Трофей Войны

Утро обрушилось на неё ледяным сквозняком задолго до того, как за окнами забрезжил серый, болезненный рассвет.Январский мороз пробирал до самых костей. Натягивая на себя грубое серое платье и набрасывая на плечи тонкий, совершенно не греющий плащ, Гермиона физически ощущала, как тело сводит от холода.  «На коленях», — приговор Малфоя всё ещё пульсировал в висках ядовитым эхом, и от мысли о промерзшей земле внутри всё сжималось в ледяной комок. Но когда она переступила порог и вышла во двор, в лицо ударил резкий, колючий ветер. Он обжигал легкие, но был живым. Удивительно свежим, свободным от той давящей, пропитанной темной магией духоты, которая отравляла коридоры мэнора. На какую-то жалкую долю секунды Гермиона прикрыла глаза, позволяя себе сделать глубокий вдох, словно путник, вырвавшийся из удушливого склепа на волю. Филлип — высокий, патологически сутулый садовник с лицом, изрезанным глубокими морщинами, — уже ждал её у кованых ворот. Он кутался в плотную куртку и не удостоил её взглядом, лишь угрюмо мотнул головой в сторону заснеженной тропинки. — Шевели ногами. Работы много, а времени на сантименты нет. Они шли через задние дворы. Под ногами с сухим, безжалостным хрустом ломался жесткий наст. Гермиона покорно опустила голову, пряча посиневшее от холода лицо в воротник плаща, но сопротивляться окружающему пейзажу было выше её сил. Она подняла глаза, и дыхание невольно перехватило. Поместье спало, скованное безупречной, пугающей в своей мертвенности красотой. Перед ней расстилались широкие аллеи, укрытые нетронутым снежным саваном. Кусты роз превратились в причудливые, заледеневшие скульптуры — их черные, усыпанные шипами ветви торчали из-под снега, словно костлявые пальцы. Над ними возвышались мрачные, темно-изумрудные силуэты вечнозеленого тиса, а вода в многоярусных фонтанах застыла причудливыми каскадами мутного льда. В воздухе висел острый, звенящий запах мороза, хвои и увядания. Всё здесь было подчинено строгой, безжалостной зимней дисциплине.Под ребрами кольнуло что-то до одури болезненное. Тоска. В другой жизни — той, теплой, пахнущей пергаментом и сливочным пивом, — она бы с восторгом гриффиндорской всезнайки вспоминала лекции профессора Стебль о том, как магические растения переносят январскую спячку...  «Я скучаю по Хогвартсу. По гостиной, по жаркому огню в камине...» — мысль обожгла глаза непрошеными слезами, но она тут же их сморгнула, сжимая в карманах заледеневшие пальцы. — Стоять, — резко, без перехода бросил Филлип. Гермиона вздрогнула. Садовник обернулся, и изо рта его вырвалось облачко белого пара. — В оранжерее будет тяжело, — сухо констатировал он. — Магия держит там тепло для растений, но земля ледяная. Будешь полоть клумбы зимнего аконита. Если не выдержишь и рухнешь — будет только хуже. Я тебя поднимать не стану. Она молча кивнула, до солоноватого привкуса крови закусив губу.  «Я выдержу. Я отморожу колени до костей, но не доставлю ему удовольствия увидеть, как я ломаюсь». И тут её взгляд невольно зацепил скользящее движение сбоку.По усыпанной заледеневшим гравием дорожке приближалась женская фигура. В плотном, но изящном светло-голубом плаще, отороченном серебристым мехом, она казалась почти бесплотным призраком, плывущим сквозь зимнее утро. Белоснежные волосы, прозрачная, почти сливающаяся со снегом кожа. Это была хрупкая, выточенная изо льда и внутренней боли красота. Снежная королева в своем ледяном королевстве. Нарцисса Малфой. Филлип мгновенно вжал голову в плечи, отступил прямо в сугроб и уставился в снег, словно боялся одним своим дыханием осквернить воздух вокруг хозяйки. Гермиона застыла. Сердце забилось о ребра пойманной птицей. Леди Малфой остановилась в нескольких шагах. Несколько долгих, мучительных секунд она молча изучала девушку. В её светлых, пронзительно-холодных глазах не было фанатичной ненависти, которой постоянно плевалась Беллатриса. Только какая-то бездонная, выжигающая изнутри усталость. — Ты новенькая, — негромко произнесла Нарцисса. Её голос шелестел, как падающий снег, и в нем странным образом не было и следа аристократического высокомерия. — Да, — сухо ответила Гермиона, стараясь унять дрожь в плечах и держать спину ровно. — Как тебя зовут? Вопрос повис в морозном воздухе абсолютным абсурдом. Она прекрасно знала. Вся магическая Британия знала, кто сейчас заперт в подвалах этого дома. Гермиона чуть вздернула подбородок. — Гермиона. Гермиона Грейнджер. Взгляд Нарциссы медленно, почти осязаемо скользнул по фигуре девушки. Она смотрела на её неестественно худые плечи, дрожащие под тонкой тканью, на покрытые свежими ссадинами руки, посиневшие от январской стужи. В этом взгляде мелькнуло что-то неуловимое, похожее на... сочувствие? — Ты любишь сады? — внезапно спросила леди Малфой, обводя взглядом заледеневшие розовые кусты. Гермиона моргнула, окончательно сбитая с толку этой нелепой светской беседой посреди её личного ада. Но почему-то ответила искренне. Медленно кивнула: — Очень. Тонкие, бледные губы Нарциссы дрогнули. Это была даже не улыбка — лишь её невесомая, призрачная тень, исчезнувшая так же быстро, как и появилась. — Это хорошо, — тихо, почти шепотом произнесла она, глядя куда-то сквозь Гермиону на скованный льдом фонтан. — Здесь... нужно уметь любить то, что растет сквозь боль и холод. Только так оно способно пережить зиму. Слова ударили под дых своим скрытым, тяжелым двойным дном. О чем она говорит? О замерзших розах? О себе самой, вынужденной выживать в доме, полном убийц? Или... о собственном сыне, чью душу сковал безжалостный лед Тьмы? Нарцисса уже плавно отвернулась, собираясь продолжить свой путь, но вдруг замерла вполоборота. Её глаза встретились с карими глазами Гермионы — и в этот раз взгляд леди Малфой был острым, лишенным всякой туманности. — Помни, девочка: в этом доме красота всегда густо смешана с ядом. И зимняя стужа не убивает этот яд, а лишь консервирует его. — Она сделала крошечную паузу. — Будь осторожна. И, не проронив больше ни звука, легко и бесшумно растворилась за изгибом заснеженной аллеи, оставив Гермиону наедине с холодным утренним ветром и тревожно колотящимся сердцем.

