Молчи и держи спину ровно.

Дорога до офиса сегодня тянулась странно долго, хотя идти мне всего ничего. Я иду пешком не потому что люблю прогулки, а потому что не смогла заставить себя сесть в машину. Голова забита слишком плотно, будто туда напихали гвоздей. Мы с любимой расстались всего полчаса назад. Обычное "увидимся вечером", обычный поцелуй, но внутри всё равно пусто. Не из-за неё — из-за всего остального. Из-за того, что 2x2 забанили, и того, что это повлекло за собой. Нет, его не просто забанили. Его вычеркнули. Из-за пиздежа. Из-за слухов, высосанных из грязных ртов, которым кто-то решил поверить. Я сжимаю руки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Мы с Джоном говорили с отцом. Не раз. Спокойно, потом на повышенных, потом уже с криком. Бесполезно. С ним разговаривать — как биться лбом о бетонную стену, только ты истекаешь кровью, а стене плевать. Он не послушал даже Дядю Дума. И это злит больше всего. Если уж Думбрингера не слушают, то что вообще имеет вес в этом доме? Дядя Дум, конечно, помог. Вмешался, продавил хоть что-то. Минимум два месяца бана. Минимум. И никто не сказал, что это точно. Прошло уже больше. А мы все знаем, что значит бан. Это не просто "отдохнёшь пару месяцев". Это изоляция. Стигма. Я иду мимо знакомых зданий, но почти их не вижу. Перед глазами только лицо Джона. Он держится. Конечно, держится. Он всегда так делает. Выполняет работу так же чётко, так же аккуратно, как и раньше. Улыбается, когда нужно. Отвечает ровно. Ни одного срыва на публике. И от этого мне становится ещё хуже. Потому что я вижу, как он держится. Как у него гаснут глаза, когда он думает, что никто не смотрит. Как он замирает на секунду дольше обычного, будто вспоминает, что рядом больше нет того, ради кого он вообще вставал по утрам. Мне физически больно за него. Сердце ноет так, будто его сжимают в кулаке и медленно давят, проверяя, когда треснет. Я его сестра, чёрт возьми. Я должна была помочь. Должна была сделать что-то большее, чем биться словами о глухоту собственного отца. Когда здание офиса появляется впереди, я останавливаюсь на секунду и делаю глубокий вдох. Злость кипит где-то под рёбрами, густая, тёмная. Я люблю эту платформу, свою работу, но сегодня… сегодня я здесь только потому, что должна быть. Во дворе привычно шумно. Знакомые лица цепляются за взгляд сами, хочешь ты этого или нет. Администраторы, модераторы, разработчики… кто-то смеётся, кто-то спорит. Вон там, как всегда, Онетт и КрейзиБлокс. Конечно, вместе. Они вообще когда-нибудь ходят раздельно? Онетт сидит, болтая ногами, усики на голове слегка подрагивают, маленькие пчёлы роятся вокруг него. КрейзиБлокс приобнимает его за плечо, они что-то оживлённо обсуждают, и Онетт смеётся открыто, звонко. Ну да, конечно. У них всё стабильно. Чуть дальше — Люк. Его сложно не заметить: высоченный, с оленьими рогами и огромными белыми крыльями. Он наклонился к своему супругу. Дуед жестикулирует сразу четырьмя парами рук, усики шевелятся, жвалы тихо щёлкают — обсуждают что-то явно важное, но не срочное. Семейное, рабочее, живое. Я знаю их всех. И мне… больно за них. Люка и Дуеда мне по-настоящему жаль. Их сына, Элернейта, тоже забанили. Я помню, как Люк тогда выглядел — словно кто-то вырвал кусок из его груди и сказал "ну ничего, заживёт". Не заживает. Никогда до конца не заживает. Как и у Думбрингера. Дум… А где он вообще? Я машинально оглядываюсь, хотя знаю, что вряд ли увижу его. После бана 2x2 он с Билдерменом не разговаривает вообще. Работает идеально, чётко, безупречно. Но будто Билдера не существует. Проходит мимо, не смотрит, не реагирует. И это, честно, пугает сильнее, чем крики или скандалы. Обычно он где-то спорит с Клокворком, курит, философствует, играет в карты. Сейчас ничего. Наверное, занят. Или, как всегда, с Тафом. Или просто прячется. Всем вроде хорошо. Двор живёт. Дышит. Мне так невыносимо плохо, что кажется, будто я иду сквозь чужой праздник в траурной одежде. Я двигаюсь автоматически, ноги сами несут к входу, а внутри — пустота, густая, вязкая, как мокрый бетон. Почему они могут радоваться, когда у моего брата внутри всё развалилось на осколки? До своего кабинета я дохожу словно в тумане. Коридоры тянутся слишком долго, будто издеваются. Свет ровный, шаги приглушённые. Всё вокруг кажется ненастоящим, декорацией. Эмоций почти нет. Даже не пустота — онемение. То состояние, когда уже не больно каждую секунду, потому что организм просто устал болеть. Каждое утро, уходя от неё, мне становится грустно. Даже если всё было хорошо. Даже если мы смеялись, валялись в постели, обсуждали ерунду. Как вообще можно быть весёлой? Брат сломлен. Не "ему тяжело", не "ему нужно время" — сломлен. А отец… Отец — хуйло. Мысль вспыхивает резко, зло, почти приятно своей честностью. Я даже не пытаюсь себя одёрнуть. Он заслужил. Я искренне считала 2x2 другом. Не "сыном коллеги", не очередным активом, не удобной фигурой на доске — живым человеком. И он точно ни в чём не виноват. Это было очевидно. Ясно, как день. Но Билдермену, как всегда, плевать. Всё ради выгоды. Ради репутации. Ради какого-то абстрактного "порядка" Он поверил слухам, пиздежу, какому-то пернатому ублюдку — кому угодно, только не собственным детям. Не тем, кто стоял перед ним и говорил правду. Я сажусь за компьютер. Экран загорается. И начинаю работать. Без эмоций. Без пауз. Просто делаю. Документ за документом. Строка за строкой. Руки двигаются автоматически. Взгляд скользит по тексту. Мозг выполняет команды, как хорошо обученная машина. Эти бумаги потом нужно будет отнести ему. Осознание этого неприятно сжимает что-то под рёбрами, будто там застрял холодный ком. Как же мне не хочется к нему идти. Я резко тяну резинку, распуская волосы из тугого пучка. Пряди падают на плечи, и хоть немного, но становится легче. Голова и так раскалывается, давит изнутри, как будто череп стал тесным, как будто мыслям больше некуда помещаться. Джон в последнее время тоже жалуется на головные боли. Сильные. Частые. И я не удивлена. Он потерял возлюбленного. Насильно. Жестоко. Без возможности что-то исправить. Работа идёт. Я знаю, что она идёт, потому что строки исчезают, файлы закрываются, новые открываются. Потому что пальцы двигаются, а курсор послушно бегает по экрану. Я смотрю и не вижу. Читаю и не понимаю, но каким-то образом всё делаю правильно. Экран серый. Стены серые. Даже свет из окна кажется серым, будто кто-то выкрутил насыщенность мира на минимум. Последние годы на работе почти всегда так. Не плохо. Не хорошо. Никак. Психиатр когда-то аккуратно произнёс диагноз — депрессивное расстройство с выраженной эмоциональной ангедонией. Потом добавил что-то про "хроническое", про "высокофункциональное". Он выписал таблетки, объяснил, как и зачем их пить, сказал, что это важно. Мне было всё равно. Работать нужно — вот что важно. Всё остальное… потом. Когда-нибудь. Возможно. Таблетки так и лежат дома. Иногда я даже забываю, как они называются. Иногда вспоминаю и не беру принципиально. Не из протеста. Просто нет сил даже на это. Слишком много действий для того, чтобы что-то почувствовать, а я уже давно не уверена, что хочу. Я сижу прямо. Слишком прямо, настолько, что спина болит. Плечи напряжены, челюсть сжата, глаза болят от экрана, но я не моргаю лишний раз. Я не отвлекаюсь. Не проверяю сообщения. Не думаю ни о чём конкретном, и одновременно думаю обо всём сразу. Брат. Отец. 2x2. Бан. Пустота Документы заканчиваются внезапно. Я просто закрываю последний файл и понимаю, что больше делать нечего. Тишина становится громкой. Я медленно наклоняюсь вперёд и кладу голову на стол. Холодная поверхность касается лба, и это, пожалуй, самое отчётливое ощущение за весь день. Я смотрю в никуда. И впервые за долгое время позволяю себе ничего не делать. Мне не грустно. Мне не больно. Мне просто… пусто. Я поднимаюсь с трудом, будто тело тяжелее обычного. Беру папку с документами — пальцы скользят по краям, чуть дрожат, но мне всё равно. Нужно отнести. Просто отнести и всё. Не думать, не чувствовать, не задерживаться. Я иду по коридорам, почти не замечая никого. Кто-то здоровается — я не отвечаю. Кто-то смеётся — звук проходит мимо, будто через стекло. Мне сейчас важно только одно: дойти до кабинета и уйти оттуда как можно быстрее. Я стучу. Тишина. Стучу ещё раз, сильнее. Опять тишина. Ну и ладно. Я открываю дверь и сразу понимаю, что что-то не так. Отец… отсутствует. И слава богу. Зато под столом кто-то есть. "…Чего?" Я моргаю и вижу Джона. Сгорбившегося, почти свернувшегося под столом отца. Он что-то делает руками — копается, перекладывает? В комнате странный запах. "Ты что, решил тут поселиться?" — бросаю я шутливо, заходя внутрь и ставя документы на полку. Он не отвечает. Даже не дёргается. Улыбка сползает сама собой. "Эм..." — я уже тише. — "Джон?" "Уходи" Я замираю. Мне требуется секунда, чтобы осознать, что он сказал мне. "Что...?" — вырывается автоматически. Под столом шорох. Он продолжает копаться, будто меня здесь нет. "Я сказал уходи, Джейн" Меня прошивает холодом. Так он никогда со мной не говорил. Я не отвечаю. Просто делаю вид, что мне нужно кое-что ещё, подхожу к другой полке, почти вплотную к столу отца. Тянусь за документами, но они стоят слишком высоко. Я поднимаюсь на носки, вытягиваю руку — бесполезно. "Чёрт…" — бормочу себе под нос. Он, кажется, встаёт. Я не слышала шагов. Присутствие за спиной плотное, тяжёлое. Воздух будто сгущается. У меня по коже бегут мурашки, и сердце почему-то резко ускоряется. Он ничего не говорит. Просто стоит. "Джон…" — я уже не шучу. — "Ты меня пугаешь" Он всё ещё молчит. Я чувствую его дыхание. Я медленно опускаю руку и выпрямляюсь, не оборачиваясь. Внутри поднимается тревога — вязкая, противная. Запах металлический. Такой, от которого подташнивает, даже если не понимаешь почему. "Джон, хватит", — говорю уже жёстче. — "Что с тобой?!" И тут он снова, тем же голосом, каким никогда со мной не говорил: "Уходи. Сейчас же" Я резко оборачиваюсь. И всё внутри обрывается. Он… весь в крови. Не пятна. Не брызги. Вся одежда, руки, шея — тёмные, липкие, чужие. Лицо каменное. Не злое. Не безумное. А страшно серьёзное, пустое. Я не из трусих. Совсем нет. Но тело реагирует быстрее головы. "Ты что, охерел?!" — выкрикиваю я и, не думая, толкаю его в грудь. Глупо. Я знаю. Он сильнее. Джон почти не сдвигается, но мне хватает этого мгновения. Я разворачиваюсь и бегу к столу отца — туда, где он копался. Сначала я вижу его строительную каску. Окровавленную. А потом… Я даже не могу это назвать. Не могу собрать в голове. Это он, я знаю, но выглядит уже не как человек. Красное, мокрое, бесформенное. То, что осталось. "О Господи…" Я хочу закричать. Воздух уже в груди, горло рвёт— Меня дёргают назад так резко, что я почти падаю, и сразу — удар. Спиной в стену. Воздух вышибает из лёгких, в глазах темнеет. "Не лезь не в своё дело", — говорит он мне в ухо. Холодно. Чуждо. Я задыхаюсь, бью его по руке, по груди — куда попаду. "Ты с ума сошёл?!" — выдыхаю я хрипло. — "Джон, это отец! Это наш отец, ты понимаешь вообще, что ты сделал?!" У меня трясутся руки. Ноги подкашиваются. Я чувствую, как страх накрывает с головой, не истеричный, а глухой, животный. И поверх него боль. Мерзкая, липкая. Отец. Каким бы он ни был… Отец. "Посмотри на себя", — кричу я. — "Ты весь в крови! Что с тобой?! Где он, Джон?! Где ты?!" Я замираю. Тело отказывается двигаться. Голова гудит, в ушах шумит, мысли будто вате утонули. Как на такое вообще реагируют? Кто-то кричит? Падает в обморок? Бежит? Я не знаю... И снова смотрю туда. К столу. Там, прислонённый к краю, стоит топор. Весь в крови. Меня прошивает холодом. Я ненавижу топоры с детства. Панически. Всегда. И сейчас, как будто кто-то специально вытащил мой самый глубинный страх и поставил передо мной. Желудок сводит. К горлу подкатывает тошнота. Я судорожно сглатываю, зажимаю рот ладонью, дышу через нос, но запах… он никуда не уходит. Металл. Кровь. Смерть. Джон улыбается. Не широко. Не безумно. Тихо. Даже… спокойно. Он отходит от меня, будто я мебель, будто меня тут нет, заходит за стол отца и, я даже не сразу понимаю, что он делает. Он поднимает голову отца. Поднимает так просто, будто это нечто обычное. Будто это не… "Разве ты не рада?" — спрашивает он мягко. У меня перехватывает дыхание. "Джон…" — голос ломается. — "Пожалуйста… положи… положи..." Он поворачивается ко мне, держа это в руках, и говорит дальше, всё тем же ровным тоном: "Он доставил столько проблем. Столько несчастий. Тебе. Мне. Ему", — Он кивает куда-то в сторону, — "Разве ты не довольна?" Я чувствую, как по щекам текут слёзы. Я даже не заметила, когда начала плакать. "Это… это неправильно… Джон, это… я… я не могу…" Ноги подкашиваются, я хватаюсь за стену, чтобы не упасть. Мир расплывается. Всё внутри кричит, что это слишком. Слишком страшно. Слишком больно. Слишком невыносимо. "Пожалуйста…" — вырывается у меня. — "Это наш отец…" Он смотрит на меня так, будто я сказала что-то очень глупое. Он резко кидает голову отца в меня лениво, как выбрасывают ненужную вещь. Но для меня этого достаточно. Я вскрикиваю и инстинктивно закрываюсь руками, прижимаясь к стене, будто могу в неё врасти. Сердце будто рвётся из груди. Он тем временем отходит от стола. Ходит по кабинету отца. Его шаги чавкающе отзываются в ушах, хотя я не хочу этого слышать. Я вообще ничего не хочу