13. А потом мир снова постучал
3 июля 2025 г., 17:01
Тарелки теперь были пусты, свеча погасла. За пределами палатки ночь погрузилась в холодную тишину, такую, которая воцарилась в лагере после долгого дня, окутывая каждый разговор и шаг мягкой тишиной. Ты вышла первой, держа полог открытым, а Ханджи последовала за тобой, медленно потягиваясь и тихо, устало вздохнув.
— Ты всегда так ходишь после еды? — спросила ты, поддразнивая и поглядывая на изгиб ее плеч.
— Это часть моего пищеварительного ритуала, — торжественно ответила Ханджи, стряхивая несуществующие крошки с пальто. — Помогает помнить, что я еще не умерла.
Ты закатила глаза, и Ханджи ухмыльнулась. Возвращение к твоей палатке было неторопливым. Иногда ваши руки соприкасались. Никто из вас не отступал.
Когда вы подошли к палатке, полог тихонько зашелестел на ветру, тусклый интерьер был едва различим в лунном свете — одеяла, сваленные на койке, несколько сложенных ящиков, используемых в качестве полок, одна или две открытые книги. Это было не так уж много, но это было твое. Место тишины среди всей этой пыли и шума.
Ты остановилась у входа, оглядываясь на нее.
— Ты действительно остаешься?
Ханджи наклонила голову, как будто удивленная тем, что тебе нужно было это спросить.
— Если ты хочешь, чтобы я осталась.
Ты помедлила, затем подняла полог.
—Тогда заходи.
Она последовала за тобой внутрь с небольшим нетерпением, споткнувшись о складку брезента, когда нырнула в низкий потолок. Ты тихо рассмеялась, потянув за край палатки, чтобы закрыть ее за собой.
Внутри воздух был теплее, тише. Ханджи мгновение стояла посередине, не зная, куда себя деть.
Ты устроилась на койке, подтянув колени и накинув на них одеяло. Ты ничего не сказала. Просто смотрела на нее.
Через мгновение Ханджи села на один из ящиков напротив тебя. Она положила локти на колени, сцепив руки. Ее очки поймали слабый лунный свет, просачивающийся сквозь ткань, но ты все равно могла видеть, как ее взгляд то бросался на твое лицо, то снова отводился, словно она думала о чем-то, что не решалась сказать.
— Обычно ты не выглядишь такой тихой, — пробормотала ты.
— Я обычно и не чувствую себя такой тихой, — призналась они.
Ты сглотнула. Тишина затянулась, не неловкая, но… напряженная. Ханджи была достаточно близко, и ты могла видеть, как слегка дергаются ее пальцы. То, как колено дернулось, остановилось и снова дернулось.
— Я не знала, что увижу, когда приду сюда, — наконец тихо сказала она. — Я собиралась уйти, когда увидела, что ты спишь. Но потом ты...
— Заговорила, — закончила ты. — Я помню.
— Я не знала, спишь ли ты. Или говоришь со мной. Или с кем-то еще.
Твой голос теперь был тихим.
— Я спала. Но думаю, что знала, что ты там.
Руки Ханджи снова дернулись, на этот раз сжавшись в кулаки, прежде чем расслабиться.
— Ты произнесла мое имя, — пробормотала она. — Как будто это было единственное, что удерживало тебя на земле.
Ты этого не помнила. Ты отвернулась, сердце сильнее забилось о ребра.
— Прости...
— Не надо.
Слова пришли быстро. Слишком быстро. Ханджи встала, словно подталкиваемая чем-то внезапным, чем-то, что больше не могла сдерживать. Она сделала два медленных шага ближе, пока не оказалась перед тобой, ее тень упала на одеяло, накинутое на твои колени.
— Ты сильная, — сказала она голосом чуть громче дыхания. — Такая чертовски сильная, и умная, и ужасающая, когда хочешь. Но иногда я забываю, какой маленькой ты можешь выглядеть, когда не пытаешься так сильно быть всем сразу.
Ты посмотрела на нее. Глаза широко раскрыты. Что-то сжалось в твоем горле.
— Ты думаешь, я маленькая? — удалось прошептать тебе, пытаясь придать легкости.
Ханджи выдохнула с тихим смехом и села рядом с тобой — близко. Слишком близко. Ее бедро прижалось к твоему, плечо коснулось твоего, когда она наклонилась, локти уперлись в колени.
