Трофей Войны

Гермиона резко остановилась, не дойдя всего пару шагов до арочного проема, ведущего в кухонный блок. Она инстинктивно подалась назад и вжалась лопатками во влажную, неровную кладку стены, стараясь полностью слиться с густой тенью. Из-за угла доносился торопливый, сбивчивый шепот. За время жизни в мэноре Гермиона уже успела выучить эту интонацию наизусть — служанки снова обсуждали Малфоя. Эти приступы больного оживления вспыхивали среди девчонок регулярно, как лихорадка. Казалось бы, к этому давно пора было привыкнуть, но с каждым новым подслушанным разговором Гермиону по-прежнему физически выворачивало. Обычно прислуга старалась передвигаться бесшумно, боясь лишний раз вздохнуть, но сейчас они трещали без умолку. Их голоса, искаженные эхом пустого коридора, сливались в непрерывное, нервное шипение. В этом звуке не было привычной затравленности — только дикая, извращенная жадность. Служанки торопились, перебивали друг друга и едва ли не задыхались от собственных слов. В эту секунду они напоминали не забитых пленниц, а стайку изголодавшихся шакалов, почуявших запах свежей крови. Это звучало до тошноты неправильно. — ...представляешь, прошел мимо и прямо плечом меня задел! — захлебывался от восторга один голос. — Ври больше! — тут же ядовито шипел другой. — Он весь месяц только Карлу к себе таскал. Да у него за воротами сотни таких, любая на колени рухнет, только помани... — Карлу он уже вышвырнул, наскучила. — А Лети? — Да она даже до рассвета не дожила! Весь коридор слышал, как он велел её убрать... Сказал, «слишком липкая». Внутри всё горело от едкой, токсичной тошноты.Эти девушки... Они до одури боялись его — и одновременно одержимо мечтали о нём. Они хихикали, дрожали от страха, но каждую секунду искали встречи, ловили крохи его внимания. Они хотели быть сломленными, потому что в их больных фантазиях это унижение могло привести к чему-то большему: к защите, к власти, к его фамилии. «У него за воротами сотни таких...» Эта фраза резала слух своей дикой абсурдностью. Как там звали эту дуру? Линда? Мэри? Какая разница. Главное — они здесь все окончательно спятили. Эти девчонки, выгребающие золу и драющие за ним полы, на полном серьезе примеряли на себя свадебные платья! И это при том, что в его вылизанном «высшем обществе» полно чистокровных кандидаток, чьи шансы несравнимо выше. Гермиону аж передернуло от жалости — не к этим идиоткам, а к той гипотетической девушке, которой предстоит связать свою жизнь с этим ледяным, бесчувственным чудовищем. — Клинические идиотки, — едва слышно, сквозь стиснутые зубы прошипела Гермиона. — А ты, значит, его не хочешь? — внезапно раздался скрипучий голос прямо над ухом. Гермиона резко обернулась. Позади неё, скрестив руки на груди, стояла Элоиза, смерившая её уничтожающим, брезгливым взглядом. — Да он на такую грязь даже не взглянет, — криво усмехнулась служанка, и в её голосе зазвучал откровенный яд. — Ты — грязнокровка. Мерзкая, чужеродная выскочка. Я вообще поражаюсь, как ты не сдохла за эти годы войны. Так что даже не думай пускать слюни на хозяина. Не суй свой нос куда не просят — и, может, поживешь еще. Она сделала шаг вперед, нависая над Гермионой, и её глаза злобно сузились: — Хотя нет. Ты не будешь жить. Ты будешь просто существовать здесь