Молчи и держи спину ровно.

Я открываю глаза — и мир обрушивается сразу. Слишком много света после тьмы. Слишком много силуэтов. Слишком много людей. Первое, что я вижу, — лицо прямо напротив. Близко. Слишком близко. Светлые ресницы, будто подсвеченные изнутри, и голубые глаза — чистые, тревожные. Он смотрит так, словно боится моргнуть, будто я исчезну, если он отведёт взгляд. Мне страшно. Я резко вырываю ладонь, и только потом понимаю, что сделал. Когти царапают кожу. Он вздрагивает и тихо отдёргивает руку. "Ай…" — вырывается у него. Я резко сажусь. В голове шумит. Сердце бьётся так, будто хочет проломить рёбра. Я инстинктивно поджимаю ноги, сжимаюсь, крылья сами поднимаются, закрывая меня как щит, как клетка. И только тогда я понимаю, насколько здесь много людей. Они стоят вокруг кровати. Полукругом. Кто-то ближе, кто-то дальше. Все смотрят на меня. Я задыхаюсь. "Осторожно…" — мягко, но быстро говорит блондин в красной форме, делая шаг к тому мальчику с голубыми глазами. — "Ты в порядке?" Он смотрит не на меня. На него. На его руку. "Я… я сам виноват", — торопливо бормочет тот, прижимая ладонь к груди. — "Он не специально, я уверен, просто… просто испугался…" Испугался. Да. Испугался. Я перевожу взгляд дальше и сразу жалею об этом. Человек… нет, существо с тыквой вместо головы. Внутри неё — огонь. Настоящий, живой, он тихо шевелится, будто дышит. Где у него лицо? Где глаза? Он наклоняет голову, и пламя внутри тыквы меняется, словно присматривается ко мне. "Не страх рождает когти, а боль, что не нашла слов," — спокойн произносит он. — "Не стоит давить" От его голоса у меня мурашки. Он не пугается. Это пугает ещё больше. "Ну вот", — раздаётся другой голос, ленивый, с насмешкой. — "Очнулся и сразу царапается. Милота" Мужчина в костюме поправляет очки, склоняя голову. Серые волосы собраны в хвост, улыбка — острая, — "Может, он и правда убийца, а?" "Перестань", — резко, но всё ещё вежливо обрывает его блондин в красном. — "Ты видишь его состояние" "Вижу, вижу", — Тот поднимает руки. — "Я ж просто спрашиваю" Слева кто-то двигается. Высокий, широкий в плечах мужчина с синими волосами делает шаг вперёд, и я инстинктивно вжимаюсь в спинку кровати сильнее. Он ничего не говорит. Просто смотрит. Внимательно. Как на угрозу. "Не стоит", — снова вмешивается тыквоголовый. — "Он не в том состоянии, чтобы…" "Он ранил", — коротко говорит синий. Голос низкий, глухой. — "Случайно или нет — не знаю. Но мы должны быть готовы" Вот. Я знал. Они боятся. И правильно делают. "Нет, нет, нет", — тихо, отчаянно говорит голубоглазый, делая полшага ко мне — и тут же замирая, словно боится спугнуть. — "Пожалуйста, не надо… он не плохой. Вы же видите как ему было тяжело. Он весь холодный был…" Его голос дрожит. "Oh, Notre Dame…" — вырывается у него, и он тут же спохватывается. — "Ой… простите…." Я снова дёргаюсь потому что замечаю ещё одну фигуру. Чёрная мантия. Золотые узоры. Капюшон. Крылья. Он стоит чуть в стороне. Не приближается. Просто поднимает руку и машет мне. Ты… Мне хочется вдохнуть глубже. Сказать хоть что-то. Но горло сжато, будто его сдавили изнутри. Он выглядит… тише, чем я помню. И когда он делает шаг вперёд, тыквоголовый мягко, но уверенно останавливает его жестом. "Не сейчас, друг мой", — говорит он. — "Дай ему привыкнуть" Я закрываюсь крыльями сильнее. Перья дрожат. Я чувствую, как меня трясёт всего. "Где вы его нашли?" "Он точно не из тех?" "Крылья… ты видел, какие у него крылья?" "А если он…" Голоса накатывают волнами. Я перестаю различать слова. Только интонации. Настороженные. Сомневающиеся. Испуганные. Они решают, что со мной делать. Я не говорю ни слова. Не могу. Если открою рот — либо закричу, либо расплачусь. И только один из них снова тихо, почти неслышно говорит: "Всё хорошо…" — будто только для меня. — "Ты в безопасности. Обещаю" Я поднимаю взгляд между перьями. Голубые глаза. Светлые ресницы. Он улыбается неловко, с надеждой, как будто очень хочет, чтобы я ему поверил. И почему-то именно от этого мне становится страшнее всего. Я жмусь к спинке кровати так, будто могу в неё врасти. Перья дрожат, крылья закрывают меня почти полностью, но я всё равно чувствую взгляды — они скользят по мне, цепляются, взвешивают. Воздух густой, тяжёлый, как перед грозой. Тот с тыквой вместо головы делает шаг вперёд медленно, нарочно не пугая. Пламя внутри шевелится, отбрасывая тёплые отсветы на стены. "Не бойся", — говорит он мягко, и слова его ложатся ритмом, как строки из старой книги. — "Кто вышел из тьмы — не тьмой рождён. Скажи нам имя, если можешь" Я не отвечаю. Не могу. Имя застревает где-то под рёбрами, там же, где до сих пор живёт страх. Я лишь сильнее поджимаю плечи и опускаю взгляд. "Мы нашли его в лесу" " — уверенно говорит блондин в красном, тот, что всё время держится рядом с голубоглазым. — "Без сознания. Один. Никаких ловушек, никаких следов. Это не приманка" 'Я тоже так думаю", — быстро кивает голубоглазый, словно боится, что его не услышат. Он украдкой смотрит на меня и тут же отводит глаза. — "Он… он очень холодный был. И…" — он сглатывает. — "Он не притворялся" "А я вот не уверен", — лениво тянет мужчина в костюме. Он усаживается поудобнее и хлопает по плечу бледного парня рядом с собой — со странными глазами, один тёмный, другой светлый. — "Да, Тайми? Как думаешь, эта птичка нам глотки ночью не перегрызёт из благодарности?" Он смеётся. Один. Смех сухой, азартный. У меня внутри что-то болезненно сжимается. Птичка. Перегрызёт. Я резко втягиваю воздух, и крылья сами дёргаются, будто хотят спрятать меня ещё глубже. Сердце колотится так, что, кажется, его слышат все. Бледный парень, "Тайми", не смеётся. Он вообще не меняется в лице. Его взгляд скользит по мне — странный, нечитаемый, пустой. "Прекрати", — тихо, но жёстко говорит блондин в красном. — "Ты видишь, что ты делаешь" "Ладно-ладно", — тот поднимает руки. — "Я ж шучу. Почти" Ему смешно. А мне нет. "Где Билдермен?" — вдруг спрашивает синий мужчина, всё это время молчавший. Его голос низкий, каменный. — "Он должен это видеть" Слово бьёт. Бьёт так, что у меня темнеет в глазах. Билдермен. Мир снова становится тесным. Слишком тесным. Я чувствую, как холод поднимается от живота к горлу. Дыхание сбивается. "Он занят", — отвечает блондин быстро, будто нарочно перекрывая тему. — "Но, думаю, подойдёт позже" Подойдёт. Он придёт. Я не замечаю, как начинаю дрожать, пока тонкие холодные пальцы осторожно не касаются моего запястья. Я вздрагиваю, отдёргиваю руку. Голубые глаза. Светлые ресницы. Он смотрит на меня снизу вверх, сидя рядом с кроватью, и в его взгляде тревога. "Всё хорошо…" — шепчет он так тихо, что слышу только я. — "Тебя никто не тронет. Я обещаю" Его пальцы сжимаются чуть крепче, и от этого становится ещё тяжелее. Потому что внутри другое имя. Другой голос. Другие руки. "Не давите", — снова говорит тыквоголовый, и его слова звучат, как приговор и защита одновременно. — "Страх — это тоже рана. Её не лечат вопросами" Я опускаю голову. Я слышу, как кто-то снова говорит со мной. Голос тёплый, осторожный — это тот блондин в красном. Он присаживается чуть ближе, но не тянет рук. "Эй… всё хорошо", — говорит он мягко. — "Ты в безопасности. Никто тебя не тронет, ладно?" Я не поднимаю головы. Слова пролетают мимо, как шум дождя — я их слышу, но не могу зацепиться. Сердце всё ещё колотится слишком громко. "Иногда молчание — тоже ответ", — произносит тыковка. Его голос ровный, спокойный. Кто-то сдвигает стул. Тяжёлые шаги. Синий мужчина — военный — тоже пробует заговорить. Его голос низкий, короткий, будто команда. "Мы не враги" От этого становится только хуже. "Ну, может, он вообще немой", — тянет тот в костюме с насмешкой. — "Как Тафик. Или что, сыночек его, а? Семейная черта?" "Шанс", — резко обрывает его синий. В голосе — сталь. — "Закрой рот. Сейчас же" Шанс фыркает, но замолкает. Я вижу, как бледный странный парень — Тайми — касается его плеча и наклоняется к уху. Он что-то шепчет. Я не слышу слов, но Шанс хихикает, уже тише, и отвечает ему так же вполголоса. От этого мне почему-то становится ещё тревожнее. "Ему нужен покой", — снова говорит тыковка, и теперь в его тоне нет ни капли сомнений. — "Оставьте его — и, может быть, он сам сделает шаг, когда перестанет ждать удара" "В целом… да", — соглашается блондин в красном. — "Мы и правда его перегрузили" "Даже Билдермена не дождались, а уже расходимся", — усмехается Шанс. Дверь за спиной скрипит. Я чувствую это раньше, чем вижу. Воздух меняется. Становится холоднее. Он стоит в проёме. Высокий. Прямой. Уставший. Взгляд тяжёлый, пустой, будто смотрит сквозь меня. Будто не узнаёт. "Где вы его нашли?" — спрашивает он ровно. — "В каком состоянии. Был ли он один?" Ни удивления. Ни вопроса кто это. Ничего. Синий отвечает за всех. Чётко, по делу. Я почти не слышу слов — в ушах звенит. Мир снова сужается до одной точки. Он здесь. Холодные пальцы осторожно касаются моего крыла. Я вздрагиваю. Слишком близко. "Всё хорошо…" — шепчет он, и в голосе дрожь. "Не надо", — напряжённо говорит блондин в красном. — "Нуб…" Шанс не говорит ничего. Он просто встаёт, делает шаг и грубо убирает его руку. "Ты видел, что у него когти", — отрезает он. — "Хочешь ещё раз порезаться?" Я вжимаюсь глубже, крылья дрожат, почти смыкаясь вокруг меня. Я не нападу. Я никогда не хотел. Но слова застряли. "Достаточно, — спокойно, но твёрдо говорит тыковка. — "Покой сейчас — единственная милость, которую мы можем ему дать" Билдермен смотрит прямо на меня. Не просто смотрит — сверлит. Взгляд тяжёлый, холодный, будто измеряет, прикидывает, решает, стоит ли вообще тратить на меня воздух. Я не выдерживаю. Крылья срываются с места почти судорожно. Те, что на спине, захлёстывают плечи. Поясничные сжимаются кольцом. Те, что на голове, опускаются, пряча лицо полностью. Я сжимаюсь в комок, в панцирь, в кокон, где не видно даже глаз. Я знаю этот взгляд. "Сейчас мы от него ничего не добьёмся",— говорит он ровно, без раздражения. — "Разговора не будет. Идите спать" Вот и всё. Так просто. Он разворачивается и уходит первым. Не оглядывается. Будто меня здесь нет. Будто я — старая ошибка, о которой уже не думают. Кто-то двигается следом. Я слышу, как Шанс что-то бурчит, а потом его рука уверенно ложится на плечи "Тайми". Он ведёт его к выходу, смеясь вполголоса. Дверь почти закрывается, но перед этим ко мне снова подходит голубоглазый парень. Лёгкие шаги. Осторожные. "Мы... рядом, если что..." — Его голос