— Я думаю, ты... сырая, — сказала она. — Как будто твоя душа еще не решила, бороться или развалиться.
Ты моргнула. Ее голос был как теплая вода на ожоге.
— Иногда я не знаю, что с тобой делать, — призналась Ханджи. — Ты заставляешь меня чувствовать то, что я думала, что похоронила под обломками.
Ты хотела ответить, но твое горло сжалось.
Поэтому вместо этого ты нежно прислонила голову к ее плечу. Никаких слов. Никакого приглашения к большему.
Ханджи не дрогнула. Она оставалась там, неподвижная и твердая, как будто заземляя тебя одним своим присутствием. Ее рука легко легла поверх твоей.
В палатке было тихо, за исключением слабого шороха брезента, когда ветер проносился по лагерю снаружи. Ты не двигалась с места, где покоилась на плече Ханджи, и она не осмеливалась нарушить тишину, даже когда ее плечо начало неметь под твоим весом.
Так было легче — когда вы не смотрели друг на друга прямо. Близость была там, непризнанная, но неоспоримая, покоящаяся в пространстве, где ваши колени соприкасались, где край одеяла соскальзывал с твоих колен, накрывая вас обоих. И под покровом ночи ты могла притворяться, что это нормально. Что она на своем месте здесь, рядом с тобой, вот так.
Ты почувствовала, как рука Ханджи слегка согнулась над твоей. Затем пауза. Затем более крепкое сжатие.
— Я видела, как много людей разваливалось, — пробормотала она тихим голосом где-то в твоих волосах. — В конце концов они всегда выглядят одинаково. Как будто перестали пытаться.
Ты закрыла глаза, прислушиваясь.
— Но ты… — голос Ханджи затих на мгновение. — Даже когда ты выглядишь так, будто сломалась, ты все еще пытаешься. Все еще борешься. И это пугает меня.
Твой голос прозвучал тише, чем ты ожидала.
— Почему?
— Потому что я не знаю, что бы делала, если бы однажды ты сдалась.
Медленный вдох. Твои пальцы шевельнулись под ее пальцами, согнувшись ровно настолько, чтобы дать ей знать: ты услышала. Ты поняла.
— Тогда я не сдамся, — прошептала ты. — Если и ты не сдашься.
Из ее горла вырвался слабый звук. Не совсем смех, не совсем вздох. Ханджи повернула голову и слегка прижала ее к твоей, щекой к виску. Долгое время вы двое просто стояли так — молча прижавшись друг к другу, ночь окутывала ваши фигуры, как второе одеяло.
А затем, словно кто-то натянул веревку, Ханджи села.
Ты моргнула от внезапного изменения, удивленная потерей тепла. Теперь ее выражение было непроницаемым, одна рука терла лицо, другая сжимала ткань пальто, словно она пыталась что-то не выплеснуть.
— Мне нужно идти, — пробормотала она, встретившись с тобой глазами.
Ты села, сбитая с толку.
— Не нужно.
— Я знаю, — пауза. Затем натянутая улыбка. — В этом-то и проблема.
Клапан мягко зашуршал, когда она двинулась к нему. Но как только она достигла его, твой голос остановил ее.
— Ханджи.
Она повернулась. Медленно.
Теперь ты стояла, одеяло соскользнуло с плеч, волосы немного растрепались, лицо покраснело от общего тепла и полушепота обещаний, которые никто из вас не мог назвать.
— Тебе тоже позволено хотеть чего-то, — сказала ты.
Слова повисли, застыв в тишине между вами. Ханджи не ответила сразу. Она просто посмотрела на тебя, словно забыла, как дышать.
— Я останусь, пока ты не заснешь, — наконец сказала она.
Ты кивнула и повернулась обратно к койке. Когда ты легла, Ханджи на этот раз не села на ящик. Она опустилась на край койки рядом с тобой, одна нога все еще стояла на земле, словно она не могла позволить себе полностью сесть. Но рука снова потянулась к твоей, сначала нерешительно, пока ты не взяла ее уверенными, твердыми пальцами.
И той ночью ты спала без сновидений.
