просто открылась — она с глухим, раскатистым грохотом впечаталась в каменную стену, заставив вздрогнуть всю комнату. С потолка, кружась в косых лучах тусклого света, мелкой серой стружкой посыпалась пыль. На пороге, перекрывая выход, выросла надзирательница. Она выглядела пугающе сухой, словно из неё давным-давно выжгли всю человечность, оставив лишь злость и сухие кости. Иссиня-черные волосы были стянуты на затылке так туго, что кожа на висках казалась натянутой до предела, а на худой шее плотно сидела черная бархотка.Но даже эта лента не могла полностью спрятать неровный, рваный шрам, который уродливым, бугристым росчерком выползал на бледную кожу горла. — Поднимайся, грязнокровка, — выплюнула она, даже не глядя на Гермиону. — Кухня ждать не будет. Опоздаешь на смену — заставлю чистить котлы голыми руками до кровавых мозолей. Надзирательница с брезгливо скривившимися губами швырнула на жесткий матрас скомканный узел ткани. Он шлепнулся с глухим, пыльным звуком. — Надевай. И живо вниз, — отрезала она, разворачиваясь и исчезая в коридоре. Гермиона молча поднялась, стискивая зубы так, что заболели челюсти. Трясущимися от утреннего озноба руками она развернула брошенную ей одежду. Это было платье — бесформенное, застиранное до грязно-мышиного цвета. Ткань оказалась грубой, почти холщовой; она пахла сыростью, подвалом и дешевым мылом. Сбросив с себя остатки прошлой жизни, Гермиона натянула эту униформу. Жесткие швы неприятно царапали кожу, ворот врезался в шею. Она опустила взгляд на грудь и замерла. Прямо над сердцем плотными, угольно-черными нитками была вышита крупная буква «М». Гермиона машинально провела по ней ледяными пальцами. Вышивка была грубой, нитки кололись сквозь ткань. Это был не просто символ принадлежности к поместью — это было клеймо. Метка, призванная стереть её имя, её гордость, её саму, превратив в безликую, инвентарную вещь. Сглотнув подступивший к горлу ком, она сделала первый шаг. Гермиона ещё не успела понять, что пробирало её сильнее: колючий холод каменного пола, проникавший даже сквозь новую обувь, тесную до болезненного ощущения, или могильная сырость, которой, казалось, дышали сами стены этого дома. Кухня, куда её привели, оказалась огромной, давящей, похожей на подземную пещеру. Закопченные, зевавшие чернотой дымоходы источали жар, который обжигал лицо, но совершенно не согревал. Тусклый, серый свет едва пробивался сквозь узкие, покрытые многолетним слоем жирной копоти окна, смешиваясь с удушливым запахом кипящего варева, сырого мяса и пота. Вокруг, словно одинаковые безликие тени, суетились другие пленницы — все в таких же серых, мешковатых платьях с вышитой меткой-клеймом. Стоило Гермионе переступить порог, как приглушенный гул голосов и лязг чугунной посуды оборвались в одну секунду. Тишина стала плотной, осязаемой и враждебной. Элоиза замерла у широкого разделочного стола. Она медленно смерила вошедшую Гермиону долгим, уничтожающим взглядом, а затем громко, с откровенной издёвкой, фыркнула и резко вонзила кухонный нож в столешницу — так, что лезвие глубоко ушло в дерево. — Смотри-ка, — Элоиза оперлась ладонями о стол, лениво оглядывая Гермиону. В её голосе так и сквозила желчь. — Гриффиндорская заучка снизошла до картошки. Ну надо же. — А гонору-то сколько, — вставила вторая девица, с грязными русыми волосами, злобно прищурившись из-под челки. — Подожди, поднимут тебя наверх — мигом всю дурь вышибет. Быстро на колени встанешь. — Это если он её сразу обратно не вышвырнет, — хмыкнула третья, не отрываясь от чистки огромного чана. Она нервно хихикнула, поправляя выбившуюся прядь мокрой рукой. — Малфой любит свеженьких. Особенно когда они сначала брыкаются, а потом скулят. Гермиона вцепилась пальцами в край деревянного стола. Ногти болезненно впились в старое, сырое дерево, костяшки побелели. Она заставила себя смотреть в пол и молчать. Только не сорваться. Только не показать им, что зацепило. В этот момент к ней почти вплотную подобралась Адель. От неё пахло сырым луком и дешевым мылом, а глаза блестели дико, как у больной в лихорадке. Она воровато оглянулась и лихорадочно зашептала прямо в ухо Гермионе, судорожно хватая её за рукав: — Ты глупая, ничего