Трофей Войны

— Я никуда не пойду. Её голос прозвучал до странного ровно и хлестко, хотя под грубой тканью униформы предательски дрожали колени. Дело было не в трусости перед ним — тем самым заносчивым, язвительным папенькиным сынком из Хогвартса, от которого сейчас, впрочем, не осталось и следа. Сейчас это был кто-то совершенно другой, пугающий и чужой. И бояться его действительно стоило. Животный, липкий ужас скручивал внутренности при одной мысли о том, зачем он мог потребовать её к себе ночью, один на один. После всех тех сальных, больных шепотков, которыми захлебывалась прислуга в коридорах, перед глазами вставала самая мерзкая, уничтожающая картина. Без палочки, изможденная, со стертыми в кровь руками — у неё не было ни единого шанса продержаться против него и минуты. Разница в росте и силе была фатальной; он мог заломать её одним небрежным движением. А мысль о насилии... мысль о том, что эти холодные, безжалостные руки прикоснутся к ней против её воли, была для Гермионы хуже любой Авады. Это было бы не просто болью — это стало бы полным уничтожением её сути, надругательством над её телом и гордостью, после которого она вряд ли смогла бы дышать.И всё же, слепая ярость на мгновение пересилила этот парализующий страх. Да кто он, черт возьми, такой? С какой стати он возомнил, что может дергать её за ниточки по ночам, словно одну из своих выдрессированных, скулящих шавок? Пусть она носит эти серые лохмотья, пусть формально числится бесправной пленницей этого проклятого склепа — в душе она всё ещё Гермиона Грейнджер. Она — Гриффиндорка, и она не станет покорно ползти к нему по первому щелчку пальцев. Обойдется. Малинка долго смотрела на неё. Во взгляде старой эльфийки странным образом смешались горькая, почти материнская гордость и щемящая, паническая тревога. — Мисс Гермиона... — едва слышно начала она, комкая в руках передник. — Он не имеет на это права, — отрезала девушка, упрямо вздернув подбородок и сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я ему не вещь. — Но ты его пленница, дитя, — эльфийка с тяжелым, надломленным вздохом опустила глаза в пол. — А значит, в этих стенах он имеет право абсолютно на всё.

***

Полчаса растянулись в мучительную, звенящую бесконечность. За ними, капля за каплей, проползли еще два. Никто не приходил. Каждый шорох в коридоре заставлял сердце Гермионы болезненно сжиматься и падать куда-то в район желудка. В какой-то момент, дотирая до блеска очередную столешницу, она почти убедила себя, что этот вызов был лишь изощренной психологической пыткой, больной шуткой скучающего садиста. Но когда за окнами сгустились тьма, а её собственное тело уже начало мелко дрожать от запредельной физической и нервной степени истощения, дверь кухни резко распахнулась. На пороге возник силуэт мужчины. Идеально выглаженная темно-зеленая ливрея с серебряным шитьем — цвета проклятого мэнора — резанула по глазам. — Грязнокровка, — бросил он, и её имя прозвучало в спертом воздухе кухни как щелчок хлыста. — К лорду Малфою. Немедленно. Воздух в помещении мгновенно стал вязким. Кухарки и служанки замерли, как по команде. Десятки пар глаз впились в Гермиону. В этих взглядах не было ни капли сочувствия — только хищное, жадное любопытство, густо замешанное на откровенном, грязном злорадстве. Они ждали спектакля. Ждали, когда эта непокорная «выскочка» согнется пополам и покорно поплетется за хозяином. Гермиона медленно вытерла влажные руки о передник. Спина выпрямилась сама собой, позвонок за позвонком, словно внутри нее внезапно натянулась стальная струна. Она опять сжала кулаки с такой сокрушительной силой, что ногти до боли впились в саднящую кожу ладоней, оставляя на ней полумесяцы следов. «Сейчас или никогда, — билась в висках лихорадочная, отчаянная мысль. — Если я сейчас просто опущу голову и пойду за ним, как побитая собака, я навсегда останусь для них пустым местом. Грязью под их подошвами. Я потеряю себя». Она подняла подбородок. Взгляд её карих глаз, обведенных глубокими тенями от недосыпа, встретился с холодными глазами слуги. — Передайте вашему лорду, — её голос, к её собственному удивлению, прозвучал абсолютно ровно, обжигая ледяным спокойствием, — что я не обязана являться по первому его зову. Я ему не игрушка. В кухне повисла такая мертвая, оглушающая тишина, что было слышно, как в камине потрескивают поленья. Кто-то из девчонок судорожно ахнул и прикрыл рот рукой. Старшая кухарка побелела. Слуга замер, его брови на секунду поползли вверх от искреннего, неверящего изумления — никто, никогда в этих стенах не смел так отвечать на приказы хозяина. Но он быстро взял себя в руки, и его лицо превратилось в каменную маску. — Это не приглашение на чай, — процедил он с убийственным высокомерием. — Это приказ. Внутри Гермионы бушевал настоящий шторм. Липкий, холодный страх ледяными когтями скребся под ребрами, крича ей, что она совершает самоубийство, что за такую дерзость её могут убить где-то в подземельях или отдать на растерзание Пожирателям. Но она душила этот страх, не давая ему ни малейшего шанса прорваться наружу, отразиться на её лице. «Я не рабыня. Я не безмолвная вещь, которую можно передвигать по доске. Я — Гермиона Джин Грейнджер». Она знала: сейчас, в этом локальном аду, даже самое крошечное, почти невидимое сопротивление имело колоссальный вес. Это был вопрос сохранения её рассудка. Вдруг она почувствовала легкое, почти невесомое прикосновение к грубой ткани своей юбки. Малинка. Эльфийка стояла совсем рядом, пряча глаза, но этим коротким, тайным жестом она словно передавала ей крупицу своей древней, молчаливой поддержки. Гермиона сделала глубокий вдох, наполняя легкие воздухом, пахнущим золой и страхом. — Я пойду, — произнесла она отчетливо, чеканя каждое слово в наступившей тишине. — Но только потому, что так решила я сама. Она отвернулась от раковины, вздернула подбородок ещё выше и решительно шагнула к выходу, мимо остолбеневшего слуги. Не позволяя себе ни единого взгляда назад. Не позволяя плечам опуститься. Каждый шаг давался так тяжело, словно к её ногам были привязаны свинцовые гири, а впереди её ждал эшафот. Но с каждым ударом каблуков о каменный пол, заглушающим стук её собственного заходящегося сердца, внутри разгоралась слепая, отчаянная решимость: «Я не сломаюсь. Никогда».