слышать. "Роблоксия сгнила", — говорит он спокойно, будто читает отчёт. — "Ты не замечала?" Я поднимаю на него взгляд. Зря. Это не мой брат. И в то же время именно он. Очки заляпаны в крови, лицо напряжённое, взгляд жёсткий, холодный. Ни тени той мягкости, той заботы, с которой он раньше смотрел на меня. На всех. "Они стали такими же, как он", — продолжает Джон, указывая куда-то назад, не оборачиваясь. — "Лицемерными. Жадными. Готовыми ломать других ради "порядка" " Он останавливается. Прямо передо мной. Он стоит так, что перекрывает выход. Между мной и дверью только он. Большой. Сильный. Чужой. "Ты знаешь, сколько таких, Джейн?" — Он склоняет голову набок, будто искренне интересуется. — "Сколько тех, кто решает, кто "правильный", а кто — мусор?" Мне страшно на него смотреть. Настолько, что взгляд сам срывается вниз, но я всё равно чувствую его присутствие кожей. "Они не заслуживают жить", — произносит он тихо. Уверенно. Без сомнений. У меня перехватывает дыхание. "Джон… Ты… ты не это… ты не такой…" Он усмехается. "Я всегда был таким. Просто раньше верил, что систему можно исправить", — Его голос становится твёрже. — "Но знаешь что? Нет. Её нужно сломать" Он делает шаг ближе, и я вжимаюсь в стену до боли в спине. "Революции не делают добрые люди, сестрёнка. Их делают те, кому уже нечего терять" "Джон…" — шепчу я, уже плача. — "Это не вернёт его..." Он замирает. Всего на секунду. "Это вернёт его", — говорит Джон. Я моргаю. Не сразу понимаю смысл слов, будто они проходят мимо, сквозь гул в голове. "Что…" — мой голос ломается. — "Что ты несёшь...?" Он смотрит на меня так, будто я сейчас сказала что-то невероятно глупое. "Теперь у меня есть всё", — спокойно произносит он. — "Вся власть отца. Всё. Чем я уже активно пользуюсь" Он кивает в сторону стола. В сторону того, что я стараюсь не видеть. "Сколько месяцев Теламон и он не давали Думбрингеру снять бан?" — продолжает Джон. — "Сколько раз всё откладывали, "рассматривали", "ожидали"?" Он делает шаг ко мне. "Мне нужно убрать пернатую мразь, и всё. Больше никаких препятствий. Я верну 2x2" У меня начинает звенеть в ушах. Нет. Это бред. Это не может быть правдой. Крики. Сначала приглушённые — за дверью, в коридоре. Потом громче. Паника. Чей-то надрывный вопль, который резко обрывается. За ним другой. Я вздрагиваю всем телом. "Ч… что это...?" Джон недовольно морщится. "Вот это и есть проблема, Джейн", — устало говорит он. —" Ты всё ещё думаешь, что справедливость это разговоры" Он смотрит прямо мне в глаза. "Думбрингер со мной согласен" У меня подкашиваются ноги. "Н… нет…" — я качаю головой. — "Дядя Дум… он бы никогда..." Очередной крик. Ближе. И глухой, тяжёлый удар, от которого вибрирует дверь. Я всё понимаю. БанХаммер. "Он… он убивает их...?" — голос срывается на хрип. — "Своих же...?" Джон раздражённо выдыхает. "Он очищает систему" Меня трясёт. "Кто-нибудь его остановит…" — я цепляюсь за это, как за спасательный круг. — "Клокворк… он же… он сильный, он точно—" "Ты правда веришь, что шестерёнки могут победить молот?" — перебивает Джон. — "Очнись" Он смотрит на меня с искренним недоумением. "Ты всегда была умнее, Джейн. Почему сейчас ты ничего не понимаешь?" Я сползаю по стене, едва удерживаясь на ногах. Мой брат убил нашего отца. За дверью человек, которым я восхищалась, превращает коллег в кровавую кашу. И всё это "ради справедливости" "Это… это безумие…" — шепчу я. — "Ты… ты стал таким же, как Билдермен…" Лицо Джона каменеет. "Нет", — холодно отвечает он. — "Я стал тем, кто наконец-то что-то делает" Он наклоняется ко мне, и его голос становится жёстким, злым: "А ты просто слишком слабая, чтобы принять очевидное" За дверью снова раздаётся крик. Ближе, чем раньше. "Но я тебя не виню", — вдруг говорит Джон мягче. И от этого мне становится ещё страшнее. "Ты такая из-за него", — он кивает куда-то в сторону стола, не глядя. — "Он сделал тебя слабой. Сделал нас всех такими" Крики за дверью накладываются на его голос, будто фон. Будто это просто шум, а не люди. "Я уже решил эту проблему", — добавляет он спокойно. У меня подгибаются пальцы на ногах. Я хочу закрыть уши, но не могу пошевелиться. "П… подожди…" — я хватаюсь за мысль, как за последнюю соломинку. — "Таф… Таф же остановит Думбрингера. Он не станет… он не станет его убивать. Они же... Дум его любит..." Джон тихо усмехается. "Не волнуйся за Тафа" Я смотрю на него, не дыша. "Думбрингер просто объяснит ему всё", — продолжает он. — "Немного сдержит, если потребуется. По плану" По плану. "Таф… такой же, как ты, Джейн", — говорит Джон с сожалением. — "Вы не видите очевидных вещей. Слишком мягкие. Слишком добрые" Он делает шаг ко мне. "Именно поэтому мы с Думбрингером и поможем вам. Роблоксии. Всем" Пауза. "Нужно лишь немного вас… приструнить" У меня холодеют руки. "Другого выхода нет", — добавляет он твёрдо. — "Это неизбежно" Он смотрит на меня сверху вниз. "И даже не думай выходить туда", — его голос резко твердеет. — "Не думай помогать кому-то за этой дверью" Я отворачиваюсь. Просто не могу больше смотреть на него. Мой взгляд падает вниз. На пол. На голову. Глаза отца смотрят в пустоту, рот приоткрыт, как будто он так и не успел что-то сказать. Мне становится плохо. Мир косится. "Боже…" — выдыхаю я, чувствуя, как подступает тошнота. Я резко поворачиваюсь обратно к Джону. Он стоит там же. Спокойный. Решительный. Уверенный. Не мой брат. Я ищу в нём хоть что-то знакомое. Хоть тень того Джона, который смеялся, защищал меня, обнимал. Но вижу только кровь. И фанатичную уверенность. И где-то за дверью очередной крик. Это не сон. И никто сейчас не придёт и не остановит это. "Возможно", — говорит Джон равнодушно, — "я тебя отпущу" У меня перехватывает дыхание. "Но ты не смеешь помогать никому снаружи" Я поднимаю на него глаза. И в этот момент что-то во мне ломается окончательно. "Пошёл ты", — вырывается у меня. Я резко встаю и бросаюсь к двери. Мне не дают сделать и двух шагов. Он хватает меня за запястье — больно, слишком сильно, а второй рукой дёргает за волосы, так резко, что перед глазами вспыхивают искры. Меня тянет назад, я едва не падаю. "Глупая. Ты правда думаешь, что сможешь сбежать?" Я пытаюсь вырваться, бью его локтем, царапаюсь, но это как бить стену. Он выше, сильнее, тяжелее. Я задыхаюсь от злости и ужаса. "Ты убегаешь не от меня", — продолжает он тихо, ласково. — "Ты убегаешь от судьбы. От неизбежного" Я дергаюсь снова. "Там люди!" — кричу я. — "Это наши коллеги! Наши друзья!" Он сжимает пальцы сильнее. Запястье начинает неметь. "Мы убьём только тех, кто испортился", — его голос становится ледяным. — "Тех, кто тянет Роблоксию в гниль. В бездну" Я чувствую его дыхание у виска. "Остальные в