не понимаешь... Да, тяжело. Да, он... ну, берет нас. Но ты сама захочешь, увидишь! Малфой... он ведь красивый. И когда не злится — бывает таким мягким. Если не спорить с ним. Если терпеть тихонечко. Если не орать... Адель замерла, уставившись куда-то сквозь стену, и её пальцы сильнее сжали серую ткань платья на груди. Голос упал до благоговейного шепота: — Я бы всё отдала, слышишь? Всё. Только бы он меня выбрал. Сделал своей. Он же наследник, он может забрать меня отсюда, если повезет... Гермиону замутило. Это было страшнее любых побоев — видеть, как живой человек ломается изнутри, превращая издевательства в какую-то больную, жалкую сказку. Они защищали своего палача. Обожали его, потому что так было легче не сойти с ума. — Да вы совсем рехнулись? — не выдержала Гермиона. Голос сорвался на хриплый, дрожащий от ярости шепот: — Он чудовище! Садист больной! Все замерли. На кухне мгновенно стало настолько тихо, что было слышно лишь, как тяжело и вязко булькает варево в огромном котле. А в следующую секунду плечо взорвалось от острой, простреливающей боли. Тяжелый медный ковш с глухим стуком врезался прямо в кость. Гермиона охнула, инстинктивно отшатнувшись назад, но не успела даже перевести дыхание. Адель, издав нечленораздельный, почти звериный рык, бросилась на неё и со всей дури толкнула в грудь обеими руками. Подошвы скользнули по скользкому от жира и грязной воды камню. Гермиона взмахнула руками, пытаясь удержаться, но ноги разъехались, и она тяжело рухнула на пол. Локоть с размаху впечатался в жесткую плиту — от резкой боли в глазах вспыхнули белые искры, а из лёгких разом выбило весь воздух. В нос ударил тошнотворный запах кислой половой тряпки и сырой гнили. Задохнувшись на мгновение от шока, она рефлекторно сжалась в комок, закрывая голову руками, ожидая, что сейчас её начнут забивать ногами. Но новых ударов не последовало. Над ней, со свистом втягивая воздух сквозь сжатые зубы, нависла Адель. Ковш в её побелевших пальцах мелко трясся. Лицо девчонки перекосило от такой бешеной, затравленной ярости, что она казалась одержимой. В её расширенных зрачках не осталось ни капли прежней мечтательности — лишь дикий, животный страх за свою больную, уродливую сказку, которую Гермиона посмела тронуть. — Заткнись! Заткнись, мразь! — сорвалась на визг Адель, замахиваясь снова, но так и не решаясь ударить. — Не смей о нем так говорить! Он... он наш единственный шанс выжить здесь! Единственный, поняла?! Громкий скрип тяжелой двери заставил всех замереть. — Что за шум на кухне молодого хозяина? — раздался скрипучий, надтреснутый голос. На пороге стояла эльфийка. Она была старше всех домовиков, которых Гермиона когда-либо видела: маленькая, иссушенная годами, но с на удивление ясными, огромными зелеными глазами. На ней была не грязная наволочка, а некое подобие аккуратного коричневого платья и фартук, из карманов которого торчали пучки сушеных трав. — Малинка... — испуганно пискнула Адель, выронив ковш. Девушки мгновенно бросились врассыпную, делая вид, что заняты работой. Они откровенно боялись эту крошечную старушку. Эльфийка не удостоила их взглядом. Она медленно подошла к Гермионе и протянула ей бледную, костлявую руку. — Пойдемте со мной, мисс, — мягко, но тоном, не терпящим возражений, произнесла она. Комната, в которую Малинка её привела, казалась вырванной из совсем другого мира — крошечным, забытым островком безопасности посреди мертвого, пропитанного страхом поместья. Едва переступив порог, Гермиона физически ощутила, как её обволакивает густое, почти осязаемое тепло. Оно шло от небольшого каменного очага, где тихо и мирно потрескивали поленья. Это было не то гнетущее, удушливое тепло кухни, а мягкое, живое — оно мгновенно начало выгонять из её дрожащего тела въевшийся могильный холод подвалов и коридоров. Воздух здесь тоже был другим. Он не давил, а словно лечил. Вся комнатка насквозь пропиталась густыми ароматами сушеной лаванды, которая сразу же начала приглушать пульсирующую в висках панику, и терпкой, прочищающей мысли мятой. А под этими запахами трав угадывался другой — сухой, пыльно-сладковатый аромат старого пергамента. Он был настолько родным, что на одну короткую, режущую