***

Коридоры мэнора казались вымершими, и эта неестественная, звенящая пустота давила на плечи тяжелее самих каменных сводов. Каждый шаг Гермионы гулким, предательским эхом отскакивал от стен. В этой мертвой тишине стук ее собственных каблуков казался оглушительным — словно мерный бой барабанов, ведущих приговоренную на плаху. Она шла, отчаянно пытаясь заставить свой разум замолчать.  Не думать. Не рисовать картины того, что ждет за этими тяжелыми дубовыми дверями. Иначе можно просто сойти с ума еще до того, как войдешь. Кабинет встретил её густым, удушливым полумраком и запахом старинного пергамента, смешанного с терпкой горечью дорогого огневиски. Он стоял у огромного стрельчатого окна, засунув одну руку в карманы идеально скроенных брюк из ткани, которая даже на первый взгляд выглядела непозволительно дорогой. Высокий, затянутый в безупречную черную мантию силуэт, почти сливающийся с чернильными тенями комнаты. В другой руке слабо поблескивал хрустальный бокал. — Ты заставила меня ждать, — его голос разрезал тишину без малейшего усилия. Тихий, абсолютно лишенный интонаций, но от этого пробирающий холодом до самых костей. Гермиона замерла у порога, словно наткнувшись на невидимую стену. Она стиснула челюсти так, что заболели виски, загоняя подступающий спазм животного ужаса глубоко внутрь. — Обычно, когда я отдаю приказ, он выполняется немедленно, — продолжил Малфой, даже не соизволив повернуть голову. В тишине кабинета звякнул кубик льда о стекло. — Но ты у нас, разумеется, исключение. Особенная. Несломленная грязнокровка с характером. Каждое слово сочилось ледяным, выверенным ядом. Гермиона почувствовала, как внутренности скручивает в тугой, болезненный узел. Ей до одури хотелось вжаться в спасительную дверь за спиной, исчезнуть, раствориться во мраке, но вместо этого она упрямо вздернула подбородок. — Если ты выдернул меня сюда посреди ночи только для того, чтобы поупражняться в унижениях... ты прекрасно справишься и без зрителей, — слова сорвались с пересохших губ. Они прозвучали твердо, с той самой гриффиндорской сталью, хотя внутри у нее всё срывалось в бездну. Звон льда в бокале мгновенно прекратился. Малфой медленно, пугающе лениво обернулся. Полумрак кабинета лег глубокими тенями на его бледное, заострившееся лицо, стирая последние человеческие черты и превращая его в идеальную, но абсолютно безжизненную мраморную маску. Она еще раз убедилась ,что от прежнего школьного задиры не осталось ни следа — сейчас на Гермиону смотрело нечто выпотрошенное, чужое и смертельно опасное. На его тонких губах дрогнула едва заметная, кривая усмешка. В ней не было ни веселья, ни даже злости — только холодное, предвкушающее превосходство, поймавшего бабочку под стеклянный колпак. И он шагнул к ней. Двигался плавно и почти бесшумно, с гипнотической грацией крупного хищника, который загоняет загнанную жертву в слепой угол и точно знает: бежать ей некуда. Пространство огромного кабинета вдруг начало стремительно сжиматься. Стены словно надвинулись на Гермиону, выкачивая из помещения весь кислород, делая воздух густым и неподъемным для легких. Каждый его мягкий, размеренный шаг глухо отдавался в напряженной, звенящей тишине.  Шаг. Еще шаг.  Этот звук бил прямо по её обнаженным нервам, сливаясь с бешеным, паническим стуком её собственного пульса. Для неё этот ритм превратился в неумолимый стук метронома, отсчитывающего секунды до исполнения жестокого приговора. Расстояние между ними безжалостно сокращалось, и с каждым ушедшим дюймом Гермиона физически чувствовала, как невидимая удавка липкого, животного ужаса затягивается на её шее всё туже, парализуя волю и намертво пригвождая ступни к полу. — Ты правда возомнила, что в твоем положении можно диктовать мне правила? — прошептал он. Он остановился непозволительно близко. Нарушая все личные границы, вторгаясь в её пространство. Гермиона физически ощутила исходящий от него холод, смешанный с запахом алкоголя и мяты. Он наклонился, почти касаясь холодными губами её виска, и его голос превратился в бархатистое, смертоносное шипение, от которого волоски на руках встали дыбом: — Ты дышишь здесь только потому, что этого захотел Темный Лорд. Но пока он занят своими делами, твоя жизнь, твоя боль и твоя судьба принадлежат мне. Только мне. И если я вдруг сочту тебя бесполезной... ты горько об этом пожалеешь. Гермиона перестала дышать. Её сковал первобытный, парализующий страх, стальными обручами сдавивший грудную клетку. Сердце колотилось так бешено, что казалось, вот-вот проломит ребра. Но она не отвела взгляд. Не отшатнулась. Ни один мускул на её лице не дрогнул, выдавая эту внутреннюю агонию. Она смотрела прямо в его пустые, серые глаза, превратившись в натянутую до предела струну. Он изучал её лицо еще секунду, словно пытаясь найти хоть крошечную трещину в её броне, а затем резко отстранился, разрушая напряжение. — А теперь пошла вон, — бросил он с брезгливым безразличием, отворачиваясь обратно к черному окну. — И в следующий раз не советую тянуть. Пока я еще добр.