безопасности. Если не будут мешать" "Ты сошёл с ума…" — шепчу я, голос срывается. — "Ты стал хуже него... " Это задевает. Я чувствую, как он резко дёргает меня к себе, так, что я вынуждена смотреть ему в лицо. "Нет", — говорит он спокойно. — "Я стал тем, кем нужно было стать давно" Я снова пытаюсь рвануться к двери, но он держит меня крепко, не давая ни шага. "Даже не думай, Джейн", — шепчет он. — "Если ты выйдешь туда — ты станешь на сторону грязи. А ты не такая" "Ты сошёл с ума", — вырывается у меня с хрипом. — "Ты творишь хуйню, Джон! Это не революция, это резня!" Я изо всех сил толкаю его в грудь, матерюсь, бью ладонями, как будто это вообще может что-то изменить. В отчаянии я делаю единственное, что приходит в голову — резко замахиваюсь и пытаюсь ударить его в пах. Я даже не успеваю понять, попала ли. Он рывком хватает меня и с силой швыряет в сторону. Мир переворачивается. Я ударяюсь головой о край стола, теряю дыхание и падаю на пол. Больно. Холодно. Скользко. Запах крови накрывает сразу — густой, металлический, липкий. Я лежу и понимаю, где именно лежу. Рядом со мной тело отца. Без головы. Изуродованное. Неправильное. Кровь растеклась подо мной, пропитывает одежду. Меня выворачивает, я давлю в себе крик, но всё равно срываюсь на всхлип. Я смотрю и не могу отвести взгляд. "Господи… Папа…" Меня трясёт. Всё внутри сжимается в узел. Джон стоит надо мной. Я вижу его силуэт сквозь слёзы. "Мне правда жаль, что тебе приходится это видеть", — говорит он тихо. И это пугает сильнее всего. — "Но по-другому до тебя не дойдёт" Он делает шаг ближе. "Теперь я на его месте", — продолжает он. — "По власти. По праву" Я пытаюсь отползти, но ладони скользят. "Я могу всё, Джейн. И я сделал выбор" Его голос становится уверенным, вдохновлённым. "Очистка Роблоксии — вынужденная мера. Ради общего блага. А кто мне помешает?" — он усмехается. — "Никто. Они сами виноваты. Они стали мусором. Ты… ты правда думаешь, что я буду это поддерживать? Ты думаешь, я буду жалеть их?" Он смотрит на меня внимательно. Долго. "Неужели ты жалеешь мусор?" — спокойно спрашивает он. Он вздыхает, будто разочарован. "Я о тебе лучшего мнения, Джейн. Перестань" Он наклоняется, берёт меня за руки аккуратно, нежно, и поднимает на ноги. Я не сопротивляюсь. У меня просто нет сил. Он ставит меня ровно. Отряхивает с меня кровь, как будто это можно "исправить", хотя она уже пропитала мою рубашку. Потом кладёт руку мне на плечо. Тёплую. Тяжёлую. "Ты тоже можешь помочь", — говорит он мягко. — "Твоя глупость решаема. Мы очистим Роблоксию. Вместе" В голове гудит. Крики за дверью смешиваются с его голосом, с запахом крови, с этим проклятым ощущением, будто мир треснул пополам. Я жду секунду. Всего одну — пока шум внутри станет чуть тише. И рвусь. Он держал меня не крепко. Слишком уверен в себе. Я резко выворачиваюсь и бью ногой вперёд, со всей злостью, что во мне накопилась. Каблук врезается ему в торс. Этого хватает. Я срываюсь к двери, сердце колотится где-то в горле, руки дрожат, ладони мокрые от пота. Я хватаюсь за ручку— И промахиваюсь. Пальцы соскальзывают, будто дверь нарочно отталкивает меня. Я почти плачу от бессилия. В следующую секунду меня дёргают назад. Грубо. Резко. Мир снова летит вбок, и спина с силой врезается в стену. У меня выбивает воздух из лёгких, в глазах темнеет, звуки превращаются в гул. Его рука на моём горле. Крепкая. Тёплая. Я судорожно хватаю ртом воздух, ногти впиваются ему в запястье, но это бесполезно. Он наклоняется ближе, и я вижу его разочарованное лицо. Не злое. Именно разочарованное. "Обычно ты умнее", — говорит он тихо. — "Что с тобой сегодня?" Его пальцы сжимаются сильнее. Не до удушья — пока. Но достаточно, чтобы я поняла: это предупреждение. "Я правда не хочу с тобой так", — продолжает он, и в голосе появляется раздражение. Настоящее. — "Но ты меня вынуждаешь" Мне страшно. По-настоящему страшно. Не потому что больно. А потому что он уже не видит во мне сестру. Только проблему, которую нужно исправить. Я хватаюсь за его руку, за плечо, за что угодно — лишь бы остановить. В груди жжёт, в глазах плывёт, но я всё ещё могу говорить. Пока ещё могу. "Джон…" — голос срывается, но я заставляю себя продолжать. — "Ты… ты правда думаешь, что он будет счастлив?" Он замирает на долю секунды. Я чувствую это — едва заметное напряжение в его пальцах. "Ты сказал, что сделаешь это ради него",— выдыхаю я. — "Но ты вообще видишь, во что ты превращаешься?" Он смотрит на меня сверху вниз, и в его взгляде уже нет тепла. Только упрямство. "2x2… он нежный человек", — говорю быстрее, пока он не перебил. — "Он пугается людей, Джон. Он боится громких звуков, резких движений. Он… он сломанный, ты же знаешь... А если он узнает что ты..." Я сглатываю. "…что ты убил отца. Что ты устраиваешь бойню. Что люди умирают из-за тебя и Думбрингера. Ты правда думаешь, что он побежит к тебе в объятия?" Я вижу, как его челюсть напрягается. "Он будет бояться тебя", — говорю тише, но жёстче. — "Он не увидит "спасителя". Он увидит человека, от которого нужно прятаться. Ты хочешь быть для него кошмаром? " Я готова расплакаться сильнее. "Ты же любишь его. Тогда остановись. Сейчас. Пока ещё не поздно" Тишина длится слишком долго. А потом его лицо меняется. Не ярость. Хуже. Недовольство. Раздражённое, холодное. "Ты слишком много говоришь", — произносит он ровно. Он разворачивает меня резко, за плечи, и я даже не успеваю вдохнуть. Удар. Лоб встречается со стеной с тупым, глухим звуком. В голове вспыхивает белое, мир плывёт, ноги подкашиваются. Я сползаю вниз, хватаясь за стену. Из носа что-то течёт. Тёплое. Я машинально провожу пальцами — кровь. Он стоит рядом, смотрит сверху, словно я просто надоедливый шум. "Для своего положения ты слишком много позволяешь себе", — говорит он спокойно. — "Я терпелив, Джейн. Но не бесконечно" Мне больно. Страшно. Он уже все решил, и никакие слова его не остановят. Он резко поднимает меня за плечи и разворачивает к себе. Я не успеваю ни вдохнуть, ни вскрикнуть — его рука сжимается на моей шее, и пол уходит из-под ног. Носки каблуков царапают воздух, я беспомощно дёргаюсь, хватаюсь за его запястье, но это бесполезно. "Тише", — говорит он почти ласково. — "Не надо так драматизировать" В ушах начинает гудеть. Мир сужается до его лица. "Я сам разберусь", — продолжает Джон, спокойно, уверенно, будто объясняет очевидную вещь. — "Это не твоё дело. Никогда им не было" Я пытаюсь вдохнуть — не получается. Грудь жжёт. "2x2…" — его голос становится мягче, мечтательным. — "Он поймёт. Он всегда понимал меня лучше, чем остальные. Ему просто мешали. Его ломали. Пугали. Забирали у меня" Пальцы на моей шее сжимаются сильнее. "Я всё