секунду до боли напомнил Гермионе библиотеку Хогвартса, заставив горло сжаться от подступивших слез. Вдоль стен, от самого деревянного пола до низкого потолка, громоздились массивные полки, местами просевшие от времени и тяжести. Они были плотно, в понятном только старой эльфийке хаосе, уставлены десятками разнокалиберных пузырьков. В пузатом стекле тускло мерцали, клубились и переливались густые зелья. Между склянками теснились пучки засушенных трав, перевязанные грубой бечевкой, тяжелые глиняные ступки и пухлые, зачитанные до дыр книги в потертых кожаных переплетах. В этом тесном, заставленном вещами пространстве не было той пугающей, выверенной идеальности мэнора. Здесь была жизнь. И впервые с момента своего заточения здесь Гермиона почувствовала, что может сделать полноценный вдох. — Садитесь, — эльфийка указала на плетеное кресло у камина и сунула ей в руки горячую глиняную кружку. — Пейте. Это поможет успокоиться. Гермиона тяжело опустилась в кресло, её руки всё ещё мелко дрожали — не то от боли в ушибленном плече, не то от пережитой ярости. — Вас зовут?... — хрипло спросила она. — Малинка, мисс. Я слежу за порядком в этом крыле. Много-много лет. Ещё с тех пор, — голос эльфийки дрогнул, — как молодой хозяин Драко был совсем крошечным. Гермиона горько усмехнулась, сжимая кружку. — Вы хорошо его знали? — Малинка его растила, — с пронзительной, почти материнской тоской ответила эльфийка, глядя на огонь. — Но сейчас он... другой. — Другой? Он садист, — жестко отрезала Гермиона, не сдерживая эмоций. — Он издевается над людьми, пытает их, спит с этими забитыми девчонками и выкидывает их, как мусор! Он ведёт за собой убийц и даже не считает это злом! Малинка не разозлилась. Она лишь посмотрела на Гермиону со снисходительной, бесконечно печальной улыбкой. — Он сломанный мальчик, мисс. Разбит на мелкие осколки, — тихо произнесла старая эльфийка. — Но вы пока видите только их острые края. — Сломанный? Это не оправдывает того, что он зверь. — Вы увидите. Не сейчас. Потом, — Малинка мягко поправила плед, который успела накинуть на плечи дрожащей девушки. Она не стала читать нотаций. Не задавала глупых вопросов и не смотрела на неё свысока, как это делали остальные обитатели мэнора. Малинка просто наклонилась ближе и зашептала так тихо, чтобы слышал только огонь в камине: — Вы не одна, дитя. Мы, эльфы, не забыли, кто вы такая. И мы помним, что такое правильно, а что — нет.

***

В следующие дни эта крошечная каморка Малинки, насквозь пропитавшаяся ароматами сухих трав, стала для Гермионы единственным спасением. Настоящим якорем, который удерживал её на краю бездны и не давал окончательно сойти с ума. Только здесь, за закрытой дверью, у камина, она могла наконец-то разжать вечно сжатые кулаки и сделать нормальный, глубокий вдох. Здесь в лёгкие не забивался удушливый кухонный угар, запах дешевого мыла или чужого страха. Малинка не лезла в душу с расспросами. Она просто молча придвигала поближе кружку с горячим лавандовым отваром, поправляла накинутый на плечи Гермионы колючий плед и садилась рядом, тихо занимаясь своими делами. В этой тишине Гермиона снова чувствовала себя живой, а не безликой вещью с клеймом на груди. Но стоило выйти наружу, в холодные сквозняки бесконечных коридоров, как безопасность исчезала. Для остальных пленниц она стала словно заражённая драконьей оспой. Служанки шарахались от неё, демонстративно обходя стороной, будто боялись заразиться. За спиной постоянно шушукались, фыркали при её появлении и бросали вслед злые насмешки, стоило ей отвернуться. Особенно старалась Элоиза. Эта высокая, ледяная девица, казалось, превратила травлю Гермионы в свою личную миссию. Её прищуренный, колючий взгляд преследовал Гермиону повсюду. В каждом её жесте, в каждом брошенном сквозь зубы слове чувствовалась какая-то дикая, извращенная зависть. Она буквально задыхалась от этого яда. Гермиона, как ни пыталась, не могла разгадать причину этой ненависти. Чему тут было завидовать? Тому, что они заперты в одной и той же золоченой клетке? Или тому, что Гермиона ещё пыталась остаться человеком? Ответов не было, но от этого злого, неотступного внимания по спине каждый раз пробегал мороз.