дрожит, — "Тут безопасно. Мы ещё придём… хорошо? Я обещаю" Я не отвечаю. Я не могу. Он берёт Эллиота за руку, и тот мягко сжимает его пальцы. Перед тем как уйти, Нуб ещё раз смотрит на мой кокон слишком долго, слишком тепло. Дверь закрывается. Остаются шаги. Пауза. "Таф", — спокойно говорит "тыковка", уже собираясь уходить. — "Пойдём и ты, друг мой" Таф не двигается. Я не вижу, что он делает, слышу только тихий шелест ткани. Жесты? "…понял", — произносит тыковка после короткой паузы. Его голос мягче, чем раньше. — "Тогда будь аккуратен" Он уходит. Синий военный задерживается. Тяжёлый взгляд скользит по комнате. "Ты чего не идёшь?" — спрашивает он Тафа Снова жесты. "Ладно", — кивает он. — "Но будь осторожен" Дверь закрывается окончательно. Тишина. Матрас прогибается. Я чувствую это. Кто-то садится рядом. Я сжимаюсь ещё сильнее, будто можно исчезнуть, если стать совсем маленьким. Я знаю, что это он. Я знаю, что он безопасен. Но тело не слушается. Билдермен всё ещё стоит у меня перед глазами. Его голос. Его взгляд. Закрытая дверь. Бан. Клетка. Я дрожу, не могу разжать ни одно крыло. Время тянется, как густой мёд — липкий, вязкий, почти не двигается. Я не знаю, сколько проходит минут… или часов. Просто в какой-то момент дыхание перестаёт рваться, а сердце колотиться так, будто хочет вырваться из груди. Крылья начинают таять. Медленно. Очень осторожно. Я распускаю их слой за слоем, следя, чтобы не задеть Тафа.. Движения неловкие, стыдливые. Мне кажется, что я выгляжу жалко. Сломано. Как мокрый птенец, выброшенный из гнезда. Таф молчит. И от этого… страшно. Глупо, ведь я знаю, что он немой. Знаю. Помню. Но тишина после всего давит сильнее слов. Матрас тихо скрипит — Таф придвигается ближе. Не резко. Не навязчиво. И вдруг — его крылья осторожно обнимают меня, накрывают сбоку, как тёплое одеяло. Не прижимают. Просто есть. Горло сжимается, глаза жжёт. Мне страшно из-за Билдермена, из-за этого места, из-за людей. Здесь пусто. Серо. Чуждо. Я ужасно скучаю по Джону. По его рукам. По его голосу. По тому, как он всегда знал, что делать. Таф рядом — как большая птица, закрывающая крылом от ветра. В его движениях есть что-то особенно мягкое, бережное. Он чуть покачивается, едва заметно. Я долго собираюсь с силами. Очень долго. Потом всё-таки решаюсь. Медленно поворачиваю голову к нему, будто любое движение может разрушить это хрупкое равновесие. "…что происходит...?" — мой голос едва слышен, сорванный. — "Где мы...? Почему… почему здесь так много чужих...?" Слова даются тяжело, будто я учусь говорить заново. Сердце снова ускоряется. Даже этот разговор пугает меня до дрожи. Таф смотрит внимательно. Не пристально, бережно. Он поднимает руки, чтобы я видел. Сначала ладони раскрыты, медленно, показывая: спокойно. Потом он указывает вокруг коротким движением, без резкости: здесь. Плечи слегка приподнимаются, ладони поворачиваются вверх — жест неопределённости: мы сами не знаем. Он мягко качает головой, а затем проводит рукой вниз, будто приглаживая воздух: не волнуйся. Движения плавные, отточенные, настоящие. Не показные. Он заканчивает тем, что кладёт ладонь себе на грудь, потом, очень осторожно, чуть ближе ко мне: ты в безопасности сейчас. Я сглатываю. Слёзы подступают не сразу. Сначала просто жжёт глаза. Потом зрение мутнеет, будто мир покрывается тонкой трещащей плёнкой. Я пытаюсь сглотнуть — не выходит. Грудь сжимает так, что становится больно дышать. А потом всё. Я ломаюсь. Слёзы текут сами, без разрешения, горячие, стыдные. Я зажимаю рот ладонью, будто могу их остановить, будто могу не дать этому выйти наружу. Плечи дёргаются. Дыхание рвётся, короткое, судорожное, как у загнанного зверя. Я всё ещё там. В темноте. В пустоте. Бан он не просто закрыл дверь. Он стер меня. Как будто я перестал существовать. Как будто меня вычеркнули без объяснений, без суда, без шанса сказать хоть слово. А потом его взгляд. Холодный. Пустой. Узнающий и одновременно чужой. Будто я — ошибка, о которой он предпочёл забыть. Меня начинает трясти. Не слегка — по-настоящему. Зубы стучат, крылья дёргаются сами по себе, перья топорщатся, пытаясь снова сомкнуться, спрятать меня целиком. В груди что-то сжимается до боли, и я хватаю воздух ртом, но его будто не хватает. "Я… я…" — голос срывается, превращаясь в хрип. Слова не складываются. В голове — только паника. — "Пожалуйста… не надо… я не… я не опасный..." Я не знаю, кому это говорю. Ему. Всем. Себе. Таф сразу реагирует. Он осторожно обхватывает меня крыльями крепче, но не сдавливает. Его ладони двигаются медленно, ритмично — по спине, по плечам, как будто задают темп дыханию: вдох… выдох… Он наклоняется ближе, закрывая меня от комнаты, от стен, от всего мира. Его присутствие тёплое, устойчивое. Но истерика не отступает. Я всхлипываю всё громче, тело выгибается вперёд, будто боль внутри ищет выход. Грудь сжимает спазмом, и на секунду мне кажется, что я сейчас просто задохнусь. В голове вспышками обрывки: холод, тишина, ощущение, что тебя больше нет. Таф меня покачивает. Медленно. Настойчиво. Он кладёт лоб мне на висок осторожно, почти невесомо. Его крылья полностью окружают меня, превращаясь в кокон, но уже не защитный — удерживающий, чтобы я не рассыпался на части. Он издаёт тихий звук — не голос, скорее выдох, вибрацию в груди. Повторяет снова. И снова. Как пение без мелодии. Я хватаюсь за край его мантии, пальцы судорожно сжимаются, когти цепляются за ткань. "Я не выдержу…" — слова вырываются сквозь слёзы, обрывками. — "Я не могу… я правда не могу…" Мысли мечутся, как птицы в клетке, бьются черепами о прутья, ищут хоть щель. И они, предательски, сами тянутся к одному. К Джону. И в этот момент становится хуже. Не легче. Не теплее. Хуже так, что внутри будто что-то рвётся. Перед глазами всплывает его образ — слишком живой, слишком настоящий. Высокая фигура, широкие плечи, знакомое тепло рук, которое всегда было рядом. Его смех. Его голос, низкий, спокойный, уверенный, тот самый, от которого у меня начинали дрожать руки. Джонни… Грудь сжимает ещё сильнее. Сколько мы не виделись? Дни? Недели? Время после бана распалось, стало вязким и серым. Я не знаю, сколько прошло на самом деле — знаю только, что каждый миг без него тянется, как вечность. А вдруг… А вдруг мы больше никогда не увидимся? Эта мысль ударяет, как нож. Меня накрывает новой волной. Тело снова содрогается, рыдания вырываются беззвучно, глухо, я задыхаюсь ими. Лицо утыкается в грудь Тафа, слёзы пропитывают ткань, но мне уже всё равно. Я сжимаю его мантию так, будто держусь за край обрыва. Он был единственным. Единственным, кто смотрел на меня и видел не ошибку. Единственным, кого я любил так же чисто, как когда-то любил маму, даже сильнее. Без страха. Без расчёта. Просто всем собой. А теперь его нет. И это из-за лжи. Из-за холодных слов. Из-за человека, который сейчас прошёл мимо меня, даже не моргнув, будто я — пустое место. Мне хочется выть. Кричать. Звать его по имени, сорвать голос, чтобы он услышал где бы ни был. Но я не могу. Слова застревают внутри, превращаются в боль, давят изнутри, разрывают. Джонни, пожалуйста… Где ты...? Ты вообще помнишь меня...? Мысли становятся рваными, отчаянными. В груди пустота, такая глубокая, что кажется, если заглянуть в неё, там ничего нет. Ни будущего. Ни надежды. Только ожидание, которое никогда не закончится. Таф просто обнимает меня крепче. Полностью. Он слегка покачивает меня, медленно, терпеливо, принимая на себя всю эту боль не отталкивая, не пугаясь. Я рыдаю у него на груди, беззвучно, отчаянно, как ребёнок, потерявшийся в толпе. И единственное имя, которое раз за разом звучит у меня в голове, — имя того, кого здесь нет. Того, кого я люблю. Мысли больше не текут, они обрушиваются. Одна за другой, без пауз, без жалости. А если он думает, что я его бросил...? А если ему сказали, что я предатель...? А если он поверил...? От этого становится физически больно, будто кто-то сжимает сердце пальцами и медленно, методично давит. Он ведь ждал меня. Я знаю это. Знаю слишком хорошо. Джон всегда ждал. Всегда возвращался, всегда искал, даже когда все остальные отворачивались. А теперь тишина. А если он искал… и не нашёл? А если перестал искать? Эта мысль ломает окончательно. В груди что-то надрывается, дыхание сбивается. Я хватаю воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, но его всё равно не хватает. Слёзы льются уже без остановки, громко, с рвущимися всхлипами. Мне всё равно, услышит ли кто-то ещё. Верните его. Пожалуйста. Я сделаю что угодно. Мысли становятся липкими, навязчивыми, ходят по кругу, как по заезженной дорожке. Он, наверное, злится. Наверное, думает, что я слабый. Что я не выдержал. Что сломался. А я и правда сломался. Без него. В памяти всплывают мелочи, и от них ещё больнее. Его ладонь на моей шее, когда он притягивал ближе. Его привычка наклоняться, чтобы быть на одном уровне. Его смех. То, как он всегда держал меня так, будто боялся потерять. А если он сейчас один? А если ему тоже больно? А если он зовёт меня… а я не слышу? Горло сжимает так, что из груди вырывается сдавленный, хриплый звук — почти вой. Я задыхаюсь, слёзы текут по подбородку, по шее, пропитывают мантию Тафа. Крылья дрожат, судорожно подрагивают, будто хотят расправиться и улететь — куда угодно, лишь бы к нему. Джонни… Пожалуйста… Забери меня отсюда… Я не думаю о завтрашнем дне. Его просто нет. Есть только пустота и ожидание, которое гложет, разъедает изнутри. Если его не будет — не будет ничего. Ни сил. Ни смысла. Ни меня. Я начинаю рыдать уже в голос, не сдерживаясь, захлёбываясь собственным плачем, цепляясь за Тафа так, будто он — последнее, что удерживает меня в реальности. Всё тело дрожит, дыхание рвётся, каждый вдох даётся с трудом. Я хочу только одного. Чтобы меня вернули. Чтобы его вернули. Чтобы Джон снова был рядом, и тогда, может быть… может быть, я ещё смогу дышать. Голова плывёт, кружится, у меня темнее в глазах, но… всё равно. Пусть. Это хотя бы отвлекает от пустоты в груди. Я задыхаюсь. Не резко — медленно, тягуче, как в воде. Воздух будто стал вязким, липким, и я тяну его ртом, но он не доходит до лёгких. Слёзы текут непрерывно, глаза болят, жгут. Всё лицо мокрое, подбородок дрожит, челюсть сводит судорогой. Я больше не могу держать мысли в узде. Это не Роблоксия. Осознание приходит внезапно и режет глубже всего. Не тот воздух. Не те люди. Не то небо — я чувствую это даже сквозь стены. Это другой мир. Значит, он не может просто