***
Это не было объявлено. Ничего никогда не говорилось вслух. Но после той ночи что-то изменилось. Сначала люди заметили. То, как Ханджи теперь ходила с тобой — никогда не обгоняла, никогда не отставала, всегда рядом. Она больше не огрызалась и не кричала, давая тебе указания. Теперь она говорила шепотом, иногда поддразнивая, иногда беспокойно смягчаясь. Ее голос падал на пол-октавы рядом с тобой, был не резким, а гладким — непринужденным, как это редко бывало с кем-то еще. Вы все еще спорили. Но препирательства потеряли свою остроту. Теперь они стали мягче, перемежаясь раздраженными закатываниями глаз и сдавленным смехом, который никто из вас не пытался скрыть. Были и другие изменения. Более интимные. Например, как твоя рука иногда задерживалась слишком долго, когда ты передавала ей отчеты, или как Ханджи поправляла твой галстук или перчатки, когда ты забывала — без подсказки, без комментариев. В твоей палатке начали появляться ее признаки. Книга, оставленная здесь, планшет, прислоненный к койке, забытая кружка, стоящая рядом с твоей после ночного разговора, который никто из вас не хотел заканчивать. Иногда ты ловила себя на том, что ждешь ее — за завтраком, перед перерывами, во время дневных прогулок, когда твои руки были засунуты в карманы, а глаза искали растрепанные каштановые волосы и этот несочетающийся блеск стекла и стали. И когда она появлялась, ты не утруждала себя притворством, что не улыбаешься. Она замечала. Ханджи всегда замечала. Но никогда ничего не говорила. Ни о той ночи. Ни о том, что это значит. Может, она не знала, как. Тем не менее, когда ты проходила мимо нее и ваши плечи соприкасались, она больше не вздрагивала. Когда ты наклонялась слишком близко, она не отстранялась. А когда ты смеялась — запрокидывая голову, прижимая руку к сердцу — Ханджи смотрела на тебя так, будто ты была чем-то неприкасаемым. Чем-то редким. Однажды утром ты проснулась и обнаружила сложенную записку под кружкой. «Не забудь поесть. Я слышала, ты снова пропустила ужин. — Х» Ты не помнила, чтобы говорила ей это. И когда ты увидела ее позже в тот день — через поле, глаза уже были устремлены на тебя — ты не смогла остановить тепло, которое расцвело в груди. Ты тоже ничего не сказала. Просто подошла к ней, как теперь всегда делала — плечом к плечу, шагая в унисон, дыша в унисон, без усилий. Никто не спрашивал. Никому не нужно было. Это было очевидно. Даже Леви однажды приподнял бровь, увидев, как Ханджи потянулась, чтобы достать лист из твоих волос во время стратегического собрания. Когда ты взглянула на него, он только хмыкнул и отвернулся. Все было неидеально. Это не могло быть так, не в мире, который все еще пытается перестроиться. Но в тихие часы между военными советами и походами за припасами, когда костры догорали, а твое имя было единственным, которое Ханджи произносила мягко, — этого было достаточно.***
Солнце стояло высоко, когда по тренировочным площадкам снова разнеслось эхо — не боевые кличи, а резкое освобождение тросов и свист ветра, когда снаряжение УПМ разрезало воздух. Старые каменные остатки разрушенной стены, леса и свисающие флаги, сплетенные между деревянными и металлическими балками, были переделаны в полосу препятствий. Большинство солдат сегодня были на патрулировании или помогали в восстановлении. Так что осталось всего несколько групп для ротационных учений. И ты. И Ханджи. Ты стояла прямо под одной из высоких опорных балок, щурясь, пока Ханджи поправляла такелажную линию наверху. Ты все еще была новичком в управлении УПМ. Твое тело — сильное, ловкое, точное — привыкло к грубому стилю боя титанов. Но это было нечто совершенно иное. Ты изучила механику. Теперь ты могла взлетать, даже приземляться, но тебе все еще не хватало грации. Плавности. Вот почему, когда Ханджи предложила снова потренировать тебя сегодня, ты согласилась. Ты всегда соглашалась. — Хорошо, помнишь, что я говорила тебе вчера? — крикнула Ханджи с лесов наверху, ее очки были подняты на голову, волосы свободно завязаны на затылке. — Что