***

  Через пару дней Гермиона тащила охапку влажного белья по глухому коридору и невольно застыла у поворота, услышав за углом приглушенные, горячие голоса. Снова они. Шептались, сбившись в кучу, словно заговорщицы. — Да тихо ты! Короче, он сегодня ночью взял Карлу, — взахлеб, давясь от зависти, выдала одна из девчонок. — Я сама слышала, когда мимо лестницы шла. Она там так стонала... боже, на весь мэнор, наверное, слышно было. Везет же дуре. — Везет? — зло фыркнула Адель, и в её голосе звякнула ревнивая обида. — Тоже мне, счастье. Её даже в его крыле не оставили, выставили под утро обратно. Попользовался, как тряпкой, и всё. Нашла чему завидовать. — Да пусть бы и как тряпкой! — тихо, с какой-то обреченной тоской выдохнула первая. — Мне бы хоть раз... Хоть бы просто посмотрел на меня так. Гермиона зажмурилась. Пальцы судорожно сжали грубую ткань простыней, ногти до боли впились в ладони. К горлу подкатил тяжелый, кислый ком тошноты. Это было не просто грязно. Это было невыносимо, дико. Но сильнее всего выворачивало наизнанку от осознания, что они — эти запуганные, несчастные девушки — сами бежали в его капкан. Они добровольно ломали себя, продавая остатки гордости за один лишь мимолетный взгляд палача. За призрачную тень его внимания. «Он чудовище. Он не человек. Не смей становиться такой же», — как заклинание твердила она себе, заставляя ноги двигаться вперед. Гермиона шла дальше, низко опустив голову и глядя только на мыски своих туфель, которые уродливыми серыми носами шоркали по безупречно чистому мрамору. Из-за маленького размера они безжалостно натирали пятки при каждом шаге, но эта тупая, монотонная боль сейчас была её единственной опорой. Она помогала держаться за реальность, не позволяя мыслям окончательно соскользнуть в панику. Но её не покидало липкое, удушающее ощущение чужого присутствия. Ей казалось, будто из темноты за ней постоянно следят. Словно хищник из лесной чащи — бесшумный, терпеливый, выжидающий идеального момента для броска. Но самым изматывающим, самым страшным было другое. За все эти дни он ни разу не подошел к ней. Не вызвал к себе наверх. Не приказал явиться. Гермиона даже не знала наверняка, в поместье ли Малфой вообще. Эта звенящая, затянувшаяся тишина пугала её куда сильнее, чем крики в её собственных кошмарах. Ожидание удара оказывалось гораздо невыносимее самого удара.

***

Дни тут слились для Гермионы в одну сплошную, вязкую петлю. Время в мэноре словно застыло: одинаково ледяные рассветы, бесконечная, ломающая спину работа и давящая тишина, которую вспарывали только грубые команды да ядовитый шепот других служанок. Каждый новый день был уродливой копией предыдущего. Гермиона всегда гордилась своим разумом, своей способностью разложить любую проблему по полочкам, но теперь в её голове царил хаос. Мысли путались, сбиваясь в болезненный ком: с чего начать? Искать ответы? Придумывать план побега, не имея ни палочки, ни союзников? Или попытаться узнать, живы ли вообще Гарри и Рон? Эта неизвестность выжигала её изнутри, лишая последних сил. Как-то раз, монотонно оттирая от пыли тяжелые дубовые панели в одном из глухих коридоров, Гермиона уловила приглушенные голоса. Они доносились из-за приоткрытой двери соседнего зала. До неё долетели обрывки фраз — что-то про «лорда» и какой-то «приказ». Она замерла. Сердце судорожно стукнуло о ребра, внутренний голос требовал немедленно уйти, но любопытство и отчаянная жажда хоть какой-то информации взяли верх. Делая вид, что с удвоенным усердием полирует дерево, Гермиона чуть подалась назад, всем существом вслушиваясь в чужой разговор, пытаясь разобрать смысл сказанного. Но в этот самый момент за спиной раздались тихие, шаркающие шаги. Гермиона резко обернулась, судорожно возя тряпкой по стене. В тени стоял домашний эльф. Он смерил её подозрительным, немигающим взглядом и злобно цыкнул, обнажив мелкие острые зубы: — На кухню. Живо. Гермиона молча кивнула. Она зашагала прочь быстро, почти бегом, низко опустив голову, чтобы не задерживаться под чужими взглядами. Коридоры мэнора казались ей живым