***

Тело не просто ныло — оно кричало от боли. Колени, отмороженные за долгие часы стояния на промерзшей, твердой как камень земле, горели огнем, под обломанными ногтями намертво въелась черная ледяная грязь, а мышцы спины сводило болезненными, тянущими спазмами. Она рухнула на жесткий матрас, даже не найдя в себе сил стянуть испачканное платье, и свернулась в клубок, пытаясь согреться. Но, несмотря на убийственное, граничащее с обмороком истощение, спасительный сон не шел. Стоило ей закрыть глаза, как под веками с пугающей четкостью вспыхивали картины прошедшего утра: скованные льдом аллеи мэнора, покрытые инеем розовые кусты, острые заснеженные ветви, царапающие серое январское небо. Но ярче всего в памяти отпечатался хрупкий силуэт в голубом плаще. Нарцисса. «Она другая», — эта мысль пронзила сознание Гермионы с неожиданной, почти пугающей ясностью. В леди Малфой не было той животной жестокости Пожирателей. Не было в ней и брезгливой, высокомерной надменности Люциуса. И, что самое главное, в ней не было этого вымороженного, садистского равнодушия, которым теперь дышал Драко. Когда Нарцисса смотрела на неё, в её прозрачных глазах плескалась лишь глухая, отчаянная печаль. И усталость — такая бездонная, древняя усталость, словно эта женщина несла на своих тонких плечах тяжесть всего этого проклятого, гниющего изнутри особняка. В звенящей тишине темной комнаты странные слова аристократки продолжали кружить в голове, как навязчивое, неразрешимое заклинание: «Нужно уметь любить то, что растёт сквозь боль и холод».  «Красота всегда густо смешана с ядом». Что она пыталась сказать? Было ли это завуалированным предупреждением? Или неожиданной, горькой исповедью сломленной матери? Гермиона до боли сдавила виски грязными, дрожащими пальцами. Этот дом медленно сводил её с ума, заставляя искать скрытые смыслы в каждом брошенном взгляде.Она лежала в абсолютной темноте, глядя в невидимый потолок, и одними губами, беззвучно шептала в пустоту, отчаянно цепляясь за эти слова, как за спасательный круг: — Я не сломаюсь... Я не имею права стать такой, как они. Я должна остаться собой. Ради Гарри. Ради Рона. Ради всех тех, кто верит в меня... и тех, кто когда-то верил, пока нас не разлучили. В горле встал жесткий, колючий ком, глаза защипало. Но сквозь эту горечь в измученное, заледеневшее сердце вдруг просочилось странное, крошечное тепло. Несмелая искра. Осознание того, что здесь, в самом эпицентре мрака, яда и абсолютного зла, есть хотя бы один человек, который, возможно, не видит в ней лишь кусок грязи. Тот, кто, наверное, не желает ей мучительной смерти. Наверное. Но Гермиона тут же судорожно вдохнула и безжалостно, жестоко раздавила эту искру внутри себя. Ей нельзя расслабляться. Нельзя обманываться иллюзиями. Поверить кому-то в стенах мэнора — значит добровольно подставить горло под нож. Здесь никому нельзя доверять. Никому и никогда.

