Одержимость Гым Сон Джэ или, блять... подождите, что?

      Расширенные глаза от шокированного состояние зреют в неверие, смятении.       Зрачки — чужие, обдолбанные. Увеличиваются в одно мгновение, как только натыкаются на объект собственного вожделения — щенячьи глаза.       Лохматые волосы, ровно сидящие очки чуть ниже переносицы, рваное и спёртое дыхание — Сон Джэ.       Вваливается в несвою квартиру пьяный в хламину, — и по всей видимости не только пьяный, — сразу же облокотившись на ближайшую стенку с сигаретой во рту и, прикрыв глаза, с наслаждением затягивается.       Выдыхает облако затянутое мглой и неровно дышит — прерывисто и затруднительно, так тяжело, словно бежал долго, не останавливаясь. Но нет. Все органы пропитаны проклятым куревом: лёгкие испачканы в грязи пепла, от чего Сон Джэ практически начинает сопеть, но продолжает окружать всё вокруг диким смрадом — таким, что аж сам Ши Ин давится испорченным дурманным воздухом.       Упоролся очкастый хер знает чем — как ёбнуло в голову, так въёб и не проходит.       Накуренный Сон Джэ, наклонив голову в бок, расплывчато и многозначительно зреет на щенячьи глаза, умиляется с них в своей голове, и, ничего не говоря, — видимо даже и не собирается, — сняв обувь с трудом, подошёл, шатаясь, к ближайшему окну, оставляя после себя горький чад от сигарет.       Форточка сразу открывается на распашку, парень облокачивается на нижнюю часть окошка, и с ухмылкой на лице потягивает сигарету.       Ши Ин, конечно, от такой наглости слегка шокирован, но не комментирует происходящее.       Молчание длится будто вечность, потому Ынчановец ждёт объяснений или хоть каких-нибудь слов, глядя на хулигана практически равнодушно, с нотой мелкого удивления.       Но, видимо, пока один не заговорит, другой не начнёт.       — Зачем ты пришёл? — У Ши Ина почти получилось сделать вид, что его не охватывает волнение и мелкая дрожь.       Он хочет услышать хотя бы пару объяснений, потому что последний звонок с Сон Джэ, состоявшийся поздней ночью — был две недели назад. Опять.       Очкастый пропал с радаров, оставляя после себя осадок томительной пыли, что оседала на языке горечью. Ни сплюнуть, ни проглотить не получалось.       Ши Ин, сбросив с себя всю гордость, звонил хулигану всего раз. Или несколько. Какая разница? Если ни на один звонок тот не брал трубки.       Ждал-ждал. Опять ждал.       Чёртовое ожидание засело в груди огорчающим уколом.       Ши Ин занимался, отвлекаясь от всего, своими делами — учёбой. Жил он один, поэтому лишние разговоры не мешали ему учиться.       И в один из таких меланхоличных дней случилось чудо — Сон Джэ появился на пороге квартиры Ши Ина поздно ночью. Время доходило двенадцатого ночи.       Последний аж подпрыгнул, когда издались удары в дверь — громкие, неадекватные.       Увидев в дверном глазке очкастого парня, у Ынчановца округлились глаза от растерянного изумления.       И что теперь? Впустил пьяного, стоит в его комнате ушатанный Гым Сон Джэ, с блаженством на своей морде докуривает сигарету безмолвно и говорить, по видимости, не собирается.       Конечно, Ши Ин может постоять, подождать, посмотреть — то ещё зрелище: наблюдать за полу-пьяным и полу-обдолбанным хер знает чем, Сон Джэ, кой, — словно зашёл в квартиру только для этого, — умиротворённо курит, сбивая пальцем лишний пепел с курева.       А он вообще может без сигареты хотя бы пару часов прожить? Или хотя бы минут двадцать?       — Так зачем ты пришёл? — Всё никак не угомонится Ши Ин, задаёт повторный вопрос и оглядывает нехилую облегающую ветровкой спину очкастого.       