лабиринтом из мороза и затаившихся теней. За каждым углом мог оказаться кто угодно, и здесь она на собственной шкуре усвоила: любое неправильное движение, любой взгляд не на того человека неминуемо вели к жестокому наказанию. Об этом кричал каждый шрам на лицах других пленниц. На кухне уже вовсю кипела работа. В огромных тазах мылась картошка, с грохотом переставлялись грязные кастрюли, тяжело булькали пузатые котлы с густыми супами. Воздух был пропитан запахом жареного мяса и специй. У Гермионы, сидевшей всё это время на пустых похлебках, болезненно свело желудок, а во рту предательски скопилась слюна. Ей так отчаянно захотелось нормальной еды, которая подавалась исключительно хозяевам поместья, но не успела она даже на секунду отдаться этим фантазиям, как её грубо выдернул в реальность скрипучий голос старшей поварихи. — Мыть! — рявкнула тучная женщина, больно ткнув Гермиону в плечо грязной, липкой ложкой. — И шевелись, грязнокровка! Гермиона молча засучила рукава своего серого платья и встала к огромному чану с посудой. Вода была ледяной. Кожа на руках, вынужденная постоянно находиться в едком мыльном растворе, потрескалась почти сразу. Вскоре запястья покрылись мелкими красными волдырями, которые жутко зудели, лопались от малейшего трения и начинали кровоточить. Но стоило ей только замедлиться, чтобы перевести дух, как кто-нибудь из проходящих мимо служанок обязательно задевал её. Кто-то нарочно толкал локтем в бок, кто-то больно щипал за плечо. А одна из девчонок, проходя мимо, осмелилась с силой дернуть гриффиндорку за волосы, заставив её резко отшатнуться назад. Она должна была благодарить Мерлина, или всех существующих и вымышленных богов разом, за то, что смогла сдержаться. Внутри неё ревела настоящая, разъяренная львица, и Гермионе стоило титанических усилий просто вцепиться побелевшими пальцами в край чана, а не кинуться на обидчицу и не разодрать её поганое лицо в клочья. Боль в этом месте стала константой. Она жила в ледяной воде, в промерзших каменных стенах, в её собственных измотанных мыслях. И над всем этим нависало бесконечное, удушающее чувство отчужденности и отвращения. Но если раньше ей было противно смотреть на своих мучителей, то сейчас это чувство обратилось внутрь. «Что я здесь делаю? — мысленно кричала она себе, глядя на свои изуродованные, стертые до крови руки. — Кто я теперь? Почему я не ищу выход отсюда, а просто терплю? Где мои друзья?» Эти мысли накрывали её по ночам, когда комната погружалась в тяжёлый, спертый мрак. В этой общей спальне не было тишины — её заполнял хор сломленных душ. Из дальнего угла доносились тихие, захлебывающиеся всхлипы — кто-то утыкался лицом в подушку, боясь, чтобы надзирательницы не услышали и не пришли «успокоить». Где-то рядом, сбивчиво и отчаянно, шептали молитвы тем богам, которые уже давно перестали заглядывать в это проклятое место. А другие... другие просто лежали, уставившись в густую, почти осязаемую темноту потолка пустыми, выжженными глазами. Они уже не ждали утра. Они ждали забвения. Но Гермиона не плакала. Ни разу. В её глазах не было места для слез. Каждая капля влаги, которая могла бы скатиться по щеке, внутри превращалась в раскаленный металл. Для неё слезы были равносильны капитуляции, а она ещё не проиграла. Она не могла позволить себе эту роскошь — сочувствие к самой себе. Как только она начинала жалеть себя, холод мэнора пробирался под кожу, и появлялось предательское желание просто закрыть глаза и позволить тьме поглотить её. Поэтому вместо слез она кормила свою ярость. Она берегла её, как единственное оружие, оставшееся в арсенале. Эта ненависть — к мэнору, к Малфою, к собственной беспомощности — жгла её изнутри, не давая замерзнуть окончательно, не давая сломаться. Она лежала на жесткой койке, сжимая кулаки так сильно, что ногти болезненно впивались в ладони, и заставляла себя не чувствовать ничего, кроме этой холодной, твердой решимости. Слезы приносят облегчение, а ей нужно было выживание. Утро снова придет, снова нужно будет встать, снова нужно будет выстоять. И она будет готова.