ровно до тех пор, пока мистер Малфой или сам Темный Лорд не решат иначе. Ты здесь только по прямому приказу Волан-де-Морта, дрянь. Не воображай, что можешь тут расхаживать и вынюхивать свои секретики. Сплюнув последние слова ей прямо в лицо, Элоиза круто развернулась и растворилась в полумраке коридора. Гермиона осталась стоять на месте, проглотив жесткий ком в горле. Ни единого слова оправдания или защиты не сорвалось с её губ. «Грязнокровка». Это слово, брошенное ей в лицо, должно было ужалить, но вместо этого вызвало лишь горькую, болезненную усмешку, обжегшую пересохшие губы. Какое жалкое лицемерие! Можно подумать, эта свора сломленных, скулящих подстилок, стирающих пальцы в кровь ради крох барского внимания, состоит сплошь из аристократок! Да здесь в венах прислуги намешано столько полукровок и маггловской родни, что кичиться «чистотой» могут разве что сами белокурые хозяева поместья. Но самое мерзкое... с чего эта безумная ведьма вообще взяла, что Гермиона может засматриваться на Малфоя? От одной только мысли о том, чтобы по собственной воле коснуться этого мраморного, выпотрошенного изнутри чудовища, к горлу подкатывал густой, кислый ком тошноты. Кожа покрывалась мурашками от инстинктивного, первобытного отторжения.  Бред.  Какой же больной, извращенный, сюрреалистичный бред. Стены этого проклятого дома, казалось, источали невидимую гниль, которая проникала в легкие с каждым вдохом, сводя этих женщин с ума, превращая их страх в какую-то уродливую, мазохистскую похоть. Они здесь все прогнили насквозь. Но внезапно сквозь этот горячий, пульсирующий шквал брезгливости ледяным клинком пробилась другая мысль. Мысль, от которой в венах мгновенно застыла кровь. Приказ Реддла. Воспоминания ударили под дых. Тот страшный день. Тот странный, оглушающий выброс магии, когда первородная сила внутри неё вдруг сорвалась с цепи, разорвав все привычные, выученные барьеры, и выплеснулась наружу дикой, обжигающей стихией. Каждую ночь, вжимаясь в жесткий матрас и глядя в слепой потолок спальни, Гермиона до боли в висках пыталась препарировать это воспоминание. Она отчаянно хотела разложить природу этой вспышки по полочкам, подчинить её логике, но без своих книг, без свитков и фолиантов она была как хирург с отрубленными руками — абсолютно, мучительно беспомощна. И из-за этой слепоты она никак не могла собрать воедино самую страшную головоломку. Почему её вырвали из рук Гарри и Рона? Что с ними сделали? Оставили ли им хоть шанс на жизнь?Зачем Волан-де-Морт сохранил жизнь ей самой? Почему не швырнул под палочку Беллатрисы, а запер именно здесь, в самом сердце Малфой-мэнора, нацепив на неё грубое серое платье поломойки? В этом крылся какой-то изощренный, пугающий своей холодностью расчет. Лорд не оставляет в живых просто так. Гермиона медленно подняла глаза, всматриваясь в чернильную, тяжелую темноту коридора, поглотившую силуэты. И в этот момент, вслушиваясь в гулкую тишину спящего поместья, она физически ощутила, как внутри неё переломился какой-то важный стержень. Её ненависть к Драко Малфою, к его хозяину и к этому склепу перестала быть просто жгучей, пульсирующей эмоцией. Она кристаллизовалась. Стала абсолютно холодной, непроницаемой и глубокой, как дно черного озера. И отныне — несравнимо более смертоносной.