Хулиган, сладко затянувшись, безмятежно выдохнул дым и дерзко выкинул сигарету, щёлкнув пальцами; закрыл окно и плавно развернулся к Ынчановцу. Все его движения были неторопливые и тягучие — словно ленивые, почти аккуратные.       Как у волка, который медленно надвигается на свою жертву. Вот-вот и нападёт, дабы растерзать в клочья.       А пасть то уже открыта.       Безумные глаза обыденно пьяно блестели, но не так, как повседневно: расширенные зрачки сверкали безнравственной грубостью и бесстыдной похотью.       Сон Джэ вяло, неспешно подбирается к Ынчановцу. Практически пугает — хотя недавно нетрезво шатался.       Волнующий страх проходится молнией по позвоночнику, врезаясь в сердце. Ши Ин расширенными глазами глядит на хулигана, и, сам того не замечая, отходит назад. Тревога заставляет покрыться холодными мурашками, пробирая до дрожи.       Шаг. Парень опускает голову и жадно исподлобья наблюдает за щенячьими глазами. Следит.       Ещё шаг.       Изучает, разглядывает.       Ши Ин не знает как поступать с укуренным чем-то Сон Джэ и безопасно ли дальше вообще что-то говорить. Опасность зашкаливает, проходится бьющимся молотком в голове, заставляя нервный ком собраться в низу живота.       Ещё два шага — маленьких, неторопливых. Это конец.       Ынчановец в своей квартире сам же загнал себя в угол. Потому, что сзади, что спереди: стена — ничем от неё особо не отличается очкастый.       Сон Джэ хитро разинул пасть в оскале, хищно-дурманно осматривая с ног до головы обладателя щенячьих глазок.       Резкое движение заставляет незаметно вздрогнуть парня, прижатого к стенке. Ледяные и длинные пальцы внезапно рьяно обхватывают тёплую шею. Не сжимают до отсутствия кислорода; цепкая, но слабая хватка ощущается горячо — до дури, до нехватки воздуха, хотя он в доступности.       Одурманенный то ли алкоголем, то ли огромными глазами, Сон Джэ, аккуратно наклоняется к чужой коже, и кусает за верхнюю часть уха — больновато, но удивительно-терпимо. Затем потихоньку спускается ниже своими губами: жадно покусывает, нежно облизывает, вбирает в рот словно нагревшуюся кипятком кожу — настолько горячая, оставляя после себя засосы на шее.       Вот так. Без слов.       Просто потому, что нужно. Нужно до сумасшествия, до лихорадки.       Аккуратными и нежными поцелуями покрывает шею и чувствует, как дрожит тёплое тело перед ним.       Сон Джэ самому хуевит: его распирает изнутри на части — так сильно желает Ши Ина, что пытается не сорваться.       Он не делает особо больных действий, хотя пиздец хочет. Держится до скрипа зубов. До дрожи желает.       Желает прокусить нежную кожу до ярой боли, чтобы кровь полилась, дабы множество следов и синяков на теле остались от его рта; желает грубо, сильно, опуститься до низости: насильно поставить Ши Ина на колени, заставить отсосать, чтобы щенячьи глаза не равнодушно смотрели, а умоляли о помиловании, а сами уже давно бы желали чего похуже.       Он представлял как это. Представлял в душе, как это было бы, и спускал в кулак, облокачиваясь затылком об стенку: как обычно плюющийся ядом язык облизал бы его головку, а после рот, из которого лилась одна дерзость, вобрал бы в себя весь член.       Горячее желание сгрызало внутренности организма, доводя до белой горячки и сумасшедшей дрожи.       Сон Джэ не знает, это действует дурь, которую испробовал или он по-настоящему этого желает.       И то, и другое. Дурь выбивает из головы все истинные желания, спрятанные в укромном месте черепной коробки.       Парень оставляет красноватую отметину после себя на чужой горячей шее и слышит, блять… слышит взрывосносящий все барабанные перепонки стон, что хриплым выдохом доходит до ушей накрывающим жаром и доводит Сон Джэ до ручки.       