***

Малинка нашла её на кухне, когда очередной проклятый день в поместье медленно, но верно вытягивал из неё последние силы. Гермиона стояла на четвереньках, остервенело натирая жесткой щеткой каменные плиты. Колени давно стерлись в кровь, оставляя на мокром полу ржавые разводы, а покрытые химическими ожогами руки нестерпимо горели от едкой щелочи. Но она молчала. Жаловаться здесь было некому, да и незачем. Зато в её голове, сквозь физическую боль и усталость, наконец-то начал проступать четкий, холодный план. Просто сбежать — мало. Ей нужна была информация. Списки, стратегии, слабые места — всё, что поможет Гарри выжечь эту заразу с корнем. И где, черт возьми, искать секреты Пожирателей смерти, как не в самом логове их генерала? От предвкушения губы Гермионы вдруг изогнулись в кривой, злой ухмылке. Совершенно чужой для неё. Так ухмылялся только он. Этот жест настолько въелся в её подкорку за школьные годы, что теперь, словно паразит, пророс в ней самой. Осознание ударило под дых. Наваждение спало, ухмылка мгновенно стерлась с лица, и Гермиона вздрогнула, вдруг поняв, что прямо перед ней стоят маленькие ноги в растоптанных башмаках. — Хватит, — голос Малинки прозвучал тихо, но непререкаемо. Из огрубевших, сведенных судорогой пальцев Гермионы мягко вытянули мокрую щетку. — Вставай. Пошли. Они быстро проскользнули через путаницу темных задних коридоров в спасительную комнатку. Гермиона тяжело опустилась в уже успевшее полюбиться ей кресло. Только сейчас, оказавшись в относительной безопасности, она почувствовала, как её начинает трясти. Руки ходили ходуном, а горло сдавило так сильно, будто его перетянули колючей проволокой — от всей той боли, которую она так долго не позволяла себе выпустить. Малинка подошла ближе и вложила в её ледяные ладони привычную глиняную чашку с обжигающе горячим отваром. — Я всё вижу. Тебе больно, — произнесла старая эльфийка, заглядывая ей прямо в глаза. — Но ты должна запомнить одно: в этом доме выживает не тот, кто сильный. Выживает тот, кто умеет ждать. — Ждать? — Гермиона издала судорожный, хриплый звук, больше похожий на карканье, чем на смех. — Чего мне ждать, Малинка? Пока Малфой прикончит меня от скуки? Или пока его змеиный хозяин не решит скормить меня своей твари? Или, может, пока я сама не свихнусь и не начну пускать слюни от его взглядов, как эти дуры на кухне?! Голос сорвался. Она тяжело, прерывисто дышала, глядя на эльфийку с отчаянным вызовом. Малинка не одернула её. Она выдержала долгую, тяжелую паузу, позволив этой ярости выплеснуться до конца. А затем подалась вперед, и её голос зазвучал как шелест сухой листвы — тихо, но с пугающей твердостью: — Момента. Ждать шанса. В этом доме нет никого неуязвимого. Каждый камень здесь когда-то дрожал от животного страха. И даже те, кто строит из себя непреодолимую стену. Гермиона вцепилась в чашку с такой силой, что побелели костяшки, а пальцы свело судорогой. Впервые за всё это бесконечное время её глаза обожгло горячими слезами.Она лишь надеялась, что это были не слезы жалости к себе и не слёзы бессилия.