исправлю", — говорит он. — Всё, что они сделали с ним. Если для этого нужно убрать пару гнилых людей — значит, так и должно быть" В глазах темнеет. "Он будет любить меня", — произносит Джон твёрдо. — "Потому что я единственный, кто пошёл до конца ради него. Единственный, кто не испугался" Я почти не слышу его слова. Звук превращается в далёкий шум, как будто я под водой. В голове пусто, тело тяжелеет, пальцы соскальзывают с его руки. И вдруг он отпускает меня. Я падаю на пол, больно ударяясь боком. Воздух врывается в лёгкие рвано, судорожно. Я кашляю, хриплю, хватаюсь за горло, не сразу понимая, где я. Надо мной его тень. Я переворачиваюсь на спину медленно, будто тело мне больше не принадлежит. Воздух всё ещё рвётся в лёгкие рывками, горло жжёт после удушья, в ушах стоит писк. Потолок плывёт, свет ломается. Я слышу шаги. Металлический звук. Нет. Нет-нет-нет. Я вижу, как он берёт топор. Тот самый. Кровь на нём тёмная, липкая. Меня прошибает холод. "Очень извиняюсь", — говорит Джон спокойно. Он подходит ближе. Я пытаюсь отползти, но тело не слушается. Ноги ватные, руки дрожат, голова кружится. Я открываю рот, чтобы сказать хоть что-то, но из меня выходит только хрип. Его нога прижимает меня к полу — тяжёлая, неумолимая. Воздух снова выбивает из груди. "Тсс", — почти мягко. — "Это быстро" Я успеваю только закричать. Боль взрывается в колене — такая резкая, что мир просто рвётся. Я не понимаю, где я, кто я, есть только этот ослепляющий, рвущий всё внутри импульс. Я кричу снова, захлёбываюсь, плачу, умоляю, даже не словами, на них сил нет. Звуками. Второй удар. Я больше не чувствую пола под собой, только боль, только ужас. Я хватаюсь за воздух, за его штанину, за что угодно, будто это может спасти. Не может. Он делает то же самое с другой ногой. Я вою. Настояще, по-животному. Слёзы текут сами, тело бьёт мелкой дрожью, всё внутри сжимается в одну точку. Я не могу встать. Не могу убежать. Не могу даже свернуться нормально. Я вижу его сквозь слёзы — силуэт дрожит, распадается, будто я смотрю через воду. Джон убирает ногу с моего живота, и я сразу сжимаюсь, потому что кажется, что пол сейчас провалится подо мной вместе с болью. "Очень извиняюсь", — говорит он снова. Тихо, устало. "Я просто забочусь о тебе. Ты не понимаешь, что делаешь. Ты бы пошла… помогала тем, кому нельзя" Я не могу ответить. Я плачу. Не красиво, не тихо, меня трясёт, из горла вырываются обрывки всхлипов, слюна, слёзы, всё вместе. Колени горят. Нет, не горят — будто в них вбили что-то острое. Я не чувствую их как часть себя, только как источник боли. "Так будет лучше", — добавляет он, словно ставит точку в разговоре. Он протирает очки о рубашку. "Удачи тебе, Джейн", — говорит он. Пауза. "Иди…" — он чуть наклоняет голову. — "Ползи к выходу. И даже не думай помогать кому-то ещё. Лучше помоги себе" Я смотрю на него, но он уже отворачивается. Дверь кабинета. Шаги. Он уходит, сжимая топор одной рукой. Тишина давит. Пахнет кровью. Пахнет металлом. Я лежу и не понимаю, как дышать дальше. Потом пытаюсь встать. Сначала на локти. Мир взрывается белым светом, я кричу, не сдерживаясь. Колени отзываются такой болью, что мне кажется что я сейчас потеряю сознание. Я падаю обратно, задыхаюсь, потом снова. Я должна. Я цепляюсь за край стола, пальцы скользят, трясутся. Я поднимаюсь и сразу же жалею об этом. Ноги не держат. Они не мои. Они ломаются подо мной, и я с глухим стоном снова сползаю вниз, ударяясь плечом о стену. Слёзы текут без остановки. Я шепчу его имя по привычке. Потому что это всё ещё мой брат. Адреналин держит меня на нитке, я еле поднимаюсь. Я упираюсь спиной в стену, оставляя на ней липкий след — не знаю, кровь это или просто ощущение, будто я вся в крови. Колени дрожат так, что я слышу это. Каждое движение как попытка идти по битому стеклу, вбитому внутрь суставов. Я не оборачиваюсь. Я знаю, что если посмотрю туда — на стол, на пол, на то, что осталось от отца — я не выйду отсюда вообще. Я просто перестану двигаться. Поэтому я смотрю только вперёд. В дверной проём. В свет коридора. Шаг. Ещё один. Скрежет обуви по полу. Я выхожу из офиса и мир за дверью оказывается хуже, чем внутри. Тела. Слишком много тел. Они лежат как вещи, как выброшенные детали, как мусор после работы. Некоторые не целиком. Где-то просто куски. Где-то вмятины там, где раньше были грудные клетки, головы, плечи. Меня мутит, но рвоты нет — в организме уже просто нечему выходить. И рядом с офисом Джона… я вижу Клокворка. Нет. То, что от него осталось. Он не лежит — он вдавлен в пол. Торс смят так, будто на него обрушили что-то невероятно тяжёлое, снова и снова, не останавливаясь. Металл выгнут внутрь, как бумага, края разорваны, искорёжены. Вместо крови — густая чёрная жижа. Она растеклась лужами, блестит тускло, масляно. Топливо. Или охлаждающая жидкость. Или что-то ещё — теперь это не имеет значения. Голова… Я сглатываю. Её раздавили. Лицевой панели больше нет, только смятая масса, провода, обломки, тёмная жидкость, капающая вниз медленно. Всю жизнь я думала, что если эти двое когда-нибудь сойдутся… Клокворк победит. Он всегда был сильнее. Точнее. Выносливее. Но сейчас всё сказано без слов. Это сделал Думбрингер. Ноги подкашиваются, и я медленно, осторожно сползаю вниз по стене, чтобы не упасть сразу. Колени взрываются болью, я задыхаюсь, но всё равно опускаюсь на пол, иначе не смогу к нему дотянуться. Я подползаю. Руки дрожат, пальцы скользят по холодному полу, по чёрной жиже. Она липкая, тянется, пачкает ладони. Я тянусь к его корпусу, даже не зная зачем — привычка, работа, глупая надежда помочь ему. Взгляд скользит по повреждениям и всё внутри обрывается. Нет. Ничего не исправить. Ни перепрошить. Ни заменить. Ни собрать. Он не подлежит починке. Это не поломка. Это уничтожение. Я закрываю глаза и издаю тихий, сорванный звук — не крик, не плач. Просто воздух выходит из лёгких. Я отползаю от него, ползу к другим. Коллеги. Люди, с которыми я работала. Смеялась. Пила кофе. Спорила. Их тела… не тела. Их части. Расплющенные грудные клетки. Искривлённые конечности. То, что раньше было головой — теперь просто форма, лишённая лица. Я касаюсь одного плеча — холодное. Другого — неподвижное. Никто не дышит. Никто не стонет. Ни одного признака жизни. Я снова поднимаюсь. Не встаю — поднимаюсь, как поднимают что-то тяжёлое и ненужное. Стена холодная, шершавая, ладони скользят. Колени ноют так, что зрение на секунды темнеет, но я всё равно заставляю себя выпрямиться. Лестница. Каждая ступень кажется слишком высокой. Каждый шаг кажется ошибкой. Я ковыляю, держась за перила, и уже на первом пролёте чувствую — что-то не так. Запах другой. Не кровь. Не металл. Что-то