именно? — переспросила ты. — Ту часть, когда ты накричала на меня за то, что я кружилась по кругу, или ту часть, когда я врезалась в дерево и чуть не умерла? Сухой смех сверху. — Кружиться хорошо, но в меру. Умирать — не очень. Ты плотнее застегнула снаряжение, затянув ремни с помощью мышечной памяти. — Думаю, сегодня у меня все получится. Больше не нужно, чтобы вы держали меня за руку, Командир. Краем глаза ты увидела, как она приземлилась быстрой дугой, ботинки со стуком встали рядом с тобой. Ханджи посмотрела на тебя, наклонив голову. — Я никогда не держала тебя за руку. Ни разу. Ты ухмыльнулась. — Но хочешь. Ее рот приоткрылся — всего лишь на вдох — и взгляд метнулся прочь, обратно к снастям. — Ладно, — взволнованно пробормотала она. — Давай сосредоточимся. Ты уже смеялась, звук свободно вырывался из горла, когда ты подпрыгнула — слишком быстро, немного криво, но ты поймала себя, крутанувшись в воздухе. Твой смех разнесся по полю. Ханджи наблюдала за тобой — очки все еще на лбу, рука зависла у бедра, словно она была готова поймать тебя, если ты снова упадешь. Но ты этого не сделала. Ты приземлилась. Немного неуклюже, немного жестко — но прямо. — Эй! Это было неплохо! — крикнула Ханджи, подбежав к тебе с какой-то головокружительной энергией, которую ты хорошо узнала. Ты отряхнула грязь с пальто. — А ты сомневалась во мне. — Я сомневалась в твоем равновесии. Не в решимости. Теперь она широко улыбалась, глаза светились чем-то вроде гордости. Ты заметила, как ее рука слегка дернулась, когда ты немного споткнулась, словно инстинктивно готовая снова тебя поддержать. — Я думаю, я заслуживаю награды, — сказала ты, проходя мимо нее. Ты позволила своей руке коснуться ее руки — едва заметно, но ты почувствовала, как она напряглась. — О? Что за награда? — поддразнила она, но голос прозвучал хрипло. Ты пожала плечами. — Комплимент был бы хорошим началом. Губы Ханджи дрогнули. — Ты безрассудная. Упрямая. Излишне самоуверенная. Ты прищурилась. — …Но, — тихо добавила она, — ты учишься. И ты выглядела… хорошо. Ты моргнула. Это был первый раз, когда она сказала что-то подобное без саркастической нотки. Ее взгляд не дрогнул. Ты не знала, что сказать, поэтому посмотрела вниз — и тут же поняла, что ее рука все еще лежит на твоем запястье с того момента, как потянулись, чтобы поймать тебя. Ты не двинулась с места. Она тоже. Только когда из палатки с припасами раздался далекий голос Армина, кто-то из вас пошевелился. Ханджи прочистила горло, отступила назад и начала возиться со своим снаряжением, словно его внезапно нужно было поправить. Ты просто ухмыльнулась и ушла, бросив через плечо: — Завтра в то же время? Она ответила не сразу. Но когда ты добралась до края площадки, ветер донес до тебя ее голос: — Я бы не пропустила.***
Ты всегда ненавидела это чувство, а теперь оно подкрадывалось сзади и вызывало тошноту. Затишье перед бурей закончилось, и теперь буря пришла в виде письма на рассвете. Его лично вручил марлийский офицер — один из немногих, кому доверяли путешествовать между странами без охраны. Он прибыл верхом, сапоги были запятнаны морскими брызгами, пальто было отягощено той официальной властью, которая говорила громче, чем когда-либо требовалось рту. Ты не сразу открыла конверт. Печать была с красным воском, символ консульства Марлии был несомненен. Даже не сломав его, ты могла почувствовать слова внутри — тяжелые и окончательные. Ты молча сидела на краю своей койки, крепко сжав пальцами пергамент. Ханджи вошла в палатку, не постучав, как обычно делала. Теперь у нее была привычка появляться без предупреждения — всегда под предлогом проверки расписания или обновлений, но вы обе знали, что это уже не имеет никакого отношения к работе. Ты не подняла глаз, когда она приблизилась. Она сразу заметила конверт. — …Что это? Ты помолчала. — Они зовут меня обратно. Тишина. Выражение лица Ханджи не изменилось — не сразу. Она стояла там, не двигаясь, пока ты наконец не посмотрела на нее. — Они хотят отчет, — продолжила ты слишком небрежным голосом. — О ходе