***

После того разговора с Малинкой рутина окончательно поглотила Гермиону. Её жизнь сжалась до размеров кухонного таза и бесконечных грязных полов. Она замкнулась в себе, обрубив любые попытки контакта с остальными служанками, и держалась глухой тенью. Что касается генерала — он всё это время оставался лишь невидимым, давящим призраком этого дома. Она так ни разу его и не видела. Вплоть до этого утра. Всё произошло слишком резко. Привычную, гулкую тишину парадного коридора, который они мыли, вдруг разорвал отчаянный, захлебывающийся вскрик. Следом раздался оглушительный грохот — тяжелый серебряный поднос рухнул на мрамор, и звон разлетающихся хрустальных бокалов ударил по ушам, как взрыв. Темно-красное вино брызнуло во все стороны, растекаясь по идеальному белому полу пугающе похожим на кровь пятном. — В пол! Глаза в пол, дура! — судорожно зашипела оказавшаяся рядом Адель. Рыжая рухнула на колени, буквально вжимаясь лицом в холодную стену, её затрясло в настоящей лихорадке. — Он идёт... И он действительно появился. Драко Малфой. Воздух в коридоре, казалось, мгновенно промерз, превращаясь в ледяные иглы, которые впивались в кожу при каждом вдохе. Малфой двигался с грацией хищника, для которого охота — лишь досадная формальность. В его походке не было ни спешки, ни суеты — только пугающая, выверенная до миллиметра уверенность хозяина, для которого сам факт существования других людей был лишь помехой. Идеальная осанка, полы темной мантии, мягко стелющиеся по мрамору, и лицо, высеченное из холодного, безразличного камня — он шел, словно сквозь вакуум, не удостоив ни одну из припавших к полу девушек даже случайным взглядом. Они были для него не людьми, а лишь частью интерьера, не более значимой, чем пыль на плинтусах. Малфой замер прямо у лужи расплескавшегося вина, чьи кроваво-алые разводы растекались по белоснежному мрамору. Виновница переполоха, скорчившись у его ног, захлебывалась в беззвучных, рваных рыданиях, сотрясавших её узкие плечи. Он не стал кричать. Не стал угрожать или замахиваться — это потребовало бы эмоций, а их в нём, казалось, выжгли дотла. Драко медленно, с той же ленцой, опустился на одно колено. Кончики его пальцев, затянутые в идеально черную кожу перчаток, коснулись лица девушки. С какой-то невыносимой, демонстративной брезгливостью он подцепил её трясущийся подбородок, заставляя поднять на него остекленевшие от ужаса глаза. В его серых, лишенных искры зрачках не было даже тени гнева. Только парализующая, абсолютная пустота, в которой тонули любые мольбы о пощаде. — Тратить на тебя свое время... — его голос, тихий и вкрадчивый, подействовал на присутствующих хуже удара хлыста. В этом тоне крылся могильный холод, от которого сводило челюсти. — Какая бессмыслица. Очистишь коридор. А после — собирай свои лохмотья. Он отпустил её подбородок резким, отрывистым жестом, словно сбрасывал со своего рукава прилипшую грязь, и с едва заметным раздражением отдернул руку, будто само прикосновение было для него оскорбительным. — Отправишься в Лестрейндж-мэнор, — добавил он, не оборачиваясь. — Тетке как раз не хватает новой игрушки. Думаю, твоих криков ей хватит ровно на пару вечеров. Краски мгновенно вытекли из лица девушки, оставив лишь безжизненную, серую маску застывшего ужаса. Она не издала ни звука — только обмякла и безвольно осела на осколки хрусталя, лишившись сознания. Для каждого в этом поместье имя Лестрейнджей было не просто проклятием, а синонимом конца. Это был билет в один конец, в ад, где смерть была бы милосердием. Гермиона, вжавшаяся в холодный камень в нескольких футах от них, впилась зубами в нижнюю губу с такой силой, что почувствовала на языке едкий, металлический привкус собственной крови. Челюсти свело судорогой, суставы пальцев побелели, впиваясь в ладони. Каждая мышца её тела рвалась вперед, требуя действий, требуя броситься на эту ледяную фигуру, вцепиться в него, выпустить всю накопившуюся ярость, даже ценой собственной жизни. «Ждать шанса», — ледяным эхом отозвался в сознании голос Малинки. Эти слова стали для неё петлей, удерживающей на месте. Гермиона не шевельнулась. Она продолжала стоять на коленях, превратившись в безликую тень, в немое свидетельство собственного бессилия. Пока что — только тень.