прийти. Значит, он не найдёт меня. Значит, я потерял его по-настоящему. От этого меня будто ломает пополам. Я хочу к нему. Хочу так, что тело ноет. Хочу снова уткнуться лбом ему в грудь, почувствовать, как он смеётся, когда я цепляюсь за него. Хочу поцеловать неловко, жадно. Хочу дурачиться, толкать его плечом.. Я так хочу домой… Но дом — это он. Мысли путаются, цепляются одна за другую, становятся всё темнее. А если я для него уже мёртв? А если он плакал… а теперь устал? А если он научился жить без меня? Нет. Нет. Пожалуйста, нет. Грудь сжимает так, что я сгибаюсь, крылья дрожат, судорожно подрагивают. Из горла вырывается сдавленный звук — я даже не сразу понимаю, что это мой голос. *Д… Джонни…" — хрипло, почти беззвучно. Имя обжигает язык. Я повторяю его снова, уже громче, захлёбываясь слезами, не стесняясь, не прячась. "Джонни… пожалуйста…" Слова ломаются, рассыпаются. Всё моё существование тянется в одном направлении — туда, где должен быть он. Я плачу так сильно, что голова идёт кругом, перед глазами пляшут пятна. Кажется, ещё немного, и я просто отключусь. Но даже это не пугает. Пугает только одно. Что я больше никогда не услышу, как Джон зовёт меня по имени. Я не могу остановиться. Слёзы катятся сами, без пауз, без вдохов между ними. Грудь всё так же сдавлена, в горле ком, он царапает, рвёт, не даёт дышать нормально. Я дрожу весь, от кончиков пальцев до крыльев, и это не проходит, как бы я ни пытался сжаться сильнее. Я так по нему скучаю. Не просто "скучаю" Это когда каждая мысль возвращается к нему, как к единственному тёплому месту. Когда даже боль становится терпимой только потому, что она о нём. Потому что он — причина, по которой мне вообще было хорошо. Я думаю о его руках. О том, какие они тяжёлые и тёплые, как он всегда держал крепко, будто боялся, что я исчезну. Думаю о его голосе, о том, как он смеялся, как звал меня… И от этого становится ещё хуже, потому что сейчас этого нет. И, может быть, больше не будет. У меня нет ничего. Ни его куртки. Ни глупого подарка. Ни вещи, которая пахла бы им. Пусто. Эта мысль добивает. Я всхлипываю, судорожно втягиваю воздух и машинально тянусь мокрыми ладонями к волосам — туда, где всегда носил её. Пальцы путаются, скользят, но я нахожу. Тяну аккуратно, как будто боюсь сломать. Серебряная заколка. Маленький листочек. Она холодная от слёз, от моих рук, но настоящая. Реальная. Не исчезла. Я смотрю на неё и всё внутри окончательно рушится. Это было от него. Он сам подарил её мне, смеялся, говорил, что мне идёт. Что я красивый. Что ему нравится. Я сжимаю заколку в кулаке так сильно, что боль от металла впивается в кожу, но мне всё равно. Наоборот — хорошо. Хоть что-то настоящее, что-то, что держит меня здесь. "Джонни…" — снова, уже тише, сломано. Слёзы капают прямо на ладонь, на серебро, и я прижимаю кулак к груди, будто так смогу удержать его ближе. Будто если сжать сильнее, он почувствует. Где бы он ни был. Потому что без него мир серый, чужой, холодный. Потому что я люблю его так сильно, что это больно. Рыдания не прекращаются — они просто меняются. Громкие, рвущие грудь звуки сходят на нет, будто во мне заканчивается воздух, и остаётся только тихое, судорожное… ик. Я задыхаюсь между всхлипами, ловлю ртом воздух, но он будто не доходит до лёгких. Голова плывёт, в висках гулко стучит, глаза жжёт так, словно я плакал солью, а не слезами. Мне плохо. По-настоящему плохо — тем самым липким, мутным "плохо", когда тело уже не слушается, а боль расползается везде сразу. Я чувствую, как руки Тафа осторожно придерживают меня за плечи, и потом он медленно отстраняется. Не резко. Очень бережно, будто боится, что я рассыплюсь, если сделать лишнее движение. Я поднимаю на него мутный, заплаканный взгляд. Наши глаза встречаются. И в его глазах сожаление. Глубокое, тёплое. Такое, от которого хочется разрыдаться снова, потому что это не жалость… это понимание. Он гладит меня по плечам медленно, ритмично, потом чуть отодвигается, давая пространство. Я сразу же инстинктивно обнимаю себя руками, словно без чужого тепла тут же замёрзну. Крылья дрожат, не раскрываются — у меня просто нет сил. Слёзы продолжают течь, но уже беззвучно. Я всхлипываю, задыхаюсь, смотрю сквозь пелену. И вижу, как Таф тянется к сумке у себя на бедре. Это движение пугает. Всё пугает. Я напрягаюсь, пальцы сильнее впиваются в собственные плечи, но я слишком вымотан, чтобы отодвинуться. Он достаёт блокнот. Карандаш. И аккуратно — накидку. Такую же, как у него самого сейчас. Тёмная ткань мягко свисает с его рук. Он держит её осторожно, будто это что-то очень личное, очень важное. Я отворачиваюсь. Просто не могу больше смотреть — ни на него, ни вообще никуда. Склоняю голову, и плач снова накрывает, глухой, сдавленный, будто я пытаюсь утопить его внутри себя. Плечи мелко дрожат, крылья сжимаются теснее. Я слышу, как Таф что-то пишет. Тихий, шершавый звук карандаша по бумаге почему-то режет слух сильнее любых голосов. Когда он заканчивает, я чувствую, как он осторожно берёт меня за руки. Я вздрагиваю рефлекторно, но не вырываюсь. Сил нет. Он аккуратно разворачивает мои ладони и вкладывает туда сложенный листок. Бумага почти сразу намокает — слёзы капают прямо на неё, пальцы дрожат, сминают край. Мне стыдно. Таф мягко приглаживает мои плечи, как будто пытается собрать меня обратно, по кусочкам. Я судорожно втягиваю воздух, и только через несколько секунд у меня хватает сил провести ладонью по лицу, вытирая слёзы. Кожа горит, глаза болят, всё расплывается. Я смотрю на записку. Буквы… есть. Я вижу, что они есть. Но они плывут, текут, превращаются в тёмные пятна. Я моргаю снова и снова, пытаюсь сфокусироваться, но зрение предательски подводит. И в этот момент Таф аккуратно накидывает на меня накидку. Тёплая. Чужая. Она ложится мне на плечи, и ткань будто сразу впитывает холод, который во мне засел. Он осторожно поправляет её, следит, чтобы крылья не зажались, чтобы мне было удобно. И в конце ещё раз гладит по плечам. Я снова опускаю взгляд на записку, изо всех сил пытаясь собрать мысли в одну точку, удержать буквы на месте. Я слышу шорох ткани, едва заметное копошение — будто он достаёт что-то ещё… или готовит. Я не смотрю. Я боюсь отвести взгляд от бумаги, потому что если отвлекусь — снова сорвусь. Я моргаю ещё раз, потом ещё, задерживаю дыхание, и буквы наконец перестают уплывать. Почерк простой, неровный, живой. "Не бойся. Здесь безопасно. Всё будет хорошо" А внизу — крошечная рожица. Кривая, смешная. " :) " Я просто смотрю на записку. Долго. Слишком долго. "Хорошо..." Я не понимаю, что это слово здесь значит. Оно пустое. Оно не имеет формы. Без Джона у него нет смысла. Ничего не будет хорошо, если его нет рядом. Ни здесь. Ни где-либо ещё. Грудь снова сжимается, я глотаю воздух, но в этот момент — лёгкое постукивание по плечу. Я вздрагиваю и медленно поворачиваю голову. Таф рядом держит... Игрушку. Он чуть наклоняет голову, и его руки вдруг начинают двигаться шутливо, будто игрушка "идёт" по воздуху, маленькими плюшевыми шажками. Он приближает её ко мне, и — чмок. Игрушка "целует" меня в щёку. Я замираю. Мир будто останавливается, сжимается до одной точки у меня перед глазами. Это… это он. Маленький. Плюшевый. Глазки-пуговицы, тёмные, чуть блестящие. Крошечные очки сидят немного криво, как у настоящего Джона, когда он смеялся. Мягкие ручки, смешные короткие ножки, и этот цвет… тот самый. Я сам выбирал ткань. Я сам шил. У меня резко перехватывает дыхание. Я делал её. Я точно делал её. Она была в моей комнате. Всегда. Я никогда… никогда не брал её с собой. Ни разу. Мысль вспыхивает где-то на краю сознания — острая, тревожная, странная: Таф был… у меня? Но она тут же тонет. Мне уже не важно. Таф протягивает игрушку мне. Я почти вырываю её, но в последний момент спохватываюсь, пальцы дрожат. Я беру её так осторожно, будто она из стекла. Прижимаю к груди, к подбородку, к губам. И тогда меня накрывает. Я плачу сильнее, чем раньше. Глухо, надрывно, в игрушку, в её мягкую макушку. Слёзы мгновенно намокают плюш, но я не могу остановиться. Это боль и радость одновременно, такая острая, что внутри всё сводит. "Джонни…" Я сжимаю игрушку, прячу лицо, будто если прижмусь сильнее — он станет настоящим. Будто это хоть как-то сократит расстояние между нами. Сердце колотится, в голове шумит, но… но где-то глубоко, совсем на донышке, становится чуть-чуть легче. Совсем каплю. Едва заметно. Я прижимаюсь к игрушке всем собой, почти сворачиваясь вокруг неё, но держу так бережно, будто в руках у меня не плюш, а что-то живое и бесконечно хрупкое. Сердце колотится где-то в горле, дыхание рвётся, но я всё равно тянусь губами к её лбу. Медленно. Осторожно. "Джонни…" — шепчу я, и имя ломается пополам. Я целую игрушку снова. И ещё раз. В щёку, туда, где у настоящего Джона всегда было тепло. В этот момент мне почти удаётся обмануть себя — будто это правда он, будто он рядом, будто всё это сон или кошмар. В груди всё ещё болит, но боль становится глухой, не такой режущей. Я всхлипываю, утыкаясь носом в мягкую ткань. Потом взгляд цепляется за что-то на одеяле. Серебряный блеск. Заколка. Я вздрагиваю и аккуратно подбираю её, боясь, что она исчезнет, если я моргну. Пальцы всё ещё мокрые, но я стараюсь. Очень стараюсь. Подношу заколку к игрушке, к её "волосам", и какое-то мгновение колеблюсь. "Тебе пойдёт…" — почти неслышно говорю я. И прикрепляю. Серебряный листочек смотрится нелепо и идеально одновременно. У меня перехватывает дыхание, и из груди вырывается новый всхлип — тише, сломаннее. Я прижимаю игрушку к себе, обнимаю её, как обнимал бы его, если бы он был здесь. Крылья слегка дрожат за спиной. Я поднимаю взгляд на Тафа. Горло сжато так, что слова не хотят выходить. Но я заставляю себя. Мне нужно. "С… спасибо…" — голос хриплый, сорванный, но в нём всё, что у меня есть. — "Правда… спасибо…" Таф смотрит на меня долго. Его глаза мягкие, внимательные, в них то самое спокойствие, которого мне так не хватает. Он чуть кивает, и этого хватает. Мне не нужно больше. Я снова опускаю взгляд к игрушке, пальцами поглаживаю шов на её рукаве. Мысли снова утекают к Джону — к его смеху, к рукам, к тому, как он обнимал слишком крепко, будто боялся отпустить. Мир вокруг будто тускнеет, остаётся только это маленькое плюшевое тепло у меня в ладонях. Где-то на фоне шуршит бумага. Я почти не реагирую. Таф берёт ту самую записку. Я вижу, как он наклоняется, как карандаш снова касается страницы. Он