Хулиган тягуче целует чужую кожу под подбородком и улавливает своим слухом шумные выдохи.       И срывается.       Понимает, что можно. Что разрешают. Разрешают вонзиться острыми зубами в шею. Не будут потом ругаться из-за его плохого поведения.       Кусает, как и желал — жаждал бестактно, с виду вульгарно, на самом деле — сердито, словно злится. Злится на самого себя, что оставил бедного щенка надолго одного — всего жалобного, скучающего, достойного вниманием.       Но не чужим вниманием, нет. Только Сон Джэ.       Большой собственный палец передвигается под нежную кожу подбородка, слегка толкает, давит на кадык, заставляя Ынчановца приподнять голову и опереться затылком об стену, чтоб больше места уступил жадному рту, что изголодался по коже Ши Ина.       И не только.       Изголодался по этим огромным глазам, в коих чернота плывёт; по тихим и хныкающим полустонам от нетерпения, которые слышал всего раз; по чёртовым оскорблениям, что из щенячьего рта огрызаниями вылетают.       Но не бывать больше ругани. Не допустит.       Просто вспомнит, как его острые зубы кожу тянули, после зализывали, а губы вбирали в себя кожицу рядом с кадыком; как его щенок желанно скулил от этих удовлетворительных манипуляций.       Сон Джэ ожесточённо мучает шею, не оставляет на ней ни единого живого места, и, судя по томному дыханию Ши Ина, он не возражает.       Обладатель огромных глаз кладёт свои ладони на чужую грудь, — прям как в прошлый раз, — слегка опираясь ими на неё, и шумно выдыхает.       Сон Джэ ломает стопроцентно-внутривенно от ненасытности и одновременно избытка Ши Ином — ломает словно от дозы. Извечные инстинкты от голода возникают взбудораживающим комом в низу живота, отдавая пряным током прямо в пах, словно он зверь. Но ему мало. Слишком недостаточно. Нужно больше, резче, шибче: захватывает в власть своих уст все пропущенные и нетронутые места чужой кожи, сразу же нападая своими губами — алые следы и багровые отметины образует, горячо выдыхая.       Ненадолго отрывается от шеи, встаёт в полный рост, оглядывая своё искусство, произведённое на память. Чтобы тот не забывал — помнил каждый свой выдох от оставленного отпечатка.       Они пройдут, да. Определённо заживут когда-нибудь. Но тогда Сон Джэ оставит их больше, пока те ещё не прошли.       Он рьяно заглядывает в опьянённые вожделением щенячьи глаза, что пытаются прийти в ясность.       Объёбанный мозг не даёт право мыслить трезво, поэтому Сон Джэ даже не пытается это делать — ведь бессмысленно.       Утыкается носом в чужие шелковистые волосы, жадно вдыхая запах свежести и чистоты — слишком нежно, тонко — не свойственно для Сон Джэ. Не убирает свою руку с нежной шеи, лишь аккуратно, по-собственнически поглаживает, вытворяя большим пальцем какие-то махинации по коже.       Не хочет считать Ши Ина вещью, но хочет считать его своим. Своим собственным.       Но тогда если он не вещь — он будет его домашним питомцем: щенком. Долгожданным щенком.       Парень не понимает, почему Ши Ин вечно пахнет порошком, стиранными вещами, охлаждённостью и непорочностью. Даже после столькой грязи, после вспотевшей и нечистой когда-то драки, после осквернённых действий, — сделанных, конечно же, самим Сон Джэ, — он остаётся невинным, безгрешным и неиспорченным.       Ебучие большие глаза всегда смотрят так, словно их обладателя ни разу в жизни не трогали, не прикасались.       Но Сон Джэ трогал, прикасался. Безумно, жадно, лихорадочно.       — Почему ты звонишь мне поздно ночью, а потом пропадаешь неделями? — Слышится сиплый, слегка грубоватый голос где-то около груди.       Хулиган выпрямляется, но продолжает гладить пальцем чужую шею, взирает на Ынчановца, ухмыляется, отводя взгляд в сторону.       — Я знал последствия, если отвечу тебе на звонок набуханный хуйнёй. — Усмешка не покидает лицо, и чужое недоумение лишь больше смешит.       Охмелевший язык выдаёт все тайны. Трезвый Сон Джэ на утро начнёт жалеть, что позволил себе.       — И какие они — последствия? — Равнодушные ноты проскальзывали сквозь легкоё волнение в речи.       — Плачевные. Я бы сорвался, не смог сдержаться. — Дикция прихрамывала в вялом голосе от собственной нетрезвости, смешиваясь с хрипотцой.       Ленивая вполпьяна улыбка плотоядно созерцала на расслабленном лице.       — Сдержаться от чего? — Он ненавидит это. Ненавидит много спрашивать или лезть не в своё дело. Но парень, стоящий напротив слишком близко, вызывает в нём неутолимое любопытство.       — От самого себя. Мне пришлось отказаться от твоих милых звонков и нелепых сообщений. Знаешь, насколько трудно мне это пришлось? — Озираясь своими сверкающими надымленностью глазами по лицу Ши Ина.       — И зачем это всё?       Озадаченность и замешательство в щенячьем взгляде блестели пытливостью и дотошностью.       — Затем, что ты явно был бы не рад, оказавшись на коленях с моим членом во рту.       Сон Джэ хотел. Правда. Он сидел в дурмане и в мыслях был лишь Ши Ин, желание оказаться с ним хлестало до боли, заставляя появится на чужом пороге. Но он остановил себя с божьей помощью, осознавая, чем это может закончится.       Едкая ухмылка расплылась на лице хулигана, как только на чужом появилось колебание и… блеск ажиотажа? Ух-ты!       — Я… Что? Я бы этого не сделал. — Возмущение и слабый гнев скользили во взгляде.       Ну да. Как будто бы я ждал разрешения.       — Я бы заставил. — Утверждение, размеренный и спокойный тон в голосе звучали как угроза.       Как обещание. Словно он бы смог.       Большой палец под подбородком остановился, перестав исполнять всякие махинации с чужой кожей.       — Под воздействием алкоголя, всяких веществ и прочей хрени, я бы не спрашивал. — Звучит угрожающе. Снова. — Я бы взял силой, не думая. Ты был бы счастлив такому исходу?       Ши Ин многозначительно молчит, его глаза меняются в мгновение, оказываются равнодушными, опять холодными.       — Или ты любишь с принуждением? — Сарскастический смешок следует после слов, а возбуждённые глаза словно желали об этом.       — Но ты же мне звонил. Тогда. — Игнорируя пошлятину с чужих уст, вопросом говорит Ши Ин.              — Ты же уже знаешь, что я делал. — Ухмыляется. Жутко до чёртиков.       Ши Ин молчит. Не хочет вспоминать. Потому что сам помнит, чем занимался после звонка.       «Дрочил, Ши Ин.»       «Назови моё имя ещё раз.»       Слова эхом отразились в черепной коробке как раз в тот собственный момент пик.       — Ты хочешь, чтобы я повторил это, да? — Сиплый глухой голос звучит приглушённо в тихой комнате.       Смешок вырывается из уст после повторного чужого молчания и похоть блеском проскальзывает в глазах.       — Я звонил потому что угомонил свой пыл. — Сладко начинает парень игривой улыбкой, намекая. — Пытался угомонить. — Уточняет, метко, подмигивая.       Наклоняется к краснеющему уху, кидая взгляд на покрытую румянцем щёку.       — Я дрочил, Ши Ин. На тебя. — Он выдыхает горячим выдохом эти слова, прикусывая на последнем слове верхнюю часть покрасневшего уха.       Сон Джэ помнит, как нахуярился, и во время собственного удовлетворения догадался позвонить причине, по которой член тогда встал колом. Но, в любом случае, причина стояка никогда и не менялась.       