***

Далеко за полночь, когда Мэнор окончательно провалился в сон, она юркнула за неприметную дверь эльфийской каморки.Только здесь, скрывшись за надежной стеной, Гермиона могла позволить себе расслабить сведенные судорогой плечи и сбросить липкую маску безмолвной прислуги. — Ты знала? — её голос прозвучал сухо, как надтреснутое стекло. — Знала, что я оказалась здесь не случайно? Малинка не обернулась. Она мерно, почти гипнотически крошила сухие листья в дымящуюся кружку. — У каждого гобелена своя нить, дитя. Но твоя... твоя даже не начала плестись. Он боится тебя. Сам Темный Лорд. И хозяин Драко тоже, хоть его разум слишком слеп, чтобы это осознать. — Боится? Меня? Малинка медленно подняла глаза. В её огромных радужках плескалась древняя, жутковатая мудрость, пронзающая насквозь — она смотрела на Гермиону так, словно видела сквозь её плоть саму суть. — В моей крови течет старая магия, — тихо прошелестела эльфийка. — Иногда я вижу тени того, что еще не родилось. Или просто всем своим существом чувствую, как именно лягут камни судьбы. Это дар моего наследия. Она выдержала паузу, словно давая словам повиснуть в воздухе, а затем произнесла с пугающей обыденностью: — Ты будешь последней, кого он отпустит. И первой, кого он по-настоящему полюбит. Она уставилась на эльфийку, чувствуя, как грудную клетку распирает от дикого, неконтролируемого желания рассмеяться. Это был бы страшный смех — надрывный, лающий, переходящий в истерику. Пальцы сами собой скрючились: ей до одури захотелось смести с ближайшего стола все эти банки, ступки и глиняные кружки, с остервенением разбивая их о каменную стену, лишь бы звон осколков заглушил этот немыслимый бред. Полюбит? Малфой? Этот ледяной, выпотрошенный изнутри садист, у которого вместо сердца — кусок стылого мрамора? Слово «любовь» рядом с его именем звучало как извращенная, больная шутка. Сама мысль была настолько чудовищно абсурдной, что граничила с безумием. Но спасительного смеха так и не последовало. Лицевые мышцы парализовало, словно от проклятия. Вместо вспышки ярости накатило липкое, удушающее оцепенение. Гермиона лишь с трудом, судорожно сглотнула жесткий, царапающий ком, вставший поперек пересохшего горла. Ни единого звука не сорвалось с её губ, но она с ужасом чувствовала, как эти страшные, пугающие слова уже просачиваются под кожу, намертво впечатываясь в подкорку, словно след от раскаленного клейма. — Он никогда не был добрым, — продолжила Малинка, моргнув и словно выныривая из своего транса. — Но в детстве... в нем не было этой ледяной жестокости. — Люди не превращаются в чудовищ по щелчку пальцев, — отрезала Гермиона, и в её голосе звякнул безжалостный гриффиндорский металл. — Превращаются. Если изо дня в день ломать им кости, вбивая, что любовь — это гниль и слабость. Если за каждую каплю сочувствия их секут кнутом. Если их учат убивать раньше, чем они учатся чувствовать. Малинка подошла ближе и положила свою теплую, сморщенную ладошку на напряженное плечо девушки. — Это не оправдание, дитя. Это просто то, как его сломали. А ты... ты должна помнить свою суть. Не позволь ему выжечь её из тебя. Как бы изощренно он ни пытался.