что-то дописывает ниже — несколько строк, скрытых от меня его ладонью. Но мне сейчас всё равно. Я слишком далеко. Я снова там, где Джон. Я утыкаюсь лицом в игрушку, шепчу его имя снова и снова, как заклинание, как последнюю ниточку, что держит меня целым. И если это всего лишь игрушка — пусть. Сейчас этого достаточно. Я долго сижу так, почти не двигаясь. Обнимаю игрушку, прижимаю к груди, иногда чуть покачиваюсь, сам не замечаю, как. Пальцы медленно перебирают мягкую ткань, край крошечных очков. Время тянется вязко, густо. Я не знаю, сколько проходит — минуты или целая вечность. Потом рядом снова появляется Таф. Он не торопит. Просто протягивает мне записку. Я беру её осторожно, одной рукой — другой всё ещё держу игрушку, будто боюсь, что если отпущу, она исчезнет. Почерк короткий, ровный. "Пора спать. Завтра понадобятся силы. Спокойной ночи" Я перечитываю несколько раз. Слова простые, почти пустые, но от них почему-то становится теплее. Я поднимаю глаза. Таф уже встаёт с кровати. Движения у него спокойные, чуть замедленные, осторожные. Он наклоняется и легко, почти невесомо приобнимает меня — так, чтобы не спугнуть, не сдавить. Его крылья едва касаются моих плеч, как тень. Он машет рукой. Я сглатываю и еле слышно отвечаю: "Сп… спокойной ночи…" Голос снова дрожит, но уже не так страшно. Таф кивает и уходит. Дверь закрывается тихо, без щелчка. Я крепче прижимаю игрушку к себе, поворачиваюсь на бок и закутываюсь в одеяло, почти прячась в нём, как в коконе. Крылья складываются сами собой, подстраиваясь под тепло ткани. Я утыкаюсь лицом в мягкую плюшевую щёку, шепчу беззвучно имя, чтобы не дать мыслям разогнаться. Не думать. Не вспоминать. Не представлять, как далеко он сейчас. Иначе снова накроет. Я дышу медленно, считаю вдохи, слушаю собственное сердце. Оно всё ещё болит, но уже не рвётся на части. Где-то на самом краю сознания теплится мысль: я пережил этот вечер. Я здесь. Я не один. Сжимая игрушку, как спасательный круг, я наконец позволяю векам опуститься. Хотя бы на эту ночь. ..... Я просыпаюсь от тишины. Не от шума, не от боли — именно от неё. Снаружи будто ничего не происходит: ни голосов, ни шагов, ни ветра. Даже мир, кажется, затаил дыхание. Мне всё равно. Я лежу, не шевелясь, прижимая к себе игрушку, и смотрю в потолок, не мигая. Мысли не идут — они как будто выжжены прошлой ночью. Осталось только тяжёлое, глухое ощущение внутри, будто меня выскоблили изнутри и забыли чем-то заполнить. Вставать не хочется. Жить тоже. Я долго лежу так, пока тело само не начинает ныть от неподвижности. Тогда, очень медленно, я поднимаюсь. Бережно кладу игрушку на кровать, поправляю ей "волосы", накрываю одеялом аккуратно, как человека. Как Джона. От этого что-то неприятно щёлкает в груди, но я не позволяю себе плакать. Не сейчас. Оглядываюсь. Комната тёплая, с камином у стены — в нём тлеют угли, давая мягкий свет. Кровать простая, деревянная, рядом тумбочка. Шкаф в углу, стул, аккуратно придвинутый к столу. Всё чисто. Всё… чужое. Как выставочная комната, где никто по-настоящему не живёт. Я открываю шкаф. Внутри — одежда. Несколько мантий, похожих на те, что я носил всегда: знакомый крой, привычная длина. Но эти… не мои. Я никогда их не надевал. Ткань новая, не помнит моего тела, моих движений. Кто-то подобрал размер. Кто-то подумал обо мне. Мне всё равно. Я закрываю шкаф и иду дальше, почти машинально. В ванной пахнет чем-то нейтральным — чистотой без запаха. Душ, аккуратно расставленные принадлежности. И зеркало. Я поднимаю взгляд и сразу же отворачиваюсь. Нет. Не хочу. То, что я там вижу, вызывает только стыд. Впалые глаза, покрасневшие веки, следы слёз, которые я даже не смыл. Крылья выглядят тяжёлыми, поникшими. Я выгляжу… сломанным. Жалким. Таким, каким Джон никогда бы не хотел меня видеть. Меня мутит. Я выхожу, не закрывая дверь до конца, и возвращаюсь к кровати. Сажусь на край, сцепив руки на коленях. Смотрю вперёд — и даже не понимаю, куда именно. В камин? В стену? Внутри — ничего. Ни страха, ни истерики, ни даже боли в привычном смысле. Только тяжесть. Глухая, ровная, как свинец. Последствия ночи давят сильнее, чем сама ночь. Я чувствую себя выжатым, использованным, ненужным. Будто всё самое важное осталось где-то далеко — в другом мире, в других руках. Нужно... Переодеться. Я ведь спал в этой одежде, и, судя по всему, в ней же меня и нашли в лесу. Мысль неприятная, но далёкая. Я сажусь на край кровати, машинально тянусь к плечам и стягиваю мантию до пояса. И замираю. Меня будто ударили. Я смотрю вниз и не сразу понимаю, что именно я вижу. Это… не тело. Не моё. Не человеческое. Торс — зелёный, того же отвратительного, мёртвого оттенка, что и та проклятая корона Создателя. Полупрозрачный. Будто стекло, гниющее изнутри. Сквозь кожу видны чёрные кости — рёбра, позвоночник, таз. Никаких органов. Пустота. Как будто меня выпотрошили и оставили оболочку. Меня мутит. "Что…" — голос застревает где-то в горле. Это я? Меня накрывает волна отвращения такая резкая, что я инстинктивно отшатываюсь, будто могу убежать от собственного тела. Хочется сорвать с себя кожу, закрыться, исчезнуть. Это мерзко. Это неправильно. Это ошибка. И самое худшее — шрамы. Шрамы там. Под грудью. Они остались. Все остальные исчезли. Следы боли, следы прошлого, всё стерлось… а эти — нет. Будто мир специально решил оставить мне именно это. Напоминание. Насмешку. Клеймо. Меня трясёт. Раньше я ненавидел своё тело. Я думал, что знаю, как это — ненавидеть себя. Как это — смотреть и чувствовать отвращение, стыд, злость, бессилие. Но сейчас… сейчас это хуже. "Какая же ты мерзость…" — думаю я, сжимая зубы. — "Посмотри на себя. Что это вообще такое?" Ни мужчина. Ни человек. Какая-то ошибка, труп с костями наружу. "Ведёшь себя как девчонка", — зло шиплю я сам себе. — "Плачешь, ноешь, смотришь и ноешь. Соберись" Но это не работает. В груди жжёт, будто меня изнутри облили кислотой. Я ненавижу это тело. Ненавижу за то, что оно такое. Ненавижу за то, что оно моё. Ненавижу за то, что не могу от него отказаться. За то, что не могу его исправить. За то, что даже когда мир решил "починить" меня — он оставил именно то, что причиняет больше всего боли. Я резко натягиваю мантию обратно, почти рву ткань. Прячу. Закрываю. Давлю вглубь. Не смотреть. Не думать. Не чувствовать. Но от себя не убежишь. Я сижу, сгорбившись, с руками, вцепившимися в ткань на груди, и внутри только одна мысль, липкая и ядовитая: Если Джон увидит это… Я даже не могу её закончить. Мне так противно от самого себя, что хочется исчезнуть. Я всё-таки снимаю мантию полностью. Ткань соскальзывает вниз, и холод сразу липнет к коже. Я иду в ванную почти на автопилоте, как будто кто-то другой двигает моё тело. Зеркало уже там. Оно ждёт. Я ненавижу его ещё до того, как поднимаю глаза. Отражение бьёт без предупреждения. Лицо бледное, уставшее, худое. Глаза красные, опухшие. Волосы спутаны, пряди липнут к щекам, к шее. Я выгляжу… ужасно. Ниже — грудь, торс, этот зелёный, полупрозрачный ужас. Чёрные кости проступают под кожей, как чужая конструкция, как каркас, который забыли прикрыть. Я смотрю и чувствую, как желудок сжимается. Меня подташнивает. Это не шок — это отвращение. "Фу…" Я наклоняюсь ближе к зеркалу, будто хочу убедиться, что это правда. Что это не остатки сна. Не иллюзия. Не чья-то злая шутка. Шрамы. Эти проклятые шрамы всё ещё там. Меня накрывает волна злости — резкой, жгучей, такой, какой я почти никогда не чувствую. Она не направлена наружу. Только внутрь. Только на меня. Рука дёргается сама. Когти царапают кожу на боку, на рёбрах, потом выше — на руках. Не глубоко, не чтобы… нет. Просто чтобы перекричать мысли. Чтобы заглушить этот гул в голове хоть чем-то физическим, ощутимым. Кожа жжёт, но внутри всё равно хуже. "Прекрати", — шепчу я себе. — "Хватит" Но ненависть уже разлилась. Какое же ты ничтожество. Посмотри на себя. Ты ноешь. Ты дрожишь. Ты развалился. "Ведёшь себя как девчонка", — всплывает в голове, и от этой мысли становится ещё больнее. "В тебе нет ничего мужского", — голос Создателя, липкий, уверенный, он знал, куда бить. Он всегда знал. Меня снова мутит. Я хватаюсь за край раковины, пальцы побелели от напряжения. "Он был прав… Во мне правда… ничего нет" Злость душит, сжимает горло. Мне стыдно за слёзы, за дрожь, за то, что я вообще это чувствую. Я злюсь на себя за злость. За слабость. За то, что не могу просто взять и быть "нормальным". А если бы Джон это увидел? Если бы он знал. Если бы он увидел это тело, эти кости, эту мерзость, эти шрамы, эту ненависть ко мне самому… Полюбил бы он меня? В голове сразу всплывает его лицо. Его голос. Его руки. Он бы… да. Он бы, наверное, всё равно полюбил. И от этого становится ещё хуже. Как такой светлый человек, как Джон, мог полюбить это? Как он мог выбрать меня? Я отворачиваюсь от зеркала резко, будто оно может укусить. Меня трясёт, в горле ком, глаза снова жжёт. Я чувствую себя грязным. Неправильным. Недостойным. Мне хочется исчезнуть из этого отражения. Стереть его. Стереть себя. Мантия лежит где-то позади, и я даже не думаю к ней тянуться. Мысли становятся хуже. Грязнее. Жестче. Ты ошибка. Тебя собрали неправильно и забыли выбросить. Ты даже не полноценный — ни там, ни тут. Я смотрю на зелёный торс, на чёрные кости под кожей и ловлю себя на том, что ищу в отражении хоть что-то живое. Хоть намёк на человека. Но вместо этого — пустая оболочка. "Отвратительно…" — шепчу я, и голос срывается. Горло сжимается, глаза снова наполняются слезами, и на этот раз я уже не сдерживаюсь. Они текут сами, тяжёлые, горячие, падают на грудь, на руки, капают на пол. Мне хочется разрыдаться вслух, но выходит только рваное дыхание и тихие, позорные всхлипы. Кто вообще может такое любить? Кто захочет держать это в руках? Ты обманул Джона. Ты солгал ему одним своим существованием. От этих мыслей внутри что-то ломается окончательно. Руки снова тянутся к телу. Когти скользят по коже, оставляя следы, и я смотрю, как это происходит, не отрываясь, будто заслуживаю видеть каждый миг. Мне противно от себя — от того, что я это делаю, от того, что мне нужно это, чтобы хоть на секунду стало тише в голове. "Прекрати… прекрати…" — бормочу я, но не себе — зеркалу. Отражению. Этому жалкому существу напротив. Я ненавижу его. Я ненавижу себя. Меня трясёт. Плечи сводит, дыхание сбивается, и я почти сгибаюсь пополам, но всё равно продолжаю смотреть. Как будто если отвернусь — признаю, что это правда. Что я действительно