***

Физически работа в зимней оранжерее была невыносимой, выматывающей до предела. Её колени непрерывно горели огнем от жесткой, промерзшей земли, кожа на пальцах снова трескалась и кровоточила от возни с корнями, а тело ломило так, словно каждый сустав превратился в ржавый механизм. Но по сравнению с удушливым воздухом кухни, пропитанным тяжелыми, застоявшимися запахами, этот стеклянный купол казался настоящим спасением. Здесь Гермиона могла дышать. Чистый, влажный воздух, едва уловимо пахнущий морозом и мокрой глиной, наполнял легкие, вытесняя из них липкий страх. Растения не отдавали приказов и не унижали. Они просто безмолвно тянулись к скудному зимнему солнцу, упрямо цепляясь за жизнь. И когда Гермиона зарывалась саднящими руками в сырую почву, эта первобытная, живая прохлада чудесным образом вытягивала из неё яд отчаяния, заземляя и успокаивая воспаленный разум. Филлип почти не разговаривал с ней, лишь изредка хмуро указывая жестами, где нужно прополоть зимний аконит, а где — отмыть от налета старые керамические горшки. Эта тишина была благословением. Дни начали сливаться в однообразный, тягучий туман. Время словно растворилось в терпком запахе земли и тихом шелесте листьев. Но как только физическая боль немного отступала, её разум начинал безжалостно терзать один и тот же кровоточащий вопрос: Где Гарри? Где Рон? Живы ли они вообще, или она осталась совершенно одна в этом персональном аду? Её отчаянные попытки раздобыть хоть крупицу информации в доме генерала Пожирателей с треском провалились. Она до сих пор даже не нашла библиотеку — что было абсурдом для такого древнего поместья, где книжные полки всегда были главной гордостью рода. Вместо сводок с фронта она слышала лишь грязные шепотки прислуги о ночных похождениях младшего Малфоя. Где сейчас Волан-де-Морт? Что с остатками Ордена? Кто побеждает в этой мясорубке? После падения Министерства они так долго скитались по лесам, отрезанные от мира, что теперь она не знала абсолютно ничего. Сколько союзников уже мертво? Магия внутри неё молчала — заклятие притупления, о котором говорил Малфой, работало безукоризненно. Ни единого стихийного всплеска, ни единой искры. Гермиона оказалась в глухом, беспросветном тупике и ненавидела это чувство собственного бессилия. Она давно сбилась со счета, сколько дней провела в плену, и эта потеря во времени путала мысли еще сильнее. Иногда, когда её истерзанные пальцы бессильно опускались на мокрую почву, она закрывала глаза и кристально ясно видела их лица. Гарри — напряженного, упрямого, с вечной морщинкой между бровей. Рона — с его неловкой, спасительной улыбкой и огромным, добрым сердцем. Она их подвела. Из-за неё они попались. Из-за неё и этих проклятых, непонятных снов, которые завели их в ловушку... И где они теперь? В каких пыточных камерах? Гермиона с силой сжала в кулаке холодный ком земли. Боль от содранной кожи прострелила кисть, но эта боль была почти приятной — она казалась заслуженным наказанием. Малой платой за её вину. Но именно в такие моменты, на самом дне отчаяния, когда хотелось просто рухнуть в эту грязную землю и больше никогда не открывать глаз, глубоко внутри неё что-то вздрагивало. Что-то абсолютно чуждое, но в то же время пугающе родное. Какое-то пульсирующее, живое. Это не было магией. Нет. Гермиона нутром чувствовала разницу.Это было похоже на невидимый, пылающий стержень, который категорически отказывался ломаться. Словно какая-то древняя, неведомая сила заботливо обволакивала её разум, оберегая его от окончательного безумия и падения в бездну. И тогда вопросы вспыхивали с новой силой: Почему Волан-де-Морт, будучи самым лучшим легилиментом столетия, до сих пор не выпотрошил их воспоминания? Почему он не узнал о крестражах в тот самый день, когда их схватили? Память снова и снова возвращала её к загадочным словам Хранителя.  Что это за сила внутри неё? Откуда она взялась? Иногда ей казалось, что ответы находятся буквально на расстоянии вытянутой руки. Но стоило Гермионе попытаться ухватиться за эту нить, как мысль истончалась и ускользала, рассеиваясь, словно морозный дым между кровоточащими пальцами.  