***

Следующий рассвет ворвался в её короткий, рваный сон не лучом света, а грубым пинком и хриплым окриком надзирательницы. Времени на то, чтобы прийти в себя, не дали — её тут же погнали вниз, в удушливую духоту кухонь, где уже вовсю готовился завтрак для «хозяев» и их гостей. Кухня как всегда напоминала кипящий котел. Помещение задыхалось от едкого дыма, жара раскаленных печей и густой, почти осязаемой паники. Служанки в одинаковых серых платьях метались между столами с лихорадочной, затравленной поспешностью. Раздавался оглушительный грохот чугунных кастрюль, бешеный стук ножей о деревянные доски, кто-то тихо скулил, обжегшись о раскаленную плиту. Воздух был невыносимо тяжелым — он насквозь пропитался запахами сырого теста, шкварчащего мяса, пряностей и едкого, кислого пота. Гермиона стояла, низко согнувшись над огромной каменной раковиной, и остервенело скребла жесткой щеткой комья грязи с корнеплодов. Ледяная вода безжалостно разъедала кожу на руках, и без того покрытую зудящими химическими ожогами и мелкими, незаживающими порезами. От холода суставы ломило тупой, пульсирующей болью, но она продолжала механически тереть. Тереть. Смывать. И снова тереть, бездумно глядя, как на дне ведра чернеет вода. Вокруг стоял сплошной гул, тучная старшая повариха безостановочно раздавала звонкие оплеухи за малейшую заминку, но Гермиона словно оглохла. Часы слились в одну бесконечную, ломающую спину пытку. Она таскала неподъемные кувшины с водой, сбивала в кровь костяшки пальцев, натирая на жесткой терке сыр, колола лед до полного онемения в ладонях. Её серое платье промокло насквозь, прилипнув как вторая кожа. В какие-то моменты усталость накатывала такой плотной волной, что сознание начинало мутиться. Ей казалось, что она теряет себя, растворяется в этой закопченной кирпичной кладке, превращаясь в такую же безликую, бессловесную утварь, как кухонный тесак или грязная половая тряпка. Но стоило этой слабости подступить к горлу, как глубоко внутри вскипала слепая, клокочущая ярость. Её место не здесь. Она должна быть там. С Гарри. С Роном. Она — Гриффиндорка. Она должна метать проклятия на поле боя, разрабатывать стратегии и бороться за свободу, а не стирать руки в мясо, чтобы подать изысканный завтрак цепным псам змееподобного ублюдка! С этой мыслью она, сгибаясь под тяжестью очередной ноши, пересекала коридор неподалеку от парадного холла. Из-за поворота внезапно вырулил один из Пожирателей Смерти. Он даже не подумал сбавить шаг или обойти её — просто с размаху, с силой впечатал плечо в её грудную клетку, отшвырнув с дороги, как мешающую табуретку. — Шевели ногами, грязнокровка, — брезгливо бросил он сквозь зубы, даже не удостоив её взглядом. Столкновение было такой силы, что Гермиону отшвырнуло назад, словно сломанную куклу. Она с глухим, тяжелым стуком впечаталась в каменную кладку. Острая, пульсирующая боль мгновенно прострелила ушибленное бедро, заставив колени предательски подогнуться. Но она чудом устояла на ногах, вцепившись онемевшими, побелевшими пальцами в шершавый гранит стены. Из легких вышибло весь воздух, перед глазами на секунду вспыхнули темные круги, а грудь сдавило так, что не получалось сделать даже спасительный вдох. В этом проклятом доме любое подобное столкновение должно было заканчиваться одинаково: судорожным падением на колени, вжиманием головы в плечи и покорно опущенным в пол взглядом. Этого требовал инстинкт самосохранения. Этого требовали негласные правила выживания, вбитые в прислугу кнутами и проклятиями. Но Гермиона не издала ни единого звука. Не съежилась, ожидая продолжения экзекуции. Не спрятала глаза, как побитая собака.Медленно, превозмогая ломоту в теле, она расправила ссутуленные плечи. Челюсти сжались с такой животной силой, что в тишине коридора едва не раздался хруст зубов, а на языке расцвел металлический привкус крови от прокушенной щеки. В этот момент забитая, изможденная золушка исчезла. Глубоко внутри, под слоями въевшейся грязи, унижений и физической боли, вспыхнуло то самое спасительное, ледяное пламя. Оно стремительно расползалось по венам, вымораживая дотла животный страх, отчаяние и минутную слабость. Это пламя оставляло после себя лишь кристально чистую, звенящую, как клинок, решимость. «Не сломаться. Никогда».  

***

День стерся в порошок. Гермиона двигалась на чистых инстинктах, превратившись в бездумный механизм, чьи движения были доведены до автоматизма: тряпка, ведро, наклон, рывок, снова тряпка. В этом доме она давно перестала быть человеком для остальных — стала лишь досадным элементом интерьера, который мельтешит под ногами. На неё уже даже не смотрели, её не окликали по имени, её просто игнорировали, как пыль в углах, которую нужно вовремя убрать. Когда работа наконец выжала из неё всё до последней капли, она опустилась на лавку в дальнем конце коридора. Свет здесь почти не горел. Она просто сидела, вжавшись в стену, и слушала, как гудит в ушах от переутомления. В горле першило от сухости, а каждая мышца ныла от напряжения, но внутри, под слоями онемения, всё тот же теплился крошечный, упрямый уголёк:  «Не дай им себя раздавить. Не становись частью этого гнилого мира». Тишину разорвал шорох — едва уловимый, как шелест бумаги. Из тени вынырнула Малинка. Эльфийка выглядела так, будто её трясло от внутренней лихорадки. — Он вызывает тебя, — выдохнула она, даже не поздоровавшись. Гермиона с трудом сфокусировала взгляд. — О ком ты? — Хозяин, — голос Малинки сорвался на испуганный шепот. — Мастер требует тебя к себе. Прямо сейчас. Один на один. Гермиона застыла. В одно мгновение вся её накопившаяся за день апатия сгорела, сменившись резким, колючим холодом, который разлился по позвоночнику. — Зачем? — в этом вопросе было всё: и страх, и попытка найти хоть какую-то логику в происходящем. Малинка вцепилась в её руку, и её пальцы были холодными, как лед. — Я не знаю, — эльфийка смотрела на неё с такой отчаянной мольбой, что Гермионе стало не по себе. — Но умоляю, будь начеку. Ты же знаешь, кто он такой. Люди вроде него не зовут прислугу для светских бесед.