такой. Ты не достоин любви. Ты просто шум, просто ошибка, просто что-то лишнее. Слёзы размывают отражение, лицо плывёт, и на секунду я надеюсь, что оно исчезнет совсем. Что зеркало больше не сможет показать меня. Но оно остаётся. Как и я. Я медленно сползаю вниз, опираясь на раковину, всё ещё плача, всё ещё задыхаясь от ненависти к самому себе. В голове гул, в теле пустота, и только одно чувство — тяжёлое, липкое, неотвязное. Я отвратителен. К ненависти примешивается что-то ещё. Более холодное. Более ядовитое. Даже если бы ты был нормальным… Ты всё равно не человек. Эта мысль вгрызается особенно глубоко. Я не человек. Никогда им не был. Я — создание. И даже это слово звучит слишком гордо. Создания хотя бы цельные. А я… пародия. Черновик, забытый прототип, нечто между "почти" и "зачем ты вообще существуешь" "Бездушная машина…" — вырывается у меня. Я смеюсь сквозь слёзы, но это не смех, а какой-то жалкий, сорванный звук. Машина, которая плачет. Машина, которая скучает. Машина, которая думает, что её можно любить. Посмотри на себя. Кто ты вообще такой? Ни человек. Ни нормальное создание. Ни даже полноценный эксперимент. Голова кружится сильнее. Мне становится противно не только от тела — от самой идеи моего существования. Я словно ошибка в коде, которую забыли удалить, и теперь она живёт, дышит, страдает и мешает всем вокруг. Слёзы снова текут, но я уже злюсь на них. Злюсь на дрожь в руках. На сжатое горло. На этот жалкий вид. Ладонь с силой ударяет по щеке. Звук глухой, неприятный. В голове на секунду пусто. "Хватит" Грудь всё ещё вздымается, дыхание рваное, глаза мокрые, но в этом хаосе поднимается злость. Жёсткая. Колючая. Та, что не даёт окончательно рассыпаться. "Соберись", — шепчу я сквозь зубы. — "Ты не можешь сидеть тут и ныть" Мне противно от собственных слов. Они звучат жестоко. Но они единственное, что удерживает меня на ногах. "Прекрати реветь… как девчонка" Я отвожу взгляд от зеркала, стискиваю пальцы до боли и чувствую, как внутри всё кипит. Ненависть никуда не делась — она просто сменила форму. Теперь она не раздавливает, а жжёт. Я зол. На себя. На Создателя. На весь этот мир. Я резко провожу когтями по бедру. Это не приносит облегчения. Я заставляю себя встать. Сжимаю руку так сильно, что когти впиваются в ладонь, и задерживаю слёзы. Не сейчас. Только не снова. Я еле удерживаюсь, чтобы не ударить по зеркалу. Отворачиваюсь и выхожу из ванной, почти спотыкаясь. Руки сами тянутся к шкафу — первая попавшаяся мантия, без разницы какая. На плечи — накидка Тафа. Ткань знакомая, спокойная. Я задерживаю на ней взгляд на секунду дольше, чем нужно, и это почему-то помогает. Нужно чем-то заняться. Чем угодно. Можно осмотреть помещение. Я открываю тумбочку. Внутри — расческа, какой-то блокнот, полотенце, карандаш и тюбик без надписей. Всё чужое и одновременно подготовленное, словно меня здесь ждали. Какая разница, откуда это. Я беру расческу. Потом тюбик, из чистого любопытства. Открываю, выдавливаю немного на ладонь. Прозрачная субстанция. Она теплеет от моих рук. Я хмурюсь, не понимая, что это, и почти сразу убираю обратно. Вытираю ладонь о полотенце и возвращаюсь к расческе. Провожу по волосам. Тянет. Иногда больно. Я не смягчаю движений, наоборот, делаю их нарочито резкими. Длинные пряди путаются, цепляются, отзываются неприятным покалыванием в коже головы. Пусть. Это отвлекает. Это проще, чем думать. Я расчесываю до тех пор, пока руки не начинают уставать, а дыхание выравниваться. В комнате тихо, только редкий треск камина да шорох волос. Корона. Я замираю и оглядываюсь, словно она может лежать где-то рядом. Но её нет. Ни на тумбочке, ни на кровати, ни в поле зрения. Хорошо. Пусть её нет. Пусть хоть этого здесь не будет. Стук в дверь раздаётся внезапно — резкий, чужой, слишком громкий. Я вздрагиваю всем телом и замираю. Сердце на мгновение ухает куда-то вниз. "Эй", — доносится голос снаружи. Потом ещё один. — "Ну… если что, можем через окно. Или дверь выбить, мне несложно", — это уже узнаётся сразу. Шанс. Я долго молчу. Слишком долго. Смотрю в одну точку, будто если не отвечать, всё исчезнет само. Но стучат снова, настойчивее. "…Войдите", — наконец выдавливаю я, глухо, почти не узнавая собственный голос. Дверь открывается. В комнату заходят трое. Шанс — с ухмылкой, словно вокруг не происходит ничего тревожного. Эллиот — спокойный, собранный, сразу оценивающий обстановку одним взглядом. И Нуб… Нуб выглядит бледно, стоит аккуратно, будто боится занять лишнее пространство. "Доброе утро",— мягко говорит Эллиот. "Д… доброе утро", — добавляет Нуб, очень вежливо, почти осторожно. Его взгляд на секунду задерживается на мне дольше, чем нужно, и тут же отводится. "О, живой", — хмыкает Шанс. — "Уже успех" Я не отвечаю. Просто стою, завернувшись в мантию и накидку, и чувствую себя странно выставленным напоказ, даже несмотря на ткань. "Как спалось?" — спрашивает Эллиот спокойно. — "И… как ты себя чувствуешь?" Я открываю рот, но слов не нахожу. Ни одного. В голове пусто, будто кто-то выскоблил всё подчистую. Я просто молчу. Эллиот не настаивает. Лишь едва кивает, принимая это молчание как ответ. "Нуб, присядь", — негромко говорит он, указывая на край кровати. "Не нужно, я…" — начинает Нуб, тут же качая головой. Эллиот наклоняется к нему и тихо, ласково говорит что-то, чего я не понимаю: "S’il te plaît, assieds-toi. Tu n’as rien à prouver à personne. Tu sais ce qui peut t'arriver." Нуб моргает, явно колеблется, но затем послушно садится, сложив руки на коленях. Эллиот снова переводит внимание на меня, стараясь говорить максимально нейтрально, словно ступает по тонкому льду. "Я подумал, что ты, возможно, волнуешься из-за того, как здесь оказался", — говорит он. — "Не переживай. Мы…" "Да мы его просто украли", — бодро влезает Шанс. — "Нашли, понравился, утащили. Всё честно" "Шанс", — ровно произносит Эллиот, даже не повышая голос. "Ладно-ладно", — тот поднимает руки. — "Молчу" "Мы нашли тебя без сознания в лесу", — продолжает Эллиот, снова обращаясь ко мне. — "И, к счастью, успели вовремя. Здесь…" — он на секунду подбирает слова, — "есть некоторые не самые приятные личности" Нуб чуть наклоняется вперёд. "Ты в безопасности", — тихо говорит он, искренне. — "Правда. Мы не позволим, чтобы с тобой что-то случилось. Ну... По крайней мере здесь" Я слушаю их всех, но слова проходят сквозь меня, не задерживаясь. Мне всё равно, как я здесь оказался. Всё равно, кто меня нашёл. Всё это где-то на третьем, четвёртом плане. Я просто чувствую как внутри всё ещё слишком пусто и слишком тяжело одновременно. Эллиот делает шаг вперёд, явно собираясь сказать что-то важное. Он подбирает слова слишком долго — это видно. Он не знает, с какой стороны подойти, как не ранить, как не добить. "Есть кое-что, что нам стоит объяснить", — начинает он осторожно. — "Место, в котором мы сейчас…" "Да хватит сиськи мять", — перебивает Шанс, закатывая глаза. — "Мы в Аду" Тишина. "Самом настоящем", — с усмешкой продолжает он. — "Ну, или почти. Тут всем заправляет один злой злодей-негодяй по имени Спектр, и его любимое хобби — гонять нас по бесконечным раундам, пока мы не сдохнем. Потом по новой. Красота" Он разводит руками, будто рассказывает что-то обыденное." "Вообще даже прикольно. Азарт, драйв… если ты мазохист — вообще рай. Мне, например, заходит" Эллиот резко выдыхает, явно недовольный. "Шанс", — тихо, но жёстко. Я смотрю на них без особой реакции. Ни страха. Ни удивления. Слова "Ад", "страдания", "бесконечно" не цепляются. Внутри и так уже пусто и плохо — добавить к этому ещё что-то почти невозможно. Эллиот переводит взгляд на меня и тут же смягчается, заметно волнуясь. "Послушай", — говорит он медленнее, мягче. — "Не всё так… однозначно. Мы называем это Адом только потому, что другого слова не нашли. Это наши догадки, не истина в последней инстанции" Он делает паузу, вздыхает. "Мы не знаем, почему здесь оказались", — продолжает он. — "И не знаем, как выбраться. Но да…" — он чуть опускает взгляд, — "раунды существуют. В этом Шанс, к сожалению, не соврал" Шанс хмыкает, явно довольный. "Я вообще редко вру",— бурчит он. Эллиот его игнорирует и снова смотрит на меня. "Ты не один" Нуб кивает, сжимая пальцы на коленях. "Мы справимся", — тихо добавляет он, глядя на меня с той самой теплотой, от которой почему-то становится ещё тяжелее. Я слушаю. Понимаю. Принимаю. Ад, раунды, Спектр… Какая разница, если Джона всё равно здесь нет. "Да ладно вам", — Шанс снова расплывается в своей ухмылке. — "Тут не так уж и плохо" Он ловит на себе сразу два осуждающих взгляда — Эллиота и Нуба. "Ну серьёзно", — не сдаётся он. — "Почти как отпуск. Лес, природа, свежий воздух… если закрыть глаза на бесконечные смерти — вообще нормалёк" Эллиот медленно прикрывает глаза, будто считает до десяти. "Тут есть одежда, еда, вода", — продолжает Шанс, загибая пальцы. — "Бильярд! Мини-казино! Для меня — просто рай. А если совсем скучно станет, то есть смаз—" Договорить он не успевает. Эллиот в один шаг оказывается рядом и буквально затыкает ему рот ладонью. "Шанс", — говорит он сквозь зубы, всё ещё вежливо, но уже на грани. — "Замолчи. Сейчас же" Шанс что-то возмущённо мычит ему в руку, но в итоге сдаётся, отмахиваясь, когда Эллиот его отпускает. "Зануда", — бурчит он. Нуб тем временем осторожно делает шаг ко мне. "Во время раундов…" — начинает он тихо, — "лучше держаться вместе. Особенно тебе. Тут правда опасно, а ты… ты новенький. Я могу помочь" Он берёт мою руку и сжимает её между своими ладонями тепло, аккуратно, бережно. Меня передёргивает. Не резко, но достаточно, чтобы это стало заметно. Мне не больно. Мне просто… некомфортно. "О-о", — тянет Шанс, прищуриваясь. — "Ты так ничему и не научился?" Он кивает на наши руки. "Напомнить, как в прошлый раз закончилось?" — усмехается он. — "Или ты решил проверить, поцарапается ли он снова?" Нуб смущённо разжимает пальцы, явно растерянный. "Я просто хотел помочь…" Шанс скрещивает руки на груди, взгляд у него цепкий, внимательный — слишком внимательный. Он смотрит на меня так, будто складывает в голове пазл, но делает вид, что ему всё равно. "Да засосись ты с ним ещё", — бросает он Нубу с раздражением. — "Господи. Ты видишь его несколько часов" Эллиот резко оборачивается. "Шанс" "Да что? Э Я просто говорю очевидные вещи," — Шанс перестаёт кривляться. Улыбка сползает, голос становится жёстче. — "Не стоит так рано доверять незнакомцу. Вы вообще понимаете, где мы?" Он переводит