***

  Один из дней выдался по-настоящему адским. К вечеру оранжерея наполнилась густым, сизым туманом от перепада температур. Влажный воздух стал тяжелым, почти невыносимым для дыхания. Гермиона работала у дальней клумбы, где цвели ядовитые черные тюльпаны. Их глянцевые, будто отлитые из обсидиана лепестки источали дурманящий, сладковато-гнилостный аромат, от которого кружилась голова. В какой-то момент мир перед глазами внезапно накренился. Мышцы спины свело судорогой, и тело просто сдалось — словно кто-то безжалостно перерезал нити, на которых держалась измученная марионетка. Она рухнула на промерзшую землю, больно ударившись коленями о край каменной клумбы. Из груди вырвался хриплый, сдавленный стон. — Вставай, — раздался сверху бесстрастный, холодный голос Филлипа. Она судорожно вцепилась исцарапанными пальцами в край грязного вазона, пытаясь заставить себя подняться. Ноги дрожали мелкой, предательской дрожью. Тело больше ей не принадлежало; оно было выжато до последней капли, превратившись в свинцовый, неподъемный груз.  «Я не могу. Я просто больше не могу», — в отчаянии забилась мысль, пока Гермиона ловила ртом влажный воздух оранжереи. И именно в ту секунду, когда она готова была окончательно смириться со своим падением, это произошло снова. Где-то глубоко внутри, под слоями боли и смертельной усталости, вспыхнула искра. Это не было похоже на привычный щелчок волшебства. Никакого электрического покалывания на кончиках пальцев, которое могла бы засечь охранная магия поместья. Нет. Это было густое, почти обжигающее. Оно стремительной волной хлынуло по венам, разгоняя ледяной холод, заполняя каждую клеточку тела. Словно невидимый, но прочный стальной стержень внезапно поддержал её изнутри, не давая сломаться. Гермиона резко, со свистом втянула воздух сквозь стиснутые зубы и... поднялась.Она выпрямилась, чувствуя, как эта чужая, но пугающе родная сила держит её на ногах, пульсируя в такт сердцу. Садовник нахмурил густые брови, его тяжелый взгляд подозрительно скользнул по её лицу, выискивая причину этой внезапной метаморфозы. Он явно почувствовал что-то неестественное в том, как легко она встала после полного коллапса, но так ничего и не сказал, лишь угрюмо отвернувшись к своим саженцам.

***

Поздно ночью, спрятавшись привычно у Малинки, Гермиона лежала с открытыми глазами. Сон категорически отказывался приходить. — Ты держишься, мисс Гермиона, — тихо шептала Малинка, сидя на краю узкой лежанки. Её узловатые, шершавые пальцы бережно и успокаивающе перебирали спутанные, жесткие от пыли волосы Гермионы. — Ты гораздо сильнее, чем сама о себе думаешь. Гермиона слабо, вымученно улыбнулась сквозь наваливающуюся сонную истому. Слова эльфийки были добрыми, но они не отражали и доли того, что на самом деле происходило. «Дело не в моей силе воли, — стучало в висках. — Дело в том, что внутри меня». Она смотрела в темный потолок каморки, и в её сознании, пугающе ясно и неотвратимо, зрело абсолютное понимание. Что-то изменилось. Защитные барьеры мэнора должны были подавить любую магию. Малфой был в этом уверен. Волан-де-Морт был в этом уверен. Но эта древняя, спящая сила внутри неё плевать хотела на их заклятия. Она просыпалась. Медленно, по капле, реагируя на её отчаяние и боль. И это неведомое «что-то» вызывало липкий страх. Что это за энергия? Откуда она взялась? Сможет ли она ей управлять, когда придет время? Гермиона прикрыла глаза, вслушиваясь в биение собственного сердца. Она поняла одно: эта дремлющая внутри искра может однажды стать её единственным, спасительным билетом из этого ада. Или... её самым страшным, окончательным проклятием, которое выжжет её изнутри дотла.