Сон Джэ пытался сдерживать свои тихие стоны, закуривая сигаретой, и буквально задыхался. Общаясь с Ши Ином по звонку, он представлял его сонным, как бы он выглядел. Представил каждую эмоцию на его лице и задержал дыхание от собственного перевозбуждения, прослушивая беспокойство Ынчановца. Мило, да, но подождёт.       Он никогда не забудет, как его имя, по ту сторону трубки, так сладко выдохнули, что Сон Джэ практически кончил. Приказным тоном промолвил повторить ещё раз, и тогда смачно спустил в кулак на мягкий послушный голос, получив невероятную дозу эйфории и наполненного до небес дофамина. Отдышка была такая, словно он много бегал. Почти так и есть, много, но не бегал.       Жар, что следует за горячим возбуждением, пылает, разжигая все внутриканальные клетки органических путей к паху.       Становилось невыносимо-плохо.       Пьяная жажда врывается вожделенным хотением в гашёную дурью черепную коробку. Сон Джэ уже не остановить.       Стыд, смущение и какое-либо чувство культурности уже давно отсутствует у безумного парня, поэтому одурманенный мозг не даёт слово «стоп», а лишь нагоняет действовать.       Он подглядывает за многозначительным взглядом огромных карих глаз, чей обладатель смятенно выдает: — Ты ненормальный.       — Ты только это понял?       Сон Джэ оставляет пылкие поцелуи на мягкой коже, затем прижимается носом к чужой шее и вдыхает, словно наркоман.       Запах чистоты и невинности наполняет ноздри. Он не хочет выдыхать, желает задохнуться в этой непорочности.       Свирепая и плотоядная мысль вбивается в голову молниеносным пьяным путём и от неё уже не избавиться.       Его понесло.       Алкоголь, дурман, который он пил и курил до этого дали спусковой крючок в мозгу. Ши Ин становится в этом заключительной выпускающей пулей в черепной коробке, доказывающая, что мысль, в основном, образовалась только по последней причине.       Сон Джэ силком заставляет себя оторваться от пылающей зноем кожи, и устремляется глазами в щенячий взгляд, в коем разгоняется нескрытое желание.       Грубо, совершенно не задумавшись, Сон Джэ берёт своей рукой чужую тёплую ладошку, резко прижимая к своей ширинке, давая понять, насколько его возбуждение сейчас порвёт ткань штанов, если с ним не справиться.       — Чувствуешь? — Облизывает нижнюю губу хулиган, намекая на свой возбуждённый пах и игриво подмигивает.       Ши Ин пытается выпустить свою руку из стальной хватки, но Сон Джэ держит крепко, по-хамски прижимает сильнее.       Огромные глаза в полном шоке смотрят снизу вверх на хулигана, отрицательно мотая головой и оброняет неодобрительные слова, отнекиваясь.       Сон Джэ молниеносным движением снова кусает того за ухо, до боли, улыбаясь, наказывая.       Ынчановец до последнего пытается выбраться из чужих рук, в то время как хулиган уже чувствует боль в стояке от ничегонеделания. До дурности плохо. Но Ши Ин не понимает ничего, не хочет, мелкий страх мурашками проходит по затылку, а провальные попытки сбежать только нагоняют панику.       Его ладонь случайным образом скользит по паху сквозь ткань, принося крышесносящее удовольствие, и томное, совсем-совсем тихое сиплое охблять вырывается из рта автоматически.       Брови Сон Джэ складываются на переносице, он хмурится, скрипит зубами от приятно-болезненной вспышки в пахе.       — Блять… Блять, пожалуйста. — Выдыхает мучительно, глухо звучит около уха Ши Ина.       