взгляд с Нуба на Эллиота. "Тут половина находящихся — убийцы", — продолжает он спокойно. — "А вы видите какого-то типа из леса без сознания и сразу: "ох, бедненький" " Нуб дёргается, будто его ударили. "Он не выглядит опасным…" "Солнце зелёное", — перебивает Шанс, почти ласково, но с издёвкой. — "Тебе семнадцать. Ты наивный. Это не упрёк, это факт" Нуб сжимает губы, опускает взгляд. Шанс поворачивается к Эллиоту. "А ты", — вздыхает он, — "тоже далеко не ушёл. Я вас обоих, между прочим, старше, и считаю себя ответственным" Эллиот напрягается, но не спорит. . "Я не говорю, что он точно опасен", — добавляет Шанс, кивая в мою сторону. — "Я говорю, что может быть. И игнорировать это — тупо" Слова давят. Не кричат — именно давят, методично, тяжело. Я чувствую это кожей. Убийца. Опасен. Незнакомец. То же самое. Тот же холод внутри, как тогда, когда меня без доказательств обозвали хакером. Когда меня выдернули из привычного мира, заклеймили, забанили, будто я — ошибка, сбой системы. Будто со мной даже разговаривать не нужно. Грудь сжимает. Дыхание становится поверхностным. Шанс смотрит прямо на меня. Взгляд острый, колючий, будто он нарочно ищет трещину. "В месте, где смерть — рутина", — говорит он, — "верить первому встречному — роскошь. А такая роскошь тут обычно заканчивается плохо" Эллиот медленно выдыхает. "Шанс", — тихо говорит он. — "Ты можешь быть прав. Но ты не обязан—" "Обязан", — перебивает тот. — "Потому что если он сорвётся, если окажется убийцей — первыми пострадаете вы" Он кивает на Нуба. Потом на Эллиота. "Я всё ещё считаю", — продолжает Шанс, уже спокойнее, но не мягче, — "что так быстро доверять этой пташке не стоит. Отвернёшься — а он тебе спину когтями пощекочет. И не в хорошем смысле" Нуб резко вскидывает голову. "Он н-не т-такой…" — голос дрожит, он упрямо делает шаг вперёд, закрывая меня собой. — "Вы же е-его д-даже н-нормально не з-знаете…" "Именно", — терпеливо отвечает Шанс без злобы. — "Мы его не знаем. И это проблема, солнце зелёное. Я не говорю, что он плохой" "Н-но вы… вы с-сразу х-хуже д-думаете…" — Нуб тяжело сглатывает, дыхание сбивается. — "Э-это н-несправедливо…" Он кашляет. Сначала тихо, потом сильнее. Плечи напрягаются, лицо бледнеет. "Эй, ну ты…" — Шанс тут же меняется в лице, делает шаг ближе, поднимая руки. — "Тих-тих-тих-тих, всё, всё. Я не для этого говорю, слышишь? Не надо так" Нуб пытается отдышаться, сжимает грудь, кашель режет его изнутри — видно, что больно. "Шанс, хватит", — резко, но спокойно вмешивается Эллиот, становясь между ними. — "Вы сейчас пугаете новенького" Шанс усмехается, отводя взгляд. "Если он и правда новенький",— бурчит он. Эллиот поворачивается ко мне. Его голос снова мягкий, аккуратный, будто он боится спугнуть. "Прости. Мы… немного шумные. И", — он слегка улыбается, — "мы даже не знаем твоего имени. Как нам к тебе обращаться?" Тишина. Все взгляды на меня. Я молчу секунду дольше, чем нужно. Потом коротко, сухо: "2x2" Я чувствую себя… пусто. Словно меня снова поставили перед судом, где я уже однажды стоял, и приговор был вынесен ещё до того, как я открыл рот. Опять эти взгляды. Опять это "а вдруг" Опять осторожность, подозрение, слова, которые вроде бы логичны, и от этого больнее всего. Я ведь правда ничего не сделал. Никого не предал. Никого не ранил. Не взломал. Не солгал. Меня разлучили с Джоном из-за лжи, и теперь даже здесь, в этом странном месте, всё повторяется, будто мир знает только один сценарий для меня. Я устал. Так устал, что даже злости нет. Голоса вокруг будто отдаляются, как если бы я оказался под водой. Я слышу их, но не улавливаю смысла. Слова Шанса цепляются где-то на поверхности сознания, Нуб кашляет, Эллиот что-то говорит а я уже не здесь. Я снова там, в темноте, где время не имеет смысла, где тебя ломают не руками, а ожиданием. Если бы Джон был здесь… Он бы встал рядом. Просто встал. И этого было бы достаточно. И вдруг — громкий, резкий звук. Тик. Тик. Тик. Как будто огромные часы щёлкают прямо у меня в голове. "Да вашу ж мать…" — ругается Шанс совсем близко. И в следующую секунду мир просто… пропадает. Нет боли. Нет страха. Даже удивления толком нет. Я понимаю это не сразу — но я больше не чувствую под собой матрас. Под пальцами не ткань, а что-то прохладное, неровное. Земля. Трава. Сырая, жёсткая, живая. Я сижу на земле. Это доходит медленно. Я опускаю взгляд, провожу ладонью по траве и только тогда понимаю, что меня больше нет в комнате. Меня выдернули, как ненужную деталь, как страницу, вырванную из книги. Странно, но мне не страшно. Наверное, потому что хуже уже было. Наверное, потому что внутри и так всё сломано. Я поднимаю голову. Каменные плиты. Покосившиеся кресты. Тёмные силуэты памятников. Кладбище. Я тихо усмехаюсь, без звука. Конечно. Куда же ещё. Я не встаю. Даже не пытаюсь. Тело будто налито свинцом, а в голове — мутная, вязкая дымка, как после долгой болезни. Я просто сижу, уставившись в траву, и только через несколько секунд понимаю: на мне что-то лишнее. Что-то тянет плечо. Я медленно, с опаской шевелю рукой, и пальцы натыкаются на ремень. Сумка. Плотная, тяжёлая, перекинутая через плечо и упирающаяся в таз. Сердце дёргается неприятно, будто я тронул не вещь, а воспоминание. А потом — голова. Знакомая, мерзкая тяжесть. Давящая, холодная, будто чужая ладонь лежит прямо на черепе. Я поднимаю руку и нащупываю её почти с отвращением. Корона. Мне становится дурно. Мир будто плывёт, края предметов расплываются, и я вынужден опереться ладонью о землю, чтобы не завалиться набок. На поясе что-то закреплено. Я чувствую это — чужой вес, непривычный, но… знакомый. Я заставляю себя посмотреть в сумку. Внутри аккуратно сложенные бинты. Три штуки. Рядом — три склянки с полупрозрачной жидкостью. На каждой белая этикетка, а на ней — красный крест. …медикаменты? Горло сжимается. Значит, вот кем я здесь буду. Мысль странная. Пустая. Я не чувствую ни радости, ни протеста — только тупое принятие. Как будто мне просто выдали роль, не спросив, хочу ли я её играть. Я перевожу взгляд ниже. Ножны. Сердце на секунду замирает. Нет. Нет, пожалуйста. Я хватаюсь за рукоять прежде, чем успеваю подумать, и тяну меч из ножен. Металл выходит тихо, почти ласково. И я замираю. …Веномшанк. Мой. По-настоящему мой. Большой, тяжелый, с зелёным отливом, будто в его стали навсегда застыла ядовитая глубина. Лезвие ловит тусклый свет и отзывается мягким, знакомым блеском. Я провожу пальцами по гарде осторожно, благоговейно. Он здесь. Но… почему? Последний раз я держал его так давно, что казалось — в другой жизни. После этого он должен был остаться у Создателя. Под замком, под надзором, в месте, куда мне больше не позволено прикасаться. А теперь он в моих руках. От этого щемит в груди. Я... действительно скучал. По весу, балансу, по тому, как он будто продолжает руку, а не висит в ней мёртвым грузом. Нужно вставать. Голова всё ещё плывёт, будто я не спал несколько суток подряд, но это терпимо. Я убираю Веномшанк обратно в ножны, аккуратно, будто он может обидеться, если сделать это резко, и заставляю себя сделать шаг вперёд. Кладбище остаётся позади. Тишина здесь странная. Не умиротворяющая — пустая. Ни ветра, ни птиц, ни шагов. Я иду наугад, и взгляд сразу цепляется за что-то непривычное. Ручей. Небольшой, аккуратно очерченный камнем. Вода в нём… фиолетовая. Не грязная, не мутная, наоборот, чистая, слишком насыщенная, словно чернила, разбавленные водой. Я подхожу ближе и опускаюсь на колени. Мысли наконец начинают замедляться. Не исчезают, просто перестают биться друг о друга. Куда идти? Что делать? Почему я здесь снова? Если это раунд… то где все? Где крики, где бег, где смерть? Слишком тихо. "Эй, птичка" Я вздрагиваю так резко, что крылья сами распахиваются, полностью, инстинктивно. Сердце ухает куда-то вниз, ладони холодеют, и я почти отшатываюсь, готовый выхватить меч, прежде чем понимаю, что голос знакомый. Шанс. Я резко оборачиваюсь. Он стоит чуть поодаль, придерживая Нуба за плечи. Тот заметно бледнее обычного и одной рукой прижимает бок, ткань худи там потемнела от крови. "Какая встреча", — тянет Шанс, прищурившись. — "А мы уж думали, ты испарился. Что делаешь? Медитируешь над волшебной лужей?" Я молчу пару секунд, собираясь с мыслями. Крылья медленно складываются обратно, но напряжение не уходит. "Я… не знаю", — честно говорю я. Голос звучит тише, чем хотелось бы. — "Просто… очнулся тут" Шанс хмыкает и кивает. "А способности? Что-нибудь появилось? Обычно эта дрянь что-то подкидывает" Я опускаю взгляд на сумку. "Думаю… лечение" Его брови слегка приподнимаются. "О", — протягивает он уже с интересом. — "Ну, это ты удачно попался" Он без лишних церемоний подводит Нуба ко мне. Тот смотрит на меня своими большими, тревожными глазами. "Ты сможешь...?" Я киваю и открываю сумку. Руки делают всё сами. Это странно — тело помнит. Я аккуратно приподнимаю край его свитера, стараясь не задерживать взгляд, не думать о том, как близко он стоит. Рана не смертельная, но неприятная. Я чищу её, накладываю бинт, закрепляю быстро, чётко, без лишних движений. Нуб тихо вздрагивает, но терпит. "Спасибо… спасибо тебе…" — он вдруг вцепляется в меня, обнимая. Я замираю. Слишком близко. Слишком неожиданно. Мне не больно — мне не по себе. Чужие руки, чужое тепло, чужое дыхание. Я чувствую, как напрягаются плечи, как крылья хотят снова расправиться, отгородиться. "Всё", — тихо говорю я и аккуратно, но настойчиво отстраняюсь. Он сразу же смущённо отпускает, бормочет извинения, но смотрит всё равно так, будто я сделал для него что-то невероятное. Я отворачиваюсь, пряча дрожь в пальцах. Шанс наблюдает за этим молча, оценивающе. Потом хмыкает. "Ладно", — говорит он. — "Похоже, ты правда не бесполезен, птичка" Я вдруг чувствую... Странный позыв. Чужой, навязчивый, липкий, будто кто-то изнутри осторожно, но настойчиво толкает: сделай. Рука сама тянется к ножнам, и я резко останавливаюсь, сжимая пальцы. Почему… почему мне хочется воткнуть Веномшанк в себя? Меня мутит. Это не похоже на желание умереть — совсем нет. Это как… команда. "Чё с лицом?" — лениво бросает Шанс, подкидывая монетку. Та звякает в воздухе и падает ему на тыльную сторону ладони. — "Ты это… не чувствуй ли ты, птичка, очень навязчивую хрень?" Я сглатываю. "…Да", — отвечаю тихо. — "А… откуда вы знаете?" Он косо смотрит на меня из под темных очков. "Было", — коротко говорит он. — "У всех по-разному. Но было" "И… вы… вы сделали это?" Он не отвечает