***

Гораздо позже, уже под самое утро, Гермиона, с трудом переставляя налившиеся свинцом ноги, брела по лабиринту темных коридоров обратно в крыло для прислуги. Внезапно тишину поместья разорвал резкий звук. Сначала это был лишь едва уловимый, влажный шепот. Затем — приглушенный, тягучий женский стон, от которого у Гермионы по спине мгновенно поползли мурашки липкого отвращения. Она инстинктивно замерла, вжавшись в ледяную стену. В нескольких шагах от неё тяжелая дубовая дверь одной из гостевых спален оказалась приоткрыта. Узкая полоска теплого, золотистого света от камина падала прямо на темный паркет коридора. Разум кричал ей немедленно уйти, бежать отсюда, пока её не заметили, но какое-то болезненное, парализующее оцепенение заставило её повернуть голову.Увиденное ударило под дых, вышибая из легких жалкие остатки воздуха. Внутри, в полумраке комнаты, стоял Малфой. Наполовину расстегнутая белоснежная рубашка небрежно сползла с его широких, неестественно бледных плеч. К нему, жадно обвивая руками его шею, прижималась одна из служанок — девушка с копной растрепанных рыжих волос. Она запрокидывала голову, тихо, прерывисто смеялась и льнула к нему так исступленно, словно само право делить с ним этот сумрак было для неё высшим даром. Высшей, больной привилегией, ради которой она готова была стереть себя в порошок. Но Гермиону пробрал озноб не от вида этой извращенной близости. Её затрясло от того, как выглядел он. Малфой даже не пытался изобразить подобие страсти. На его лице не было ни тени улыбки, ни искры возбуждения или хотя бы банального плотского удовольствия. Ни-че-го. Он смотрел поверх плеча девушки, в пустоту перед собой, и его серые глаза были абсолютно мертвыми. Стеклянными. Вымороженными до самого дна. Он принимал ласки рыжей так же машинально и отстраненно, как каменная статуя принимает капли дождя. Гермиона судорожно, со всхлипом втянула в себя воздух и резко отшатнулась от щели в двери, словно обжигаясь. Её затошнило. Желчь подступила к самому горлу, обжигая пищевод кислым огнем. Она почти бегом бросилась прочь по коридору, не разбирая дороги в темноте. Жесткая кожа ботинок безжалостно терла мозоли на пятках, снова сдирая едва затянувшиеся раны до крови, но Гермиона почти не чувствовала этой боли — её заглушал грохот собственного пульса в ушах. «Монстр, — билось в её висках в такт каждому торопливому шагу. — Абсолютно пустой монстр». Он не был просто жестоким. Жестокость подразумевает хоть какие-то эмоции, пусть и темные. Но в нем не осталось ничего человеческого. Он был физически не способен чувствовать. И от этого осознания ледяной, первобытный ужас внутри Гермионы стал только глубже.

***

На следующий день этот кошмар повторился. Когда надзирательница снова рявкнула приказ немедленно явиться к хозяину, у Гермионы на мгновение потемнело в глазах от дурноты, а в животе скрутился тугой узел паники. Она переступила порог кабинета, чувствуя себя так, словно по собственной воле шагает в клетку к хищнику. Малфой сидел за своим массивным письменным столом из темного дерева. Он увлеченно перебирал какие-то пергаменты и даже не соизволил поднять головы на звук открывшейся двери. Тишина в кабинете была густой, давящей на барабанные перепонки — еще один изощренный, холодный способ показать ей её абсолютную ничтожность. Он заставлял её ждать его внимания. — Встань там, — небрежно бросил он, лениво взмахнув пером в сторону центрального ковра. Словно отдавал команду дрессированной собаке.