***

Ночи в Мэноре были хуже дневной пытки. Днем она могла спрятаться за монотонной работой, за физической болью, за спасительной злостью. Но ночью, когда её воспаленный, истощенный мозг оставался беззащитным, начинался настоящий, ничем не контролируемый ад. Засыпать было страшно. Сон окончательно перестал быть убежищем — он превратился в жестокую ловушку. Стоило Гермионе только закрыть глаза и провалиться в короткое, рваное забытье, как она снова и снова оказывалась там. Бескрайнее, выжженное поле, утопающее в густом, почти осязаемом тумане. Этот туман не был обычным природным явлением — он пах сырой, перекопанной землей, пеплом и чем-то неуловимо-металлическим. Кровью. Он клубился вокруг её ног, тяжелый и холодный, как могильный саван. А потом из этой безликой, серой мглы начинали звучать голоса. Знакомые. Родные до болезненного спазма под ребрами. «Гермиона!..» — эхом катился голос Гарри. И от этого звука хотелось выть. В его крике не было привычной лидерской уверенности или храбрости — только чистая, сдирающая кожу мольба, надрыв человека, который больше не может терпеть боль. «Гермиона, сюда! Пожалуйста!» — вторил ему Рон. И этот панический, животный страх в голосе всегда такого теплого, смешливого Рона бил сильнее любого физического удара. Она рвалась вперед. Бежала так, что в груди все горело, спотыкалась о невидимые, скрюченные, как пальцы мертвецов, корни. Она падала, разбивая колени и ладони в кровь, но тут же вскакивала, ослепленная паникой и отчаянием.  «Я здесь! Я иду, держитесь!» — пыталась кричать она, но туман сжирал звуки. С каждым её шагом тьма впереди сгущалась. Она переставала быть просто темнотой, превращаясь в живое, пульсирующее существо, которое тянуло к ней свои щупальца, обвивало лодыжки, засасывало в ледяную трясину, не давая сдвинуться с места. Сквозь этот ураган мрака то и дело, как вспышки молний, мелькали лица. Бледные, осунувшиеся, истерзанные лица тех, кого она знала. Однокурсники, члены Ордена... Их черты искажались, превращаясь в жуткие маски. Они не говорили ни слова, но их пустые, запавшие глаза кричали: «Это ты виновата. Ты нас подвела. Из-за тебя мы здесь». — Вы живы?! — срывая голос, в исступлении вопила Гермиона в непроглядную пустоту, захлебываясь собственными слезами. — Гарри! Рон! Умоляю, скажите, что вы живы! Но ответом ей всегда была лишь мертвая, оглушающая тишина. Тишина, которая высасывала душу и убивала вернее любой Авады. Тишина, констатирующая конец всего.Она выныривала из этого кошмара резким, судорожным рывком, словно утопающий, которому на секунду позволили глотнуть воздуха. Глаза в панике распахивались, натыкаясь на спасительную темноту комнаты. Сердце билось о ребра так неистово, что казалось, вот-вот проломит грудную клетку. Гермиона садилась на кровати, сотрясаясь от крупной, неконтролируемой дрожи, покрытая ледяным потом. Она до боли, до синяков впивалась пальцами в собственные плечи и судорожно зажимала рот ладонью, чтобы не завыть в голос и не выдать свой уничтожающий ужас патрулирующим коридоры Пожирателям.