сухое, жжёное, мёртвое. Тело лежит у стены. Я сначала не понимаю, кто это. Форма знакомая, да… но целого образа нет. Глазу не за что зацепиться. Потом мозг медленно, неохотно собирает картину, как пазл, который не хочется складывать. Соркус. Я узнаю его не сразу. Ничего не расплющено. Никаких вмятин. Просто… он разделён. Руки — отдельно. Ноги — отдельно. Голова — в стороне, повернута под неправильным углом. Все конечности чёрные. Не в крови — в каком-то глухом, матовом почернении, будто их сожгли. Поверхность выглядит сухой, мёртвой, как обугленный пластик. Там, где должны быть срезы, нет рваных краёв. Всё слишком… чисто. Я сглатываю. Я не помню, от какого оружия получается такой эффект. Но оно знакомо. Слишком знакомо. Мысль скользит где-то на краю сознания, и я не позволяю ей оформиться. Если я сейчас вспомню — меня просто вырвет прямо здесь. Я отворачиваюсь, тяжело дыша, и хватаюсь за перила крепче. Колени подгибаются, боль накатывает волнами, но адреналин всё ещё держит меня, как грубые пальцы за шиворот. Я начинаю спускаться. Медленно. Осторожно. Часто останавливаясь. Каждая пауза чтобы вдохнуть. Каждая — чтобы переждать, пока боль перестанет резать так сильно. Я не считаю ступени. Я считаю остановки. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Не упасть. Только не упасть. Когда я наконец добираюсь до второго этажа, у меня дрожат руки, ноги, всё тело. Я почти сползаю на площадку, приваливаюсь к стене и на секунду закрываю глаза. Я вытираю лицо ладонью. Кровь из носа. Слёзы. Пот. Потекшая тушь. Кожа липкая, противная, пальцы дрожат. Я шумно втягиваю воздух, стараясь не разрыдаться снова, и машинально поправляю юбку — жест абсолютно бессмысленный. Я опираюсь о стену и начинаю проверять второй этаж. Медленно, почти бесшумно, насколько это вообще возможно с моими ногами. Мне нужно знать. Вдруг кто-то жив. Вдруг я ещё могу… хоть что-то. Сверху, с четвёртого, доносятся звуки борьбы. Снизу, с первого, тоже. Крики, которые резко обрываются. Я стискиваю зубы и стараюсь не нервничать. Паника сейчас — смерть. Я захожу в один кабинет. Пусто. В другой — тоже. Столы перевёрнуты, бумаги на полу, мониторы погасшие, как глаза. Никого. Ещё один кабинет. Мэтт. Дуссекар. Он сидит на стуле, неловко, неправильно, тело сползло набок, руки висят, как у куклы, которую бросили. Тыква, что всегда была у него вместо головы, лежит на полу расколотая, треснувшая на неровные части. Огонь… его огонь… не горит. Совсем. Там, где раньше было пламя, теперь пустота. Его лицо, что всегда скрывалось под пламенем, ничего не выражает. Ни злости. Ни боли. Ни даже удивления. Он мёртв. Колени снова подгибаются, и я хватаюсь за дверной косяк, чтобы не упасть. Грудь сжимает так, будто мне в неё засунули что-то тяжёлое и холодное. За что... За что им это всё? Я всхлипываю тихо, почти беззвучно, и закрываю дверь. Не потому что боюсь смотреть — просто не могу больше. Я иду к выходу этажа. Точнее, пытаюсь идти. Ноги скользят. Я смотрю вниз и только сейчас понимаю — они все мокрые. Моя кровь. Господи...Я больше не могу.. Сил нет. Я опускаюсь на пол, сначала аккуратно, потом просто сажусь, прислонившись спиной к стене. Несколько секунд, или минут, я просто сижу. Смотрю в одну точку. Дышу. Думаю… ни о чём и обо всём сразу. Что… что мне делать…? С первого этажа снова доносится шум. Гораздо ближе. Гораздо страшнее. Я узнаю этот гулкий, тяжёлый ритм ударов. Думбрингер. Меня передёргивает. Я резко опускаю взгляд на свои ноги, на каблуки. Дрожащими руками я расстёгиваю ремешки. Сначала один. Потом второй. Пальцы не слушаются, я готова расплакаться сильнее от бессилия, но в конце концов снимаю их и аккуратно отставляю в сторону. Босиком холодно. Но тихо. Я прижимаюсь к стене и снова пытаюсь встать. Медленно. Очень медленно. Но в итоге все равно падаю. Я всхлипываю сильнее. Уже не сдерживаюсь — просто тихо, рвано дышу, мне не хватает воздуха. Руки дрожат, ноги ноют так, что хочется выть. И вдруг — шаги. Не тяжёлые. Не гулкие. Чёткие, ровные, с мягким, изящным стуком небольшого каблука. Я замираю. Всё внутри обрывается. Шаги останавливаются прямо передо мной. Затем движение, кто-то опускается, совсем рядом. Я чувствую запах — сладковатый, дорогой, слишком… красивый для этого места. Духи. Знакомые. Совершенно неуместные среди крови и смерти. Я с трудом нахожу силы поднять взгляд. И у меня буквально темнеет в глазах. Айзек, точнее... АйТраппед. Моё сердце дёргается так, будто меня снова ударили. Я знаю это лицо. Я слишком хорошо его знаю. Когда ему было двенадцать, он уже был знаком со мной и Джоном. А потом через несколько лет его забанили, и он исчез. Блондинистые длинные волнистые волосы аккуратно уложены, ни одной выбившейся пряди. Светлые ресницы, нежно-голубые глаза, бледная кожа, будто фарфоровая. На голове — его фирменная ледяная корона, холодная и идеальная, как всегда. Светлая одежда сидит безупречно, белые перчатки чистые, словно он вообще не был в этом аду. Он выглядит… прекрасно. Безупречно. Слишком. На его поясе висит полностью чёрный меч. И меня будто бьёт током. Соркус. Чёрные конечности. Разделённое тело. Этот меч. Меня начинает трясти сильнее. "…Джейн?" — его голос звучит мягко, удивлённо. — "Ого. Я был уверен, что ты уже сбежала" Он слегка склоняет голову, разглядывая меня, не с жалостью, нет. Скорее с искренним интересом. "Честно", — продолжает он, улыбаясь уголком губ, — "рад тебя видеть. Мы… давно не пересекались" Я смотрю на него, и у меня просто нет слов. В голове пусто и шумно одновременно. "Т… ты…" — голос срывается. — "Ты… как ты здесь вообще?.. Ты же… тебя же…" Забанили. Отправили в ничто. "Ммм?" — он театрально приподнимает бровь, — "Забанили? Ах, это" Он усмехается. Легко. Красиво. Уверенно. "Скажем так", — он наклоняется чуть ближе, и его духи снова накрывают меня волной, — "не все баны вечны, правильно? Особенно если у тебя правильные связи" Меня охватывает холод. "Что… что вообще происходит...? Твой отец… он… он убивает всех…" Айзек чуть хмурится. Совсем немного. Как будто я сказала что-то… наивное. "Он очищает систему", — спокойно отвечает он. — "И, если честно, странно, что ты всё ещё здесь. Я правда думал, ты уже вне здания" Он оглядывает меня с головы до ног, в его взгляде мелькает что-то похожее на раздражение. "Боже", — тихо выдыхает он. — "Ты в ужасном виде" Он снова смотрит мне в глаза. "Вставай, Джейн", — мягко, но властно говорит он. А я сижу, не в силах пошевелиться, и в голове только одна мысль, всё громче и громче: Что, чёрт возьми, здесь происходит…? Айзек закатывает глаза — красиво, демонстративно, будто я не в луже крови с разрезанными коленями, а просто капризничаю. "Ладно", — выдыхает он. — "Очевидно, встать