реконструкции. Оценке ресурсов. Статусе отношений. — Просто отчет? — спросила Ханджи. Ее тон был нейтральным, но руки были сжаты в кулаки по бокам. — Просто короткий визит, — подтвердила ты. — Они сказали, что я вернусь до конца месяца. Ты не верила. И Ханджи тоже. Она подошла ближе, прищурившись. — Тогда почему ты выглядишь так, будто кто-то только что подписал твой смертный приговор? Ты сглотнула, опустив глаза в пол. — Потому что я им не доверяю. В палатке было тепло, слишком тепло. Тяжесть письма ощущалась как свинцовый якорь на твоем бедре. Ты больше не хотела смотреть на Ханджи — не когда твое горло сжималось, не когда твое сердце колотилось от чего-то, что ощущалось как вина. — Я не думаю, что они рады тому, как долго я здесь пробыла, — тихо сказала ты. — Или как близко общаюсь с… определенными людьми. Ее взгляд смягчился, но буря не утихла. — Они думают, что ты стала местной. Ты устало улыбнулась. — Может, так и есть. Слова повисли между вами, как подвешенное стекло, хрупкое и слишком чистое. Ханджи двинулась, всего на шаг, ее голос все еще был спокоен, но теперь тише. — А если они не позволят тебе вернуться? Ты моргнула. — Они не... — Но если бы они это сделали, — мягко, но твердо перебила Ханджи. — Что бы ты делала? Ты не ответила. Не могла. — Я бы сама сожгла эту чертову лодку, — добавила она себе под нос. — Если бы это означало, что тебя оставят здесь. Ты тихонько рассмеялась, но смех оборвался на полпути. — Вам не следует этого говорить, Командир. — Я знаю, — прошептала она. Ее рука покоилась рядом с твоей, не касаясь, но достаточно близко, чтобы почувствовать. — Но я имела это в виду. Ты наконец подняла глаза. Вот оно снова — тот взгляд в ее глазе, который ты никогда не могла полностью расшифровать. Благоговение. Страх. Тоска. И что-то еще. Что-то, что скрутило твою грудь, потому что оно отражало то, что ты чувствовала. Ты медленно встала. — Я еще не приняла приглашение. — А примешь? — Не знаю. Челюсти Ханджи сжались. — Тогда буду с тобой. Ты моргнула. — Что? — Только пока ты не вернешься сюда, — добавила она слишком небрежным голосом. — Называй это дипломатией. Надзором. Каким бы предлогом они ни воспользовались, я не позволю тебе ехать туда в одиночку. Ты уставилась на нее. — Ты правда думаешь, что они позволят командиру Парадиза ступить на землю Либерио? — Мне абсолютно все равно, что они позволят. Это было не обещание. Не заявление. Но это было самое честное, что ты слышала за последние дни. Ты уставилась на письмо в своих руках. — Я подумаю об этом. — Хорошо, — сказала Ханджи. — Но думай быстрее. Пока кто-то не решил твое будущее, не спросив тебя. Позже той ночью воздух в палатке был густым от напряжения. Один фонарь плавно покачивался над головами, отбрасывая длинные тени на импровизированный стол. Армин сидел, аккуратно сложив руки перед собой и нахмурив брови в тщательной задумчивости. Жан прислонился к ближайшей опорной балке, молча скрестив руки. Леви был, как всегда, на краю круга — достаточно близко, чтобы говорить, достаточно далеко, чтобы его не коснулись. И была Ханджи. Она не сидела. Она стояла во главе стола, пальцы плашмя лежали на изношенной поверхности, челюсти были напряжены. Глазная повязка сегодня казалась темнее, более определенной в мерцающем свете, а единственный видимый глаз горел — не от обычного неистового волнения или любопытства, а от чего-то гораздо более тяжелого. От чего-то отчаянного. — Она не поедет одна, — сказала Ханджи. Армин медленно вдохнул, тщательно подбирая слова. — Ханджи... Я понимаю твою обеспокоенность. Но отправлять тебя в Марлию рискованно даже под дипломатическим предлогом. Они сочтут это провокацией. Ты — Командир того, что когда-то было для них вражеской фракцией. — Они не пропустят тебя дальше доков, — прямо добавил Жан. — Даже если они это сделают, за тобой будут следить на каждом шагу. Наконец Леви шагнул вперед. — Если это касается твоих личных чувств... Звук ладоней Ханджи, ударивших по столу, прогремел в палатке, словно выстрел. — Ты смеешь, — прорычала она, — говорить