Гермиона молча проглотила это унижение, сделав несколько неверных шагов вперед. В висках тяжелым, гулким набатом отдавался стук собственного заходящегося сердца.  «Не показывай страх. Только не страх, иначе он сожрет тебя заживо», — как мантру твердила она про себя, до побеления костяшек стискивая грубую ткань своей юбки. Наконец скрип пера стих. Малфой медленно поднял глаза. Его взгляд скользнул по ней — от растрепанных, потускневших волос до грубых, стоптанных туфель — с таким ледяным, препарирующим вниманием, от которого кожу стянуло морозом. Он рассматривал её не как человека, не как бывшую однокурсницу и даже не как врага. Так смотрят на найденную в грязи, переломанную механическую игрушку: с брезгливым любопытством и абсолютным, вымороженным равнодушием к её состоянию. — Ты наконец-то стала похожа на прислугу, Грейнджер, — лениво, с едва уловимой ядовитой усмешкой протянул он. — Это хорошо. Твоя упрямая, дурная гордость делала тебя уродливой. Пальцы Гермионы сами собой сжались в кулаки, ногти снова впились в незажившие ранки на ладонях.  Уродливой? Да моя гордость — это единственное чистое, что осталось в этом гниющем склепе!  Внутри неё вспыхнула дикая, обжигающая ярость, но она не проронила ни звука. Она намертво заперла слова за стиснутыми зубами, понимая, что любая истерика станет для него сладкой победой. — Но этого всё ещё недостаточно, — его голос неуловимо изменился, потяжелел, сбросив маску скуки. — Завтра на рассвете отправишься в оранжерею. Будешь работать с Филлипом. И я хочу, чтобы ты вычистила там каждый дюйм. На коленях. Он плавно поднялся из-за стола и направился к ней.От него исходила почти осязаемая, темная угроза, заставляющая все инстинкты Гермионы кричать об опасности. Ей хотелось отступить назад, но она заставила себя стоять на месте. — Знаешь, почему ты чувствуешь здесь такую беспомощность? — его тон внезапно стал почти ласковым, бархатным, и от этого контраста Гермиону физически замутило. — Здесь магия… притуплена. Я наложил особые чары на всю территорию мэнора. Ни одна грязнокровка, ни один пленник не способен сотворить здесь волшебство. Ни без палочки, ни шепотом, ни даже в собственных мыслях. — Он остановился в полушаге от неё, возвышаясь. — Я ведь знаю твой изворотливый нрав, Грейнджер. От твоего ненормального мозга можно ожидать любых фокусов. Поэтому я просто перерезал тебе крылья. Внезапно он протянул руку. Его длинные пальцы оказались неожиданно теплыми — почти горячими, что резко контрастировало с холодом, исходившим от его внешности. Они легко, почти невесомо коснулись её подбородка, заставляя поднять лицо. Гермиона вся напряглась. Её мышцы окаменели, а дыхание сбилось в горле от волны тошнотворного отторжения. Ей стоило титанических, нечеловеческих усилий не отшатнуться, не ударить по этой бледной руке, сбросив её с себя. Каждой клеточкой тела она чувствовала исходящий от него такой обжигающий мороз. Она заставила себя смотреть прямо в его пустые, ртутные омуты, стараясь вложить в этот взгляд всю свою ненависть. — Ты сломишься, Грейнджер, — прошептал он ей почти в самые губы, и в этом шепоте звучала абсолютная, железобетонная уверенность фанатика. — Рано или поздно. Здесь ломаются все. Даже самые сильные. Он убрал руку так же резко, как и прикоснулся, словно внезапно вспомнив, что может испачкаться. Круто развернулся, отрезая её от себя широкой спиной в идеальной мантии, и направился обратно к столу. Разговор был окончен. Он вынес ей приговор и потерял к ней интерес. Опять. Нет. Снова.