***

  Тяжелая дверь оранжереи скрипнула, впуская внутрь клуб морозного пара. Гермиона замерла, не отрывая стертых в кровь рук от земли. Малфой. Филлип, секунду назад хмуро перебиравший черенки, мгновенно окаменел, вжал голову в плечи и торопливо отступил на несколько шагов, словно пытаясь слиться со стеной. Драко стоял, небрежно, по-хозяйски привалившись плечом к дверному косяку. На нем была безупречная темная мантия, контрастирующая с сырой грязью теплицы. Его холодные, ртутные глаза неотрывно, препарирующе следили за ней. — За мной, — бросил он. Коротко. Как собаку. Гермиона медленно выпрямилась. Колени прострелило болью, но она заставила себя встать ровно. — Приказы будешь отдавать своим ручным Псам или запуганным девчонкам, — слова сорвались с губ раньше, чем разум успел их затормозить. Она упрямо вздернула подбородок. — Они-то, наверное, счастливы, когда ты удостаиваешь их хоть какими-то звуками. Малфой замер. А затем вдруг запрокинул голову и тихо, надтреснуто рассмеялся. В этом смехе не было ни грамма веселья — от него по коже пополз липкий мороз. Через секунду его лицо снова превратилось в бесстрастную мраморную маску, но глаза опасно, хищно заблестели в кровавых лучах заходящего январского солнца. Стоящий позади Гермионы Филлип судорожно, почти со всхлипом сглотнул. Воздух в оранжерее внезапно стал густым и удушливым — казалось, делить сейчас кислород с хозяином мэнора было физически смертельно опасно. — Пошел вон, — процедил Малфой. Он даже не повернул головы в сторону садовника, его взгляд, как прицел, был намертво зафиксирован на Гермионе. Филлип испарился в ту же секунду, бесшумно выскользнув в сад. — Грязнокровка Грейнджер, — лениво, с наслаждением растягивая гласные, продолжил Драко, плавно отрываясь от косяка. — Как погляжу, так и не научилась держать свой грязный язык за зубами. Какая наглость — хамить своим господам. Ты забыла свое место? Или мне нужно выжечь это напоминание на твоей коже? — Я не вижу здесь ни одного господина, — Гермиону уже несло на скалы. Инстинкт самосохранения отключился, уступив место слепой, жгучей ненависти. — Вижу лишь жалкое пресмыкающееся существо, готовое вылизывать голые, мертвые пятки своему безносому ублюдку. Малфой криво усмехнулся и сделал первый, мягкий шаг в её сторону. — Ты играешь в очень опасную игру, грязнокровка. И поверь, она закончится гораздо раньше, чем ты успеешь сделать следующий вдох. — Мне нравится, как ты из кожи вон лезешь, пытаясь казаться страшным, — выплюнула она, не отступая ни на миллиметр. — Но запомни: у каждого хищника наступает день, когда он сам становится добычей. Ты понятия не имеешь, через что я прошла. И если я решила бороться — ты меня не остановишь. Ни ты, ни твой поехавший хозяин, которого и живым-то назвать сложно! А ты... — она почти задыхалась от собственной ярости, — ты всё детство кичился своей «кристально чистой» кровью, а теперь ползаешь у ног жалкого полукров... Вспышка. Звука пощечины она даже не услышала. Голова резко, до хруста в шейных позвонках мотнулась в сторону. Перед глазами взорвались белые искры, а во рту мгновенно разлился густой, горячий вкус железа — её собственные зубы глубоко пронзили внутреннюю сторону щеки. Гермиона потеряла равновесие, мир накренился, но она даже не успела инстинктивно вскинуть ладонь к пылающему лицу. — Ты слишком много открываешь свой грязный рот, — прошипел Малфой прямо ей в ухо. Рывок — и его длинные пальцы стальной хваткой сомкнулись на её горле. Он сжал руку с такой нечеловеческой силой, что из легких Гермионы со свистом выбило остатки кислорода. Он оторвал её от земли, заставляя судорожно захрипеть. Кровь с бешеным грохотом ударила в виски. Липкий, первобытный ужас асфиксии затопил сознание. — Ну и где теперь твоя хваленая гриффиндорская отвага, сука? — выплюнул он ей в лицо. Его дыхание обжигало, а лицо исказилось. Исчезла аристократическая холодность, исчезла надменность — перед ней был загнанный, обезумевший зверь, готовый рвать зубами. Гермиона забилась в его хватке, как пойманная птица. Легкие горели огнем, требуя воздуха. Она яростно замахала руками, пытаясь вцепиться грязными, обломанными ногтями в его глаза, расцарапать это безупречное, перекошенное яростью лицо. Но слабость брала свое — пальцы лишь бессильно царапали жесткую ткань его мантии. В глазах начало стремительно темнеть. Он перехватил её удобнее и занес вторую руку для удара, который мог стать фатальным. Бах! Стук распахнувшейся дубовой двери прозвучал как пистолетный выстрел. — Драко! — голос, сорвавшийся на испуганный, пронзительный крик, разрезал повисшую в оранжерее смерть. Малфой вздрогнул, словно его окатили ледяной водой. Хватка на горле мгновенно разжалась. Гермиона рухнула на колени прямо в сырую землю, судорожно, с