Ещё не выветрившийся спирт развязывает язык на полную, но ему плевать, что он говорит. Он хочет, чтобы Ши Ин захотел — не от жалости, не из-за приглушённых просьб, не чтобы это ощущалось насильно. Хочет, чтобы это было согласием, из собственного желания, из собственного принятия.       И Сон Джэ видит это. Видит блеск искрящийся жажды в глазах Ши Ина, положительное решение по своей воле и влечение, пылающее огнём.       Конечно, он, если бы приложил усилие, мог бы уже с лёгкостью вырваться, с учётом того, что пьяный парень не держит себя на ногах и готов дать заднюю из-за нехотения принуждать. Но Ши Ин уже этого не делает. Больше не пытается высвободиться.       Ынчановец наблюдает за блестящей опасностью в чужих расширенных зрачках, в которых скрываемая пелена возбуждения накрывает все глаза.       Щенячий взгляд молчит, в них блестит незнание, смятение и лёгкое волнение. Спектр эмоций, на обычно собранном лице, демонстрируется, не скрывая.       — Сними. — Сон Джэ смекает, намекая на нижнюю часть одежды и освобождает тёплую ладошку из крепкой хватки.       У него были всегда знающие всё девушки, готовые напрыгнуть на первого попавшегося, и заглотнуть член целиком. Но последние два месяца он ограничивал себя дрочкой в душе, причина которой был объект собственной жажды, что стоит перед ним. Эрекция появлялась только при воспоминаниях о щенячьих глазах и при виде них. Непривычное ощущение, но сладкое, безумное, собирается в животе как только хулиган замечает действия со стороны Ынчановца.       Ши Ин опускает голову, покорно отстёгивает ремень на чужих штанах, слышится звук цокающей бряшки, а после расстёгивание молнии на джинсах.       Расширенные глаза застревают взглядом на возбуждённом пахе, Ынчановец застыл, не зная, что делать. Неверие в происходящее до сих пор присутствует в голове.       — Я… Я не умею.       Дрожащий голос у Ынчановца означает смущение с смятением, запутывая собственный язык.       — Я научу. — Елейная гримаса на лице угрозой означает непристойную чреватость.       Ши Ин удивляется сменяемыми эмоциями на лице хулигана, а затем неуверенно действует: нерешительно приспускает чужое бельё, освобождая уже набухший кровью член и робко его обхватывает своей ладошкой, а после его руку захватывет крепкий кулак, что пытается помочь, направляя в нужном темпе.       Джинсы не спущены до колен, расстёгнутой молнией и пуговицей, открывают вид на выпавший с яйцами член.       Сон Джэ сжимает зубы, как только ощущает чужую желанную ладонь — не значит, что ему не нравится, скорее значит, что ему до охуения хорошо.       Облегчение электризующимися нитями складывается в клубок, что растёт в взрывающуюся бомбу замедленного действия.       Даже верить в это не хочется, поскольку в голове держалось продолжительной мечтой, кой не могла сбыться.       Парень направляет своей рукой чужую, медленно двигаясь по эрекции, а в низу живота все электризующие бабочки нервным комом сбиваются в одно целое.       Пьяный в хламину и накуренный в ебеня мозг расслабляется до предела, обозначая своё благополучное состояние.       Ши Ин под властью крепких пальцев двигает своей рукой, обхватывая головку, и слышит прерывистый вздох. А после замечает слегка прикрывающиеся глаза от удовольствия.       Чужое сбивчивое дыхание говорит о многозначающем. Оно тяжёлое, приглушённое, с лёгкой хрипотцой.       По стоячему члену довольно активно начинает самостоятельно скользить тёплая рука без помощи Сон Джэ — его пальцы просто держат в слабом захвате горячий кулак.       Щенячьи глаза смотрят за чужой реакцией. Смотрят томным взором. Зрачки расширенны настолько, что радужка сливается с ними.       