ты сейчас не можешь" Он аккуратно достаёт из внутреннего кармана сложенный платок — светлый, пахнущий теми же сладковатыми духами, и протягивает мне. Я дрожащими пальцами беру его и вытираю лицо: кровь из носа, слёзы, всё сразу. Ткань почти сразу пачкается, и от этого становится стыдно, будто я испортила что-то слишком хорошее. "Айзек…" — голос хриплый. — "Соркус. Что ты с ним сделал? За что...?" Он даже не моргает. "Не твоё дело", — спокойно отвечает он, без злобы, без эмоций. Просто констатация факта. — "Твоя задача сейчас — выйти из здания. И всё" Я сглатываю. "Но…" "Нет", — он перебивает мягко, но так, что спорить бессмысленно. — "У всего, что происходит, есть мотивы. И план. Очень чёткий" Он чуть склоняет голову, будто раздумывает, стоит ли говорить дальше… а потом усмехается. "Хотя", — добавляет он, — "по старой дружбе могу сказать: всё идёт по плану отца" Меня передёргивает. "Думбрингера…" "Именно", — кивает Айзек. — "И, кстати, ты зря думаешь, что освободили только меня" Он оживляется. Слишком оживляется. Он, кажется, всё ещё любитель посплетничать. "Нейтик тоже здесь", — говорит он между делом. — "Ну, Эллернейт. Ты его помнишь" Он улыбается чуть теплее, чем раньше, а у меня перехватывает дыхание. "И это ещё не всё. Калеб. Лонели. Да что уж", — он делает неопределённый жест рукой, — "почти все. Все, кто чудил со мной. Ну… почти все. Да и не только..." Он выглядит довольным. Как человек, который знает слишком много и наслаждается этим. Я возвращаю ему платок. Руки дрожат так сильно, что я почти его роняю. Айзек спокойно складывает ткань и убирает обратно в карман, будто на ней нет крови вообще. Затем он встаёт и протягивает мне руку. "Пойдём, Джейн. Я выведу тебя" Я смотрю на его ладонь — белая перчатка, чистая, протянутая ко мне, и не двигаюсь. Страх накрывает волной. Отец мёртв. Его убили. Без колебаний. Если всё это — план Думбрингера… если Айзек — его часть… "А если…" — я с трудом подбираю слова. — "А если это тоже часть плана? Если меня… если меня убьют?" Мой голос почти шёпот. "Я — дочь Билдермена", — добавляю я. — "Где гарантия, что вы не захотите избавиться и от меня?" Айзек смотрит на меня несколько секунд. Просто смотрит. В его голубых глазах что-то меняется — не жалость, нет. Скорее… холодное понимание. "Гарантий нет", — честно говорит он. И от этой честности мне становится ещё страшнее. "Но", — он чуть наклоняется ко мне, голос понижается, — "если бы тебя хотели убить, ты бы уже не разговаривала со мной" Он снова протягивает руку. "Выбор за тобой, Джейн. Либо ты выходишь со мной, либо остаёшься здесь. Ну?" Я всё-таки беру Айзека за руку. Разве у меня есть выбор? Пальцы плохо слушаются, ладонь скользит по перчатке, но он держит крепко, уверенно, как будто заранее знал, что я соглашусь. "Аккуратно", — говорит он и подставляет плечо. Он помогает мне подняться, приподнимая на себя. Колени тут же отзываются резкой, жгучей болью, будто в них вбили раскалённые гвозди. Я не сдерживаю тихий всхлип — слишком больно, чтобы изображать гордость. Айзек тут же смещается ближе, обхватывает меня за талию и позволяет опереться на него всем весом. Так мы и начинаем двигаться. Не идти — ковылять. Каждый шаг медленно, осторожно, почти на одной ноге. Он подстраивается под мой ритм, не торопит, иногда буквально тащит меня на себе, когда я зависаю, не решаясь переставить ногу. "Это он?" — вдруг спрашивает Айзек, будто между делом. — "Джонатан?" Я сразу понимаю, о чём он. "Да", — выдыхаю я с горечью. — "Это сделал Джон..." Айзек тихо выдыхает. Он слегка щурится, губы на секунду сжимаются. "Мм…" — тянет он. — "Я так и думал" По нему видно: он недоволен, но не удивлён. "Свихнулся он", — добавляет Айзек лениво. — "Хотя… рубит, конечно, впечатляюще. Ты бы видела" Меня передёргивает от этих слов. "Серьёзно", — продолжает он, будто обсуждает погоду, — "чего это его так перекосило? Пол Роблоксии внезапно стали "испорченными" " Он хмыкает. — "Ладно. Папа потом расскажет. Наверное" Мы медленно двигаемся в сторону лестницы. Я цепляюсь за него, как за единственную опору. Коридор кажется бесконечным, пол плывёт перед глазами, каждый шаг отдаётся болью до самой спины. Где-то вдалеке всё ещё слышны крики, глухие удары, металлический звон. С первого этажа вдруг доносится резкий звук крыльев — быстрый, тяжёлый, будто кто-то с силой рассекает воздух. Айзек останавливается на полшага. "О", — тянет он, приподнимая бровь. — "Узнаешь?" Он, кажется, узнал звук мгновенно. И хоть лицо у него остаётся беззаботным, я чувствую, как он незаметно ускоряется. Чуть короче шаг, чуть сильнее рука на моей талии. Я стараюсь не отставать. Стиснув зубы, делаю шаг, ещё шаг. Колени будто горят, но я не хочу быть обузой ещё и сейчас. "Он…" — голос мой срывается, но я всё-таки спрашиваю. — "Зачем вы здесь? Ты и… твои товарищи" Айзек бросает на меня быстрый взгляд, решает, сколько правды можно позволить. "Ну", — пожимает плечом, — "помогаем, скажем так, устранять тех, кого нужно" Сказано легко. Как будто речь идёт о списке дел, а не о людях. "Я вообще-то уже прошёлся по этажам", — добавляет он между делом. — "Ну по тем, которые освободили. Проверял, есть ли живые" Он хмыкает. "Это, конечно, уже не моё дело", — продолжает он, — "Но я в шоке что этот четырехглазый позволил себе сделать" Мы почти доходим до лестницы. Шум крыльев снизу становится громче, к нему примешивается голос, металлические звуки, что-то тяжёлое падает. Сердце у меня колотится так, что отдаёт в ушах. И вдруг Айзек, будто вспомнив что-то важное, небрежно бросает: "Кстати… а это правда, что Билдермен помер?" Я замираю. Горло сжимается так сильно, что я не могу выдавить ни слова. Перед глазами снова каска, кровь, стол, голова… Я просто молчу. Слёзы катятся сами, беззвучно, горячо. Я отворачиваюсь, но это уже не имеет значения. Айзек всё понимает без слов. "Ясно", — спокойно говорит он. Ни удивления, только короткий кивок. "Ну…" — добавляет он спустя секунду. — "Не скажу, что удивлён" Он крепче перехватывает меня, помогая сделать следующий шаг, и мы продолжаем спуск. Когда мы окончательно сходим с лестницы и ступаем на первый этаж, я сначала даже не понимаю, куда смотреть. Слишком много звуков. Слишком много запахов. Металл, кровь — всё смешалось и давит на виски. Мы делаем несколько шагов вперёд. Я машинально поворачиваю голову туда, откуда всё это время доносился шум крыльев, и мозг отказывается сразу принять картину. Это… Таф. БанХаммер стоит вертикально, рукоятью вверх. Он выше Тафа длиной, массивный, неподвижный. И к его рукояти запястьями привязан Таф. Он отчаянно дёргается. Крылья на спине бьются в воздухе, на пояснице дрожат, даже крылья на голове