***

Вечером, когда силы окончательно покинули тело, Гермиона, едва переставляя онемевшие ноги, скользнула за массивную колонну в дальнем крыле. Она хотела лишь одного — забиться в щель и забыться сном, но звуки шагов заставили её замереть. Из густых теней выступили две фигуры, словно сошедшие с фамильных портретов поместья. Нарцисса Малфой выглядела как античная статуя: безупречная, элегантная, но в этой идеальной осанке читалась такая глубокая, выжженная изнутри усталость, что её наряд казался траурным одеянием. Её глаза — не холодные, как у мужа, а подернутые туманом печали — задумчиво провожали Гермиону. В этом взгляде не было ни капли той брезгливой спеси, которую ожидала увидеть гриффиндорка. Скорее, это был взгляд человека, слишком долго наблюдающего за тонущим кораблём. — Зачем она здесь, Люциус? — голос Нарциссы прозвучал едва слышным шелестом, но в этой тишине каждое слово отдалось в ушах Гермионы звоном разбитого стекла. Люциус, чья фигура казалась еще более резкой и неприятной в полумраке, раздраженно дернул плечом. Его лицо было бледным и напряженным, словно он постоянно носил невидимую маску. — Приказ Лорда, — отчеканил он, и в его голосе проступила склизкая досада. —У неё есть... определённое предназначение. Своя ценность для него. Большего знать не положено. — Она всего лишь девочка, — тихо возразила Нарцисса. В этих словах вдруг пробилось что-то человеческое, какая-то затаенная боль, которую она, должно быть, прятала даже от собственных снов. — Посмотри на неё, Люциус. Она просто сломленный ребенок. — Она — оружие, — отрезал Люциус, и в его тоне прозвучал металл. — Или станет им. Других вариантов не предусмотрено. Гермиона, вжавшись в шершавый холод камня за спиной, сжала кулаки до побелевших костяшек. В груди разливалась обжигающая ярость, смешанная с ужасом. — Она сильнее, чем кажется, — почти одними губами прошептала хозяйка мэнора. В её словах промелькнуло что-то странное — не сочувствие, а искра чего-то похожего на робкую надежду. Люциус издал короткий, сухой смешок, лишенный всякого веселья. Он медленно поправил манжет своей безупречной мантии, словно смахивая невидимую пылинку с самой реальности. — Все они ломаются, Цисси. Вопрос лишь в том, сколько времени это займет. Особенно те, кто так отчаянно пытается делать вид, что им море по колено. Нарцисса резко отвела взгляд. Её лицо застыло, превращаясь в ту самую непроницаемую маску Малфоев. Она смотрела в окно, где сгущались чернильные сумерки, и в этих глазах уже не было ни просвета, ни тени надежды. — Драко не имеет права оступиться, — голос Люциуса стал жёстче, холоднее, как лезвие ножа. — Ему доверено беречь «трофей». Любая оплошность — и цена будет высока. Для всех нас. Нарцисса промолчала. Она стояла неподвижно, но Гермиона заметила, как тонкие, бледные пальцы женщины сжались в кулаки, так, что костяшки побелели, выдавая колоссальное внутреннее напряжение. — Не трать на девчонку мысли, Цисси, — бросил Люциус, проходя мимо. — Она лишь пешка. А пешки в нашей игре — расходный материал. Долго они не живут. В повисшей тишине коридора прозвучал голос Нарциссы — едва уловимый, почти молитвенный шепот, обращенный, казалось, самой судьбе: — Иногда... пешки становятся королевами. Люциус остановился, обернулся и посмотрел на жену с такой ледяной усмешкой, что у Гермионы перехватило дыхание. — Не в этот раз, — процедил он. Они удалились, их шаги эхом замерли в глубине Малфой-мэнора, оставив после себя лишь липкий холод. Гермиона осталась стоять в темноте, а старые камни вокруг, казалось, впитали эти слова и начали повторять их в унисон с бешено колотящимся сердцем пленницы: «Не в этот раз... не в этот раз...» Гермиона медленно, словно не доверяя собственным ослабевшим ногам, сползла по холодной, шершавой поверхности колонны. Она осела на пол, подтянув колени к подбородку, и прижала ладони к груди — так сильно, что пальцы впились в ткань платья, пытаясь унять бешеный, рваный ритм сердца, которое стучало в рёбра, как пойманная птица в клетке. Пешка. Они посмели назвать её пешкой. Гермиона зажмурилась, и на мгновение перед внутренним взором промелькнула шахматная доска, которую она много раз видела. Пешки... маленькие, безликие фигуры, идущие на убой ради чьей-то прихоти. Шахматы... Да, они привыкли считать, что в этой игре всё предопределено. Но они забыли одну простую истину, которой их, аристократов, никогда не учили: королевы не обязаны просто двигаться по клеткам до самого финала. Если правила игры превращают твою жизнь в пытку, если эта доска — лишь инструмент для их издевательств... Гермиона приоткрыла глаза, и в их темноте блеснуло что-то пугающе острое. «Иногда, — подумала она — чтобы победить, нужно не просто сделать ход. Нужно снести эту чертову доску к чертям, вместе со всеми их фигурами и королями».