Сон Джэ кидает охмелевший взгляд по лицу Ши Ина, а после устремляет вниз, смотря на текучую эякуляция, что растирается по набухшему органу чужой ладошкой.       Блять.       Ши Ин плавно проводит ладонью, иногда сжимая посильнее и медленно водит рукой. Его взгляд заинтересовано наблюдает за собственными действиями.       Блятьблятьблять.       Сон Джэ прижимается со всей силы лбом, — так, что болью отдаёт, — к стенке над плечом Ши Ина, поворачивает слегка голову в его сторону, горячо дыша в нежную шею, в ухо, пуская мурашки.       Ладошка снова активно циркулирует по члену и Сон Джэ задыхается в собственном хрипе. Чувство обволакивающем ощущением переполняется в организме, направляясь молниеносно в эрогенную точку.       — Блять. — Выдыхает в чужое ухо сиплым голосом. Хрипит полу-стонами, не представляя, каким эхом они отдаются в барабанных перепонках, проносятся током по позвоночнику Ынчановца.       Хулиган кусает девственно-чистую шею, сдерживая свои эмоции, узревая покрасневшуюся кожу везде — Ши Ин буквально пылает огнём. От него горячо до невозможности.       Дрожь по всему телу распластывается неутолимым плотоядием, и Сон Джэ понимает, что слаб.       Слаб перед Ши Ином.       Этот факт приходит в голову только сейчас, хотя витает там достаточного долго, непризнающе.       Сон Джэ носом водит по бархатной коже, сбивчивым дыханием натыкается на нежную щёку — ласково целует, а затем вонзается острыми зубами, оттягивая кожу в порыве страсти — страсти к щенячьим глазам, кой обладатель продолжает инициативно мастурбировать парню.       Хулиган замечает только что оставленный им же след на чужой щеке, а после мазком проводит языком, облизнув нижнюю губу и врывается в чужие уста, сжимая одной рукой крепче мягкую шею: ещё чуть-чуть и кислорода не будет хватать — Сон Джэ это знает, поэтому не укрепляет сжим. Вторая его ладонь уже как раз-таки усиливает хватку на чужой руке, заставляя того сжать головку и резче двигаться по возбуждённой плоти.       Он уже забыл, какого это — целовать Ши Ина.       Врывается чувственно-пылко в податливый рот, неимоверно порывисто облизывает нижнюю пухлую губу Ынчановца, затем оплетая чужой язык своим, устраивает там вальс.       В тихой комнате шум слышится словно вакуумом: влажные звуки и мокрые причмокивания неистовым возбуждением заставляют сильнее прижаться к Ынчановцу, впечатывая того в стенку.       Головка члена упирается в чужой живот сквозь ткань футболки, Ши Ин это чувствует, продолжает глотать не свои полу-хрипы и полу-стоны, прикусив Сон Джэ за губу до крови, словно мстит.       Всё идёт чересчур агрессивно, грубо, резко, но никто не возражает — оба наслаждаются языками друг-друга, посылая импульсы прямиком в эрекцию.       Ынчановец, — будто на зло, — мучительно-медленно скользит по члену, от чего Сон Джэ жалобно скулит тому в рот, и целенаправленно пытается направить кулак быстрыми движениями, но тот не поддаётся.       Тогда хулиган ненадолго отрывается своей рукой от чужой руки, проскальзывая Ши Ину под футболку, прижимается к нему грубее, давая возбуждённой головке ощутить голую кожу торса под тканью, пока ладонь жадно бродит по телу, сжимая кожицу до боли и чувствует прерывистый стон, сглатывая его своим ртом, посылая вспышку по всему телу.       Язык шастает в чужих устах, проходясь по зубам, затем в отместку, Сон Джэ, вонзается в нижнюю мягкую губу, слизывая кровь, ощущая, как дёргается собственный член, задевая покрытую жаром кожу.       Их рты снова ощущают металлический вкус, что осел уже как привычный. Лучше, чем горечь от ожидания. Лучше, чем бессмысленные побои.       Головка набухшей плоти чувствует горячую кожу тела Ынчановца, пока последний одаривает её особым вниманием.       