хриплым кашлем заглатывая спасительный воздух. Она вцепилась руками в собственное горло, чувствуя, как на коже уже расцветают синяки. Нарцисса Малфой стояла на пороге. Бледнее, чем обычно, с расширенными от ужаса глазами она смотрела на эту сцену. — Оставь её! — повторила мать. Драко тяжело дышал. Он медленно опустил занесенную руку, крепко зажмурился на секунду, а когда открыл глаза — зверя больше не было. Остался лишь напряженный, жесткий юноша. Он медленно повернулся к матери, даже не взглянув на скорчившуюся у его ног девушку. — С чем пожаловала, мама? — его голос был пугающе ровным, но в нем все еще вибрировала нерастраченная ярость. — В такой поздний час. — Отойди от неё. Мне нужно поговорить, — строго сказала Нарцисса. Она попыталась заглянуть за его широкую спину, чтобы оценить нанесенный ущерб, но Драко упрямо стоял каменной скалой, загораживая Гермиону. — Ма... — предупреждающе начал он. — Я сказала, иди. У тебя куча работы, — отрезала миссис Малфой тоном, не терпящим абсолютно никаких возражений. Драко бросил на мать тяжелый, темный взгляд. Желваки на его острых скулах дрогнули. Он коротко, дергано кивнул и, резко развернувшись, вышел прочь, обдав Гермиону волной ледяного воздуха от взметнувшейся мантии. Дверь за ним захлопнулась.Нарцисса быстро подошла к Гермионе, которая всё ещё не могла восстановить дыхание, опираясь руками о землю. Женщина присела рядом и внимательно, с болезненной тревогой всмотрелась в её лицо. Взгляд аристократки задержался на разбитой губе, по которой тонкой змейкой стекала кровь, и на багровых, наливающихся следах от мужских пальцев на тонкой шее. В её выцветших голубых глазах промелькнуло нечто глубокое, щемящее. Гермиона, сквозь пелену слез, выступивших от удушья, не могла понять — была ли это вина, горечь или отголоски её собственной, тайной боли. Нарцисса медленно, почти неуловимым движением достала свою изящную волшебную палочку. Прежде чем Гермиона успела испуганно отшатнуться, теплый свет сорвался с кончика древесины и мягко коснулся её кожи. Боль от пощечины мгновенно растворилась. Пульсация в горле стихла, а металлический привкус крови во рту исчез, словно всего этого кошмара не было и в помине. Затем Нарцисса нежно коснулась кончиками пальцев её ледяной руки, испачканной землей, словно боялась причинить ещё больше боли. Когда девушка в шоке подняла на неё глаза, леди Малфой лишь едва заметно кивнула в сторону выхода. Они шли по расчищенным каменным дорожкам зимнего сада в абсолютном молчании. Кроваво-красное вечернее солнце медленно тонуло за высокими, скованными льдом деревьями. Сад был погружен в глубокий январский сон. Замерзшие кусты блестели в лучах заката, а застывшие ручьи казались вырезанными из мутного серебра. В этом месте, насквозь пропитанном пытками и смертью, зима создавала иллюзию пугающей, хрустальной чистоты. Внезапно Нарцисса остановилась. Она повернулась к Гермионе и долго, пронзительно смотрела на неё. — Гермиона... — её шепот почти слился с морозным ветром. Девушка лишь коротко кивнула, не доверяя собственным связкам.Леди Малфой сделала шаг навстречу. Её рука поднялась и, в пугающе материнском, бережном жесте, заправила за ухо Гермионы грязную, выбившуюся прядь волос. — Ты сильная. Я вижу это, — тихо произнесла Нарцисса. В её голосе звучала не похвала, а горькая констатация факта. — Но запомни: иногда истинная сила кроется не в магии. И не в брошенном в лицо вызове. Настоящая сила — это... продолжать жить дальше. Даже тогда, когда каждая клетка твоего тела умоляет тебя сдаться. Гермиона стояла, широко распахнув глаза. Услышать такое от матери своего мучителя, от жены верного соратника Темного Лорда было за гранью реальности.Нарцисса грустно, едва заметно улыбнулась. Её глаза подозрительно заблестели в сумерках. — Мой сын... он тоже слишком многое потерял. Самого себя. Свою душу. — Она глубоко, прерывисто вздохнула. — Знаешь, иногда я думаю, что именно те, кто способен остаться человеком в самом эпицентре ада — и есть самые настоящие победители. Она посмотрела на Гермиону так, словно на кончике языка вертелось что-то еще, что-то невероятно важное. Но она лишь покачала головой и сделала шаг назад, отстраняясь. — Береги себя, Гермиона. И... — голос Нарциссы дрогнул и сорвался на едва слышный шепот. — Может быть, когда-нибудь, если ты выживешь, ты найдешь в себе силы простить меня за то, что делает мой сын. Мне так жаль. Ему нет оправдания. Я уже почти не узнаю в этом жестоком мужчине того светлого мальчика, которым он когда-то был. Она развернулась, подхватила подол своей мантии и, не оборачиваясь, растворилась в сгущающихся синих тенях зимнего сада. Оставив Гермиону одну, стоять посреди льда с гулко бьющимся сердцем и абсолютным хаосом в голове.