мечутся, он пытается вырваться всем телом сразу. Но это бесполезно. Он не может сдвинуть БанХаммер. Я вижу его лицо искажённое страхом, растерянностью, ужасом. Он пытается отстраниться, выгнуться, уйти назад… но некуда. Рядом — Думбрингер. Он весь в крови. Не брызги, не пятна — он буквально в ней. Он стоит над телом Бекки. Я знаю Бекки. Я работала с ней. Мы пили кофе. Она смеялась. Теперь она лежит на полу, и Думбрингер рукой залезает ей в вскрытую грудь. Я отвожу взгляд, но слишком поздно. Я успела увидеть, как он вырывает что-то из нее. Меня подташнивает. Горло сжимается, желудок переворачивается, но я держусь. Думбрингер удовлетворённо выдыхает и поворачивается к Тафу. Он смотрит на него с любовью. Как на того, кто дорог. Как на того, ради кого всё это. А Таф… Таф в абсолютном ужасе. Его муж убил половину офиса. Его муж стоит в крови коллег. Таф пытается отвернуться, отшатнуться, его крылья дрожат, дыхание сбивается. Он явно не понимает, что это за человек перед ним, и в то же время понимает слишком хорошо. Я стою как вкопанная. Рядом со мной Айзек просто… хмыкает. Тихо, лениво. Он смотрит на всё это без особых эмоций. Будто подтверждается то, что он и так знал. У меня дрожит голос, когда я наконец нахожу в себе силы заговорить: "Мы… мы должны помочь Тафу" Слова звучат слабо, жалко. Айзек медленно поворачивает ко мне голову. Его лицо спокойное, даже красивое в этом кошмаре. "Нет", — говорит он ровно. — "Мы не должны помогать Тафу" Я смотрю на него в шоке. "Почему…" — у меня срывается голос. — "Почему ты так спокойно это принимаешь? Это же твои родители, Айзек..." Он смотрит на меня как на ребёнка, который задал глупый вопрос. "Вот именно поэтому", — вздыхает он терпеливо, снисходительно. — "Это дела семейные" Я моргаю, не сразу понимая. "Они сами в этом разберутся. И вообще", — он чуть приподнимает бровь, — "откуда ты знаешь, как у них всё происходит?" Он делает паузу, а потом добавляет: "Может, у них так проходят… ролевые игры. Не суть" Мне становится физически холодно. "Я знаю", — продолжает он, — "как моим родителям будет лучше. И поверь, это не твоё дело" В этот момент я снова невольно смотрю туда, и жалею об этом. Думбрингер уже стоит вплотную к Тафу. Он берёт его за подбородок, вынуждая поднять голову. Пальцы в крови, жест слишком интимный для того ужаса, что происходит вокруг. Таф дёргается, крылья судорожно вздрагивают, дыхание сбивается. Он явно не понимает, что будет дальше, и боится этого больше всего. "Не смотри", — резко говорит Айзек. Он берёт меня за подбородок так, что я не могу сопротивляться, и отворачивает мою голову в сторону. "Тебе это ни к чему" Его голос холодный, деловой. "Нам пора" "К… к выходу?" — хрипло спрашиваю я, не сразу осознавая, что он уже тянет меня за собой. Мы идём, но не туда. Я замечаю это не сразу. А потом сердце ухает куда-то вниз. "Айзек…" — я останавливаюсь. — "Мы ведь не к выходу" Он закатывает глаза. "Боже", — фыркает он. — "Ты серьёзно?" Он снова смотрит на меня, как на маленькую девочку, которую приходится всё объяснять. "Основной выход", — говорит он медленно, — "очевидно закрыт. Ты правда думаешь, что при такой ситуации можно спокойно выйти?" Он слегка наклоняется ко мне: "Мы идём к запасному выходу. Пожарному. Как угодно называй" Он тянет меня дальше, не давая времени спорить. Айзек открывает дверь запасного выхода сам, холодный воздух бьёт в лицо. Он почти вытягивает меня наружу, придерживая под локоть, и усаживает на ближайшую лавочку. Дерево холодное, жёсткое, боль в коленях вспыхивает так ярко, что у меня темнеет в глазах. Айзек становится напротив. "Ну вот. Жива. Это уже успех" Я смотрю на свои ноги. Кровь. Слишком много крови. Юбка липнет к коже. "Я, честно", — он пожимает плечами, — "без понятия, что тебе теперь делать" Он говорит это спокойно. "Но если не придумаешь, как остановить кровотечение…" — он чуть склоняет голову, разглядывая меня, — "помрёшь, наверное. А это будет неловко... Хотя, просто множество строчек кода... Короче без понятия" Я сглатываю. В горле сухо, будто я глотала пыль. И именно в этот момент я смотрю за его спину, почувствовав на себе взгляд. Там, в проёме двери, откуда мы вышли — Джон. Он стоит неподвижно. В руках топор. Крови на нём стало ещё больше, чем было в кабинете. Она тёмная, засохшая и свежая одновременно, на одежде, на руках, на лице. Он смотрит прямо на меня. На секунду мне кажется, что это галлюцинация. Что мозг просто не выдержал. А потом он улыбается. Максимально мягко, ласково. Так, как улыбался мне раньше. У меня перехватывает дыхание. Адреналин снова ударяет в голову, тело начинает дрожать так сильно, что я едва удерживаюсь на лавочке. "Ну", — голос Айзека звучит рядом, — "Мне пора. Нейтик, наверное, уже заскучал", — говорит он легко, будто мы расходимся после вечеринки. Он наклоняется, кидает мне воздушный поцелуй, подмигивает идеально, красиво, как всегда. И поворачивается на каблуках обратно к двери. Только на полшага он вздрагивает, заметив Джона в проёме. "О", — тянет он. — "И ты тут" Айзек идёт внутрь, одной рукой достаёт чёрный меч из ножен на поясе. Металл тихо звенит. Он проходит мимо Джона, не останавливаясь. И закрывает дверь. Плотно. Глухо. Щёлк. Между мной и этим взглядом. Между мной и братом. Между мной и всем, что осталось внутри. Я остаюсь одна. С болью, от которой мутит. С кровью, которую нечем остановить. С улыбкой, которая всё ещё стоит у меня перед глазами. Мне холодно. Мне страшно. Я достаю телефон дрожащими пальцами. Колготки цепляются о лавочку, экран загорается. Глупо, но на секунду мне даже становится легче от этого. "Любимая" Я нажимаю "вызов", почти не чувствуя подушечки пальца. Гудок. Один. Второй. Мир вокруг будто отъехал назад, стал ватным и нереальным. Лавочка холодная, кровь липкая, ладони скользят, я не понимаю, где именно болит сильнее — в коленях, или внутри, где всё сжалось в один тугой узел. Я слышу своё дыхание. Слишком быстрое. Слишком громкое. Адреналин ещё держит меня на поверхности, но я чувствую, как он уходит, как волна откатывается, оставляя после себя только дрожь и пустоту. Гудок. Ещё. Я сглатываю, и горло саднит. Хочется плакать, но слёзы будто застряли где-то глубоко и не могут выйти. Только жжение в глазах и странное ощущение, что если я начну, то уже не остановлюсь. "Возьми трубку… пожалуйста…" — шепчу я, не зная, слышит ли меня вообще хоть кто-нибудь. Гудки тянутся бесконечно. Я смотрю на экран, как будто он может дать мне ответ, сказать, что делать дальше. Как пережить это. Как не сойти с ума. Руки трясутся всё сильнее. Мне страшно. Мне больно. Мне так одиноко. Если она не ответит, я просто не знаю, что со мной будет дальше... "... Ало? "