сразу. Монетка снова взлетает, ловится. "Вопрос в другом", — говорит он наконец. — "Ты будешь себя слушать или нет?" Я теряюсь. Я не знаю. Я вообще не понимаю, что правильно. Делать то, что велит это место? Или сопротивляться? А если сопротивление хуже? "Шанс..." — встревает Нуб, тревожно сжимая край своей кофты. — "Не дави на него, пожалуйста…" "Да мне плевать", — отмахивается Шанс. — "Ну? Рожай быстрее, птичка. Думаешь ты долго" Сердце колотится. Мысли путаются. Почему-то я чувствую, что если не сделать, будет хуже. Я медленно тянусь к ножнам. "Подожди, ты что..." — тихо, тревожно говорит Нуб. Я не смотрю на него. Веномшанк тяжёлый, знакомый, холодный, родной. Я закрываю глаза. Это ошибка. Это неправильно. Но, кажется, нужно. Я резко втыкаю клинок в себя. Боль вспыхивает мгновенно — острая, настоящая, выбивающая воздух из лёгких. Я сжимаю зубы, чтобы не закричать, тело дёргается, крылья вздрагивают. "Что ты делаешь?!" — Шанс шокирован. — "Я не это имел в виду, бля— я не про харакири говорил!" Нуб дёргается ко мне, но Шанс хватает его за плечи. "Ладно, стой", — резко. — "Значит, так надо" Я распахиваю глаза. И замираю. Где боль — там теперь что-то другое. Звук. Тонкий, писклявый. "Ой-ой-ой!" Я ошарашенно смотрю вниз. На земле, у моих ног… стоит что-то. Маленькое. Смешное. Похоже на меня, но будто сделанное из плюша. Большие глаза-пуговки, короткие лапки, крошечные крылышки. Оно подпрыгивает, покачивается и издаёт тихие пикающие звуки. На его груди — чёткая надпись: v1. "Ой! Ой!" — оно машет лапками. Шанс первым приходит в себя. "…Я, конечно, говорил "рожай", " — медленно тянет он, — "но не в прямом же смысле, мать твою" "Шанс!" — возмущается Нуб. Я смотрю на это существо, потом на Веномшанк, потом снова на него. Навязчивое желание исчезло. Я медленно вытаскиваю Веномшанк из себя и, стараясь не думать о том, что только что произошло, убираю его обратно в ножны. Металл щёлкает глухо, будто ставя точку. Шанс наклоняется, поднимает это… существо на руки, как котёнка. То сразу пикает и ойкает, нелепо дрыгая лапками. "Ну-с", — тянет он с ухмылкой, — "поздравляю. У вас мальчик" Он прищуривается, разглядывая мордочку. "Ой, ну глазки-то папины. А кто отец, а?" "Это... Это несмешно",— строго говорит Нуб. "Да ладно тебе", — фыркает тот и, не споря, аккуратно протягивает существо мне. Я машинально принимаю его на руки. Оно тёплое. Лёгкое. В этот момент я замечаю другое: Рана болит, да. Тянет, ноет, отдаёт в плечо, но яда нет. Веномшанк должен был жечь. Разъедать. А я… не чувствую ничего из этого. "Ой…" — тихо говорит существо у меня на руках. Я опускаю взгляд. v1 шевелится, прижимается ближе, и вдруг его маленькие лапки касаются моей груди именно там, где была рана. Я вздрагиваю, чувствуя слабое тепло. Тепло разливается. Боль… уходит. Я замираю. Через секунду понимаю: раны нет. Ткань мантии всё ещё пропитана кровью, липкая, тёмная, но под ней кожа целая. "…Он…" — начинает Нуб, осторожно. — "2x2, ты в порядке...?" "Ага", — перебивает Шанс. Мы оба смотрим на него. Он замолкает на пару секунд, уже без ухмылки. "Кажется", — медленно говорит он, — "я примерно понял, как это работает" Короткая пауза. "Потом расскажу" Он разворачивается. "Ладно. Мы тут и так прохлаждались достаточно. Пора к остальным, помогать, пока ещё есть кому" Он хватает Нуба за руку и уже тянет за собой. "А ты", — бросает он мне через плечо, — "бери своего абортыша с собой" "Шанс!" — возмущается Нуб. "Живой же? Значит, нормально" Я иду за ними. v1 спокойно лежит у меня на руках, иногда тихо пикая, подтверждая своё присутствие. Мне всё ещё мутно. В голове гудит. Эти люди… они чужие. Громкие. Резкие. Слишком уверенные. "Слушай", — говорит Шанс уже на ходу, не оборачиваясь. — "Ты нам полезен будешь. Тут помереть или схлопотать травму — как чихнуть" Он усмехается. "А убийцы, прикинь, не тупые" Нуб вздрагивает. "Я… я просто не успел среагировать тогда", — торопливо говорит он, явно стыдясь. — "Это в самом начале было, я—" "Цыц", — резко, но не зло. — "Я знаю. Ты не виноват" Нуб замолкает. Шанс поворачивает голову ко мне. "Ты этой махиной", — кивает на Веномшанк, — "драться-то умеешь?" "Да", — отвечаю после короткой паузы. Он ухмыляется. "Отлично. Значит, сгодишься" Он хлопает в ладони. "Ты тут не переживай особо. Тут догонялки весёлые. Прям ваще. От убийц, конечно, но ничего страшного. Компания в целом хорошая" Нуб открывает рот. "Помолчи", — тут же затыкает его Шанс. — "Потом ещё успеешь" v1 ёрзает у меня на руках, будто ему жизненно важно постоянно быть ближе. Он тянется, неловко обнимает, насколько позволяет его размер, и тихо, настойчиво ойкает. "Тсс…" — Меня нервирует звук. Не сам v1 — кто-то может услышать его. Я прикрываю ему рот пальцами. Ошибка. Он смотрит на меня пару секунд… а потом начинает лизать пальцы. Я замираю. "…Глупый", — выдыхаю я тихо, не злясь. Он радостно пикает и утыкается лбом мне в ладонь. Потом ещё раз. И ещё. То ли стукается, то ли прижимается — сам не понимает. Тепло. Немного обезоруживает. Я был слишком сосредоточен на нём, чтобы заметить, как Шанс и Нуб впереди переходят на бег. Поднимаю взгляд и мир резко догоняет меня. В нескольких метрах впереди, на коленях, сидит Эллиот. Он тяжело дышит. Очень. Плечи ходят вверх-вниз, будто он только что бежал километра два без остановки. Шанс уже рядом с ним, опустился на одно колено и положил ладонь ему между лопаток, что-то быстро и тихо спрашивая. Нуб стоит рядом, заметно нервничает, цепляется пальцами за край своей одежды, будто не знает, куда себя деть. Он замечает меня. Кивает. Жестом показывает подойти. Я подхожу медленно. Эллиот поднимает голову, когда я оказываюсь ближе. Сначала смотрит недоумённо, потом становится спокойным. "Привет", — хрипло говорит он. — "Вы в порядке?" "Да", — отвечает Шанс. "Да", — кивает Нуб. Я просто киваю. Этого хватает. Взгляд Эллиота задерживается на моей мантии. "...Ты ранен?" — сразу напрягается он. "Нет", — коротко отвечаю я. Видимо, его это не до конца убеждает, но он замечает движение у меня на руках. Его взгляд падает на v1. Секунда. Две. "…Это…" — он моргает. — "Живое?" "Последствия аборта", — тут же встревает Шанс. "Шанс. Я спрашиваю у него" Эллиот даже не смотрит на него. Он смотрит на меня. "Что это?",— спрашивает он уже спокойно, напрямую. "Не знаю", — честно отвечаю я. — "Но оно живое" v1 в этот момент радостно пикает и бьётся лбом о мою ладонь, промахивается и прижимается щекой. Эллиот медленно приподнимается, всё ещё тяжело дыша, и осторожно протягивает руку. Гладит v1 по голове. "Милый", — выдыхает он и даже слабо улыбается. — "Очень… милый" v1 замирает. Потом ойкает ещё тише и прижимается ко мне сильнее. "Кулкид…" — Эллиот отводит взгляд. — "Он погнался за Гостем. Я… не смог догнать. Потерял их" В его голосе слышна вина. Настоящая. "С ним всё будет нормально", — тут же говорит Шанс и хлопает Эллиота по плечу, потом по спине, потом как-то странно тянется ещё ближе. — "Ты сделал всё, что мог" v1 снова ойкает и утыкается лбом мне в подбородок. Я чуть крепче прижимаю его к себе. Эллиот наконец выпрямляется полностью, делает пару глубоких вдохов, приводя дыхание в порядок. "Надо искать Гостя", — говорит он уже увереннее. — "Он там один. Если Кулкид его загнал… это плохо" Возражений нет. Шанс только хмыкает, Нуб кивает. Я молчу. Впрочем, моего согласия никто и не ждёт. Шанс с Эллиотом выходят чуть вперёд, идут бок о бок. Шанс что-то негромко рассказывает, активно жестикулируя, а Эллиот слушает, сцепив руки за спиной. Пальцы то и дело находят кольцо на безымянном пальце левой руки, он гладит его, прокручивает. Кольцо красивое. Слишком ухоженное для этого места. Шанс приобнимает Эллиота за плечо и наклоняется ближе, продолжая что-то говорить — явно пытается отвлечь, разрядить. Я иду позади. v1 тихо ойкает у меня на руках, прижимаясь щекой к моей груди. Вдруг — касание. Чья-то ладонь осторожно касается моей спины. Я дёргаюс рефлекторно, делаю полшага в сторону, прижимая v1 ближе. "Прости", — тут же говорит Нуб. — "Я не хотел напугать..." Он выглядит… искренне смущённым. "Просто… не волнуйся так, ладно?" — продолжает он мягче. — "Кулкид, конечно, убийца, но… он предсказуемый. Если уж на кого и можно нарваться без катастрофы — так это на него" Он снова прикашливает, прикрывая рот кулаком. Пауза. Нуб, будто набравшись смелости, осторожно берёт меня за рукав, чуть ниже локтя. "У тебя… красивое имя", — вдруг говорит он. — "Необычное" "Спасибо", — отвечаю я коротко. v1 в этот момент пикает и снова стукается лбом о мою ладонь. "И…" — Нуб смотрит внимательнее, но не навязчиво. — "Как ты себя чувствуешь?" "Нормально", — говорю я после короткой паузы. Он явно понимает, что это потолок откровенности, но не отступает полностью. "А меч? Веномшанк, да? Ты с ним давно?" "Достаточно" v1 тихо ойкает, Нуб улыбается ему. "Он очень к тебе тянется", — замечает он. — "Ты… получается ты его Создатель?" Я смотрю на v1. Он в ответ пялится на меня своими глазками и тянется лбом вперёд. "Видимо", — отвечаю я. "Это… удивительно", — искренне говорит Нуб. Он чуть сильнее сжимает мой рукав, потом тут же отпускает, словно спохватившись. "Если вдруг станет плохо — скажи, ладно? Мы тут… не совсем чужие. Ну. Почти" Я ничего не отвечаю. v1 довольно ойкает и наконец устраивается спокойнее, прижавшись ко мне всем своим маленьким телом. Мы идём дальше. Нуб всё ещё что-то говорит тихо, осторожно, будто боится спугнуть момент, но я уже не вслушиваюсь. Смех. Резкий. Высокий. Я останавливаюсь раньше, чем успеваю это осознать. Нуб замирает рядом со мной синхронно — будто мы оба поняли одно и то же. "…ты это слышал?" — шепчет он. Я не отвечаю. Просто поднимаю взгляд вперёд. Там — мужчина. Широкие плечи, синие волосы. Он ранен, это видно сразу: движения резкие, но неуверенные, дыхание сбито. Он отступает, уворачивается, почти скользит между надгробий. За ним — ребёнок. Он маленький, низкий, в порванной одежде, шортах, колени сбиты и в грязи. Но его движения… слишком резкие. Он смеётся часто, навязчиво, будто каждый миг для него шутка. Демон. Он хохочет и кричит: "Догоню! Догоню! Я почти тебя осалил!" Он правда думает, что это игра. v1 на моих руках резко ойкает и вжимается в меня, его маленькие лапки цепляются за ткань моей мантии. В руках у демона — меч. Я узнаю его мгновенно. Фаербранд. Меч моего Создателя. Мир на секунду словно проваливается. Почему он у него? Почему не там, где должен быть? Как— Я не успеваю додумать. Кулкид