Сон Джэ мягко отрывается от нежных, покусанных уст, напоследок оттянув нижнюю губу, и приступает своим ртом к открытым ключицам — всё, что позволяет футболка. Нужно ещё. Он бесится из-за недостатка бархатной кожи, хрипит: — Сними. — Смотря в большие, неистово пылающие глаза Ши Ина.       Он не понимает, останавливает ладонь у начала и Сон Джэ сипло повторяется, дёргая ткань футболки вверх: — Сними её.       Тогда Ши Ин осознаёт, на пару секунд отпускает чужое возбуждение, резким движением через голову стаскивает ненужную одежду, и Сон Джэ активно в этом помогает, наизнанку случайным образом выворачивая футболку, и грубо выкидывает в рандомный угол комнаты, на что Ынчановец ухмыляется, дрогнув уголком губ.       Обладатель огромных глаз истово скользит своей рукой по члену, пока хулиган, наклонившись, расхаживает губами по телу, оставляет покрасневшие следы, напоминающие синяки, начиная от груди.       Сон Джэ теряется в ощущениях, не успевает насладиться кожей, потому что накрывает.       Отрывается от чужого тела, упираясь ртом в мягкие волосы, — в сумасшедшей дрожи, — пробует их на вкус; сжимает тёплую ладошку своими длинными пальцами, двигаясь резче, грубее, толкается в кулак бёдрами в один ритм.       — Охблять. — Прикрывая глаза, бормочет Сон Джэ.       Член пульсирует до мигающей точки, накрываясь диким жаром, доводит до ручки.       Раз толчок. Эйфория накрывает, пуская дрожь во всём теле и лишая рассудок.       Ещё один. Он резким движением хватается за шею Ши Ина второй рукой крепко, твёрдо, почти перекрывает путь к кислороду. Пламенным огнём покрываются все клетки организма изнурительно.       Третий импульс, провоцируемый толчком бёдер. Он следит за каждой эмоцией на удушающем лице, как судорожно Ынчановец глотает воздух, смотрит в его расслабленные огромные глаза, где зрачки молниеносно расширяются.       — Ши-Ин-а… — Сдавленно выстанывает Сон Джэ, выдыхая последний слог, теряясь в ощущениях.       Оргазм накрывает блаженным экстазом, пронзая сладчайшей молнией позвоночник. Гортанный низкий стон вырывается из горла рядом с ухом щенка, пока Сон Джэ содрогается в лихорадке.       — Блять… — С неистовым выдохом и дрожью в голосе, задыхаясь, парень прячет своё лицо в нежной шее.       Сперма заполняет кулак у двоих. Сон Джэ запечатывает в своей памяти, как брызги семенной жидкости стекают по оголённому торсу, и, в исступление, прикусывает бархатную кожу между плечом и шеей, ощущая, как медленные завершающие толчки чужой ладонью по пульсирующему члену сопровождаются приятным трепетом по спине.       Ему ещё никогда не было так до охуения очаровательно и до очарования охуительно.       Алкоголь и прочая хуйня выветрилась вместе с оргазмом, оставив после себя лишь осадок жадного наслаждения, что осел в голове лёгким дурманом.       Сон Джэ дышит прерывисто, рвано, как тогда, подтверждая свои сказанные слова, адресованные Ши Ину через звонок.       Ынчановец скользит пару раз по члену, убирая руку, забирая с собой тепло и остатки крышесносящего голову оргазма.       — Надо было кончить тебе в рот. — Отрываясь от желанной кожи, изогнув губы в ухмылке саркастично произносит с невозмутимым видом Сон Джэ.       Натягивает боксеры, застёгивается, и осматривает испачканного его спермой Ши Ина, который направляется отмываться в ванну.       Сон Джэ резким движением достаёт камеру, запечатывая на память в белой жидкости Ынчановца, на что тот возмущается, хулиган оброняет смешок, пряча в «скрытое» новый снимок и запихивает телефон в карман.       — Или, всё же, надо было на лицо.