***

Гораздо позже, когда Гермиона наконец добралась до такого нужного ей спасительного уголка Малинки, её тело всё ещё сотрясала дрожь от пережитого нервного напряжения. Зубы стучали, а пальцы никак не могли перестать трястись. Эльфийка без лишних расспросов усадила её на табурет, бережно укутала вздрагивающие плечи в толстую, мягкую шаль и всунула в онемевшие, ледяные пальцы кружку с обжигающим травяным чаем. Но тепло не проникало внутрь. Холод угнездился слишком глубоко, пропитав сами кости. — Как всё прошло? — тихо, с затаенной тревогой спросила Малинка, вглядываясь в её бледное, осунувшееся лицо. — Я не сломаюсь, — прошептала Гермиона, невидящим взглядом уставившись в темную жидкость на дне кружки. Её губы двигались почти механически, повторяя эту фразу снова и снова, как последнюю спасительную мантру. — Я не сломаюсь. Никогда. Она твердила это без остановки с того самого момента, как ледяной, уверенный шепот Малфоя обжег ей ухо. Но сейчас, в этой тихой, безопасной полутьме, её гриффиндорская броня предательски дала трещину. Там, на самом дне её измученной души, куда Гермиона до одури боялась заглядывать, ядовитой змеей уже свернулся другой, чужой, вкрадчивый голос. Тот самый голос первобытного страха, который отравлял её сознание: «Он прав. Все ломаются. Плоть слаба, а разум не может вечно выносить эту изощренную пытку. Даже самые сильные рано или поздно превращаются в послушную пыль под их ногами». От этого липкого, парализующего сомнения к горлу снова подкатила тошнота. — Он — чудовище, — хрипло выдохнула Гермиона, словно пытаясь выплюнуть этот яд из легких, и только вздрогнула, поняв, что произнесла это вслух. Малинка тяжело, надломленно вздохнула и опустилась на лавку рядом с ней. — Возможно, — мягко, с пугающим спокойствием согласилась эльфийка, глядя на пляшущие блики от свечи. — Но кто знает ... Может быть, однажды именно ты станешь тем самым зеркалом, в котором это чудовище впервые сможет разглядеть свою собственную, давно потерянную человечность. Гермиона лишь крепче стиснула горячую кружку, до боли стискивая зубы. Слова эльфийки прозвучали для неё как бессмысленный, нелепый философский бред. Какая человечность? В этом подобии человека? Её мозг, выжатый досуха животным страхом, отчаянием и бесконечной усталостью, наотрез отказался обрабатывать эту информацию. Она пропустила эту возмутительную, сюрреалистичную мысль мимо ушей, чувствуя лишь одно — всепоглощающее, тяжелое желание провалиться в спасительное небытие сна без сновидений.