загоняет мужчину — Гостя — в угол между старых надгробий. Его смех становится громче, визгливым. Он резко бьёт рукой о землю, и оттуда, из самой почвы, поднимаются две фигуры. Клоны? Я моргаю и пропускаю момент, когда Шанс уже оказался там. Выстрел. Резкий хлопок, и оба клона исчезают, будто их и не было. Кулкид дёргается, замирает. "Приветик", — бодро говорит Шанс синемоволосому мужчине, будто встретил старого знакомого. Он хватает Гостя за руку, и они оба резко отскакивают назад, они бегут в сторону. Эллиот срывается следом, не раздумывая ни секунды. Я иду быстро, почти бегу. Нуб рядом со мной, дыхание сбивается, но он не отстаёт. v1 испуганно ойкает, прячет лицо у меня на груди. Мы врываемся на кладбище, и в тот же миг, когда Кулкид почти дотягивается до Шанса, воздух взрывается. Розовая вспышка яркая, резкая. Кулкид вскрикивает и хнычет, отскакивая назад, снова обездвиженный. "Эй!" — жалобно тянет он. — "Вы мешаете! Это нечестно! Я же играю!" Синеволосый ранен, но держится. Он стоит прямо, стиснув зубы, и смотрит на демона без паники. Без истерики. Храбрый. По-настоящему храбрый человек. v1 вдруг резко начинает ойкать громко, пронзительно, совсем не так, как раньше. Звук режет воздух. "Ой! Ой-ой-ой!" Я вздрагиваю. Кулкид оборачивается почти мгновенно. Его лицо загорается чисто по-детски, искренне. "О!" — он хлопает в ладоши. — "Игру-у-ушка?' Его взгляд цепляется за v1… а потом медленно ползёт выше. На меня. "Ещё птичка!" — радостно объявляет он. У меня холодеет внутри. Я стою, будто прибитый. Нуб резко сжимает мою руку. "2x2, беги", — быстро, почти шёпотом. — "Сейчас же" Но в голове мутит сильнее. Шум. Давление. Мысли словно тонут в вязкой тьме. И в этот момент v1 спрыгивает с моих рук. "Нет—!" Он бежит. Маленький, неуклюжий, ойкая на каждом шагу — прямо к Гостю. "О!", — восторженно визжит Кулкид. — "Она тоже играет!" И он идёт за ним. Не просто за v1 — к Гостю. С мечом в руках. Что-то внутри меня ломается. Я не думаю. Я быстро вытаскивают Веномшанк из ножен. Металл поёт — резкий, высокий звук, от которого у меня дрожат пальцы. Руки скользкие, ладони холодные, хватка неуверенная. Сердце колотится так, что, кажется, его слышат все. Я никогда не бил по-настоящему. Манекены не кричат. Манекены не двигаются. Манекены не смотрят на тебя живыми глазами. Создателю я всегда проигрывал. Всегда. Но я не хочу быть бесполезным. Не сейчас. Я делаю шаг. Потом ещё один. Быстро. Почти бегом. И бью его в спину. Веномшанк быстро ударяет его. Сопротивление. Удар отдаётся в плечо, в запястье, в зубы. Меня почти выворачивает от ощущения. Кулкид взвизгивает и дёргается вперёд. "Ай!" — он хнычет, по-детски, обиженно. — "Щипе-е-ет!" Я отскакиваю назад, тяжело дыша. Ноги подкашиваются. Эллиот уже рядом — он тянет Гостя прочь, почти тащит. v1 вскарабкивается на Гостя, цепляется за него, пищит и ойкает. Кулкид медленно разворачивается. Глаза мокрые. Злые. "Я хотел с птичкой по-хорошему…" — тянет он. — "А теперь догонять надо!" Моё тело внезапно становится тяжёлым. Слабость накрывает волной. Руки дрожат так, что я едва удерживаю меч. Почему… Почему я не могу ударить ещё раз? Почему сил хватает только на это? В голове звенит. Звон монеты. Где-то позади знакомый металлический звук. Кулкид бежит ко мне. Я разворачиваюсь и начинаю бежать. Каждый шаг даётся с трудом, грудь болит, крылья тянут назад, но я бегу, уводя его как можно дальше. Если он хочет играть — пусть играет со мной. Он смеётся за спиной звонко, радостно, будто правда играет. "Быстрее-бысрее!" — тянет он. — "Я почти догнал!" Голова плывёт. Земля будто дышит под ногами, уходит, возвращается. Виски ломит, зрение мутнеет, края мира расползаются. Я спотыкаюсь Колени подламываются, я падаю вперёд, ладони царапают землю. В глазах темнеет. "Ой!" — радостно вскрикивает Кулкид. — "Упал!" Я едва успеваю поднять голову — он уже рядом. Фаербранд взлетает над его головой. Меч слишком большой для его рук, он качается, дрожит, но ребёнка это не волнует. Я резко распахиваю крылья. Перья с шумом бьют по воздуху, задевают его, сбивают с шага. Кулкид немного отлетает в сторону и хмыкает, как будто это было забавно. "О! Так можно?" Я вскакиваю и бегу дальше, почти не чувствуя ног. Мне плохо. Очень плохо. Я ничего не знаю о нём. Я не знаю, что он может. Я не знаю, как его остановить. И из-за гула в голове… Я не слышу, как он срывается с места снова. Удар приходит сзади. Острая, ослепляющая боль в центре груди, будто меня раскалённым ломом пробивают насквозь. Воздух выбивает из лёгких. Я хриплю. Фаербранд проходит через меня легко, тело загорается изнутри, огонь расползается по рёбрам, по позвоночнику, по шее. Я падаю на колени. Во рту кровь. Тёплая, металлическая. Я не могу сглотнуть, она просто наполняет рот. "Осалил!" — смеётся Кулкид, вытаскивая меч. — "Я осалил тебя!" Я пытаюсь повернуться. Поднять Веномшанк. Сделать хоть что-нибудь. Но руки дрожат. Мир качается. Сил нет. Почему я такой слабый...? Почему я не могу дать отпор...? Ребёнку. Кулкид присаживается рядом. Он откладывает меч и тянет руки ко мне осторожно, с интересом. Его пальцы щупают крылья на моей спине, перебирают перья, потом дёргают те, что на голове. Я вздрагиваю от боли и жжения. "Не грусти, птичка", — говорит он ласково. — "В следующий раз выиграешь. Наверное" Он улыбается. "Главное не победа, а участие! Так папа говорит!" Он снова тянет за перья, уже сильнее. "Ты хорошая птичка", — решает он. — "Другая птичка брыкалась, когда я её гладил!" Я едва держусь в сознании. Горло жжёт. Грудь горит. Голова кружится. Кулкид, кажется, вообще забывает, зачем всё это началось. Он возится со мной, как с игрушкой: тянет, трогает. Больно. Жжёт. И вдруг — шаги. Резкие. Быстрые. Я даже не успеваю понять, что происходит, когда раздаётся выстрел. Кулкид вздрагивает и падает, хныкая, почти обиженно: "Эй! Я ещё не доиграл!" Он злится. Он расстроен. Не потому что ранил меня, а потому что игру прервали. Передо мной резко возникает тень. Широкая. Надёжная. Сильный мужчина с синими волосами встаёт между мной и Кулкидом, закрывая меня собой. Через мутное зрение я замечаю на его плече v1. Маленький, дрожащий, он прижимается к нему, а потом прыгает ко мне. Он цепляется за меня, за плечо, за ворот мантии. Я чувствую, как меня оттаскивают. Чьи-то руки подхватывают мои собственные, закидывают их себе на плечи. Меня ведут. Тянут. Я не иду — меня несут. "Тихо, тихо… всё хорошо", — говорит Эллиот. Его голос тёплый, но напряжённый, будто он держится из последних сил. "Прости… прости…" — бормочет Нуб. Он всхлипывает, кашляет, задыхается, но не отпускает. — "Это из-за меня… я… прости…" Мне плохо. От боли. От огня в груди. От того, что я ничего не смог. Я не отбился. Не сразился. Не защитил ни себя, ни других. Я обуза. Мысли липкие, тяжёлые, тянут вниз сильнее любой раны. Даже когда меня усаживают, я не сразу это понимаю. Я моргаю. Камень. Кресты. Знакомая холодная земля. Кладбище. v1 тут же забирается мне на живот, прижимает маленькие лапки к груди, туда, где всё ещё жжёт и болит. Он хнычет тихо, жалобно, будто понимает, что со мной что-то не так. Нуб опускается рядом, на колени. Он слишком близко, но у меня нет сил отстраниться. Эллиот кладёт рядом кусочек пиццы и быстро уходит, оглядываясь, будто боится оставить нас одних хоть на секунду. Мир плывёт. И среди всего этого я вижу его. Низкая тёмная фигура, украшенная золотистыми узорами. Крылья. Знакомая походка. Таф. Он подходит быстро, почти бегом. В руках у него что-то белое. Он опускается рядом со мной и кладёт это возле моего бока — аккуратно, осторожно. Я не сразу понимаю, что это. Это целая аптечка — компактная, аккуратная. Мысль о том, что он принёс её для меня, догоняет не сразу. Нуб, тем временем, уже суетится. Он дрожащими руками пытается что-то сделать, путается, нервничает, и в итоге просто заматывает меня бинтами поверх одежды, кое-как, слишком туго в одном месте и слишком слабо в другом. "Прости… я… я не врач…" — он всхлипывает, снова кашляет, но не останавливается. — "Хоть так…" Это глупо выглядит. v1 снова оживает. Он прижимается ко мне, хнычет, будто ему самому больно, и маленькими лапками тянется к груди. Я чувствую знакомое странное тепло — рана затягивается. Не мгновенно, не идеально, но боль уходит, жжение стихает, дыхание становится ровнее. Я не понимаю, как он это делает. Я вообще ничего не понимаю. Но это работает. Нуб берёт мою руку в свои ладони осторожно, благоговейно. "Прости… пожалуйста…" — он шепчет это снова и снова. Зрение проясняется. Мир перестаёт быть мыльным пятном. И тогда я замечаю, чем занимается Таф. Он работает молча, быстро, точно. Две верёвки, натянутые между колышками, он расставляет их так, чтобы образовался странный периметр. Чуть поодаль от меня он бросает на землю полый куб. Внутри — розовая звезда. На секунду она светится… и затем куб становится почти незаметным, будто растворяется в пространстве. Когда я чувствую, что уже могу двигаться, я пытаюсь встать. Мне нужно встать. Я не хочу быть грузом. "Я могу…" — начинаю я, но Нуб тут же хватается за меня, пугаясь. "Нет, нет, пожалуйста, не надо…" Я снова делаю попытку, и тут Таф оказывается рядом. Он спокойно, но уверенно надавливает мне на плечи, усаживая обратно. Потом прикладывает прохладную ладонь к моему лбу, внимательно смотрит… и медленно качает пальцем. Нет. Без слов. Без упрёка. Просто нет. Я замираю. v1 устраивается у меня на груди, прижимается, тихо ойкает. Нуб остаётся рядом. Таф возвращается к своему месту, следя за периметром. Я пытаюсь подняться ещё раз. И сразу же — тонкий, надломленный звук. v1 сжимается у меня на груди, его лапки цепляются за ткань, он начинает хныкать, ойкать громче, почти пищать. Это уже не просто его обычные звуки — это паника. Маленькая, искренняя, беззащитная. Он утыкается мне в ключицы, будто пытается удержать на месте. Я замираю. Таф оказывается рядом почти мгновенно. Он не говорит ни слова, просто ловит мой взгляд и жестами медленно, чётко показывает: сидеть. Ладонь мягко, но уверенно опускается мне на плечо, прижимая обратно. А потом он делает кое-что совсем неожиданное. Его пальцы осторожно касаются моей головы. Он гладит меня коротко, аккуратно. Нуб сжимает меня крепче. Его пальцы впиваются в ткань мантии. Я медленно выдыхаю. Сопротивляться больше нет сил. Да и смысла тоже. Я позволяю себе остаться сидеть. Позволяю боли быть. Позволяю другим удержать меня, хотя бы на этот короткий отрезок времени.