***

    Гермиона долго не могла заставить себя сдвинуться с места. Морозный ветер забирался под тонкую ткань плаща, но она не чувствовала холода. Её грудную клетку распирало странное, доводящее до головокружения чувство — невозможная смесь пульсирующей боли, шока и какой-то светлой, щемящей печали. Она поднесла дрожащие пальцы к щеке, словно пытаясь удержать на коже остатки того невесомого, исцеляющего тепла. «Она добрая ко мне. Ко мне — к грязнокровке, к врагу...» — эта мысль казалась полным абсурдом, системным сбоем в жестокой логике войны. Но это было правдой. Нарцисса Малфой оказалась единственным живым лучом света в этом мертвом, промерзшем насквозь мэноре. Гермиона вспомнила тот вечер, когда случайно уловила обрывок разговора леди Малфой с мужем. Даже тогда, сквозь ледяной фасад аристократки, прорывались скрытое сочувствие и робкая, отчаянная надежда на спасение. И сейчас, стоя в зимних сумерках, Гермиона вдруг физически ощутила: здесь не всё потеряно. Этот дом не состоит из одной лишь беспросветной, гниющей тьмы. Но стоило ей сделать вдох, как грудь сдавило фантомной болью.Иллюзия разбилась. Перед внутренним взором мгновенно вспыхнула перекошенная от ярости маска генерала. Его безумные, ртутные глаза. В этот раз ледяные пальцы, безжалостно смыкающиеся на её горле, выдавливающие из неё жизнь. Если бы не его мать. Если бы дубовая дверь не распахнулась в ту самую, критическую долю секунды... этот больной ублюдок ударил бы её снова. Он бы свернул ей шею прямо там, в грязи оранжереи. И ничего бы не почувствовал. Гермиона с такой силой стиснула челюсти, что скрипнули зубы. Паника, еще минуту назад парализовавшая тело, стремительно выгорала, уступая место чистой, концентрированной ярости. Ядреной, обжигающей вены ненависти. Ненавижу. Это чувство было спасительным. Оно согревало лучше огня. Ненавижу до дрожи. Ты еще ответишь за это, Малфой. Клянусь своей магией, ты захлебнешься своей жестокостью. За всё.

***

В подвальной столовой для прислуги стоял привычный, давящий гул. Пахло дешевой похлебкой, кислым элем и немытыми телами. Гермиона сидела в самом темном углу за длинным деревянным столом, бездумно возя деревянной ложкой по дну миски. Она была слишком измотана, чтобы есть, и слишком взвинчена, чтобы спать. Она уже почти отключилась от окружающей реальности, погрузившись в свои мысли, когда до её слуха донесся взрыв женского хохота с соседней скамьи. — ...и тогда мисс Пэнси сегодня опять устроила форменную истерику! — заливалась смехом, сплетничали служанки. — Опять из-за мистера Блейза и мистера Теодора. Вы бы видели её лицо! — Да ты что? А что стряслось на этот раз? — с жадным любопытством перебивали они друг друга. Гермиона замерла. Ложка со стуком выпала из её ослабевших пальцев. Дыхание перехватило. Эти имена прозвучали в спертом воздухе столовой как раскат грома, эхом отскакивая от стенок её черепа. Пэнси Паркинсон. Блейз Забини. Теодор Нотт. Внутри всё похолодело. Гриффиндорский мозг, спавший до этого момента под тяжестью усталости, мгновенно включился, сопоставляя факты. Они здесь. Её бывшие однокурсники, слизеринская элита, юные Пожиратели Смерти... Они не просто где-то воюют — они находятся прямо здесь, в этих самых стенах. Бродят по тем же коридорам. Дышат тем же воздухом. Она сглотнула вязкую слюну, чувствуя, как по спине ползет липкий холодок. Это знание было чудовищно пугающим — количество её прямых врагов в мэноре только что возросло в геометрической прогрессии. Но в то же время...родилась острая, колючая интрига. Там, где есть группа подростков с раздутым эго, всегда есть слабости. Эмоции. Конфликты. А значит — есть информация, которой она сможет воспользоваться.