мне, чтобы я не вмешивала свои личные чувства, Леви? Ее голос был негромким. Но он сотрясал брезентовые стены. Мгновение никто не шевелился. Глаза Леви сузились — не в знак неповиновения, а в молчаливом признании бури перед ним. — Ты думаешь, я не осознаю риск? — голос Ханджи дрожал, но не от страха. — Ты думаешь, я недостаточно долго жила с тяжестью этой должности, чтобы знать, чем жертвую каждый раз, когда делаю выбор? Никто не ответил. Они не могли. — Я отдала все, — сказала Ханджи. — Каждую секунду своей жизни с тех пор, как умер Эрвин, я отдавала этому делу. Этим людям. Поддержанию мира между двумя странами, которые не хотят ничего, кроме как разорвать друг друга на части. Теперь ее кулаки были сжаты, костяшки пальцев побледнели. — И на этот раз, всего на один раз — я принимаю это решение не как Командир. Я принимаю его как та, кто... Она остановилась. Слова вонзились в горло, словно нож. — ...Кто отказывается отпустить ее, не зная, вернется ли она когда-нибудь, — закончила она тише. Тишина. Армин посмотрел на стол, сжав губы в тонкую линию. Жан ничего не сказал, но в его глазах промелькнуло понимание. А Леви — Леви, который знал, что значит смотреть, как уходит единственный человек, которому ты доверяешь, — долго смотрел в пол. Потому что они помнили. Они помнили последний день Эрвина, молчаливую мольбу в его глазах, когда Леви принял решение отпустить его. И Армин — он помнил, как Эрен улыбнулся после моря, прямо перед тем, как все развалилось. Как его друг стал чужим. Как он ни разу не попросил его остаться. Они помнили. Поэтому ничего не сказали. Потому что как они могли посметь сказать Ханджи отпустить? Не тогда, когда они оба не смогли сделать это сами. — Просто береги себя, — наконец сказал Леви, голосом грубее обычного. Ханджи выдохнула, слегка опустив плечи. — Хорошо. — Я напишу официальный запрос на одобрение, — пробормотал Армин. — Если Марлия откажется, мы хотя бы попытаемся. Жан шагнул вперед, понизив голос. — Ты действительно беспокоишься о ней, да? Ханджи не смотрела на него. Ей и не нужно было смотреть. Ты не хотела подслушивать. Ты просто проходила мимо командирской палатки, сжимая в руках аккуратную стопку отчетов, в воздухе все еще чувствовался запах старого пергамента и чернил со стола Жана. Это должно было быть тихое прощание — просто зайти и выйти. Но затем ты услышала свое имя. Нет, более того. Ты услышали ее голос. — ...Кто отказывается отпустить ее, не зная, вернется ли она когда-нибудь. Твои ноги остановились, прежде чем разум успел все уловить. Отчеты в твоих руках вдавливаются в ладони, когда ты сделала шаг в сторону брезентовой стены, скрытая от глаз, но достаточно близко, чтобы ее слова отчетливо доносились до тебя. Ты знала, что это неправильно. Ты знала, что это не предназначалось для твоих ушей. Но ты не двигалась. Ты задержала дыхание, грудь сжалась, как будто ты боялась, что звук может тебя выдать. Наступила тишина, своего рода тяжелая, бездыханная тишина, которая цепляется за внутреннюю часть горла. Ты не могла ее видеть, но могла легко это представить — Ханджи стоит неподвижно, возможно, дрожа, руки упираются в стол, а напряжение в голосе разливается в воздухе. В этом голосе есть что-то грубое. Что-то надломленное и открытое. Что-то, что заставляет желудок скручиваться, а пальцы сильнее сжимать край бумаг. Затем вмешался голос Леви, тише, приглушенно. — Просто береги себя. — Хорошо, — ответила Ханджи. Вот тогда ты поняла, что твое сердце колотилось так сильно, что задевало ребра, и удивительно, что они его не услышали. Ты сделала небольшой, шаткий шаг назад от палатки, осторожно, чтобы не дать брезенту сдвинуться. Твои пальцы жгло от того, как сильно ты сжимала отчеты, но этого было недостаточно, чтобы заземлиться. Ты наконец выдохнула. Ты знала, что Ханджи беспокоится. Это никогда не было под вопросом. Ты чувствовала это по тому, как она волновалась, когда ты уставала, как никогда не выпускала тебя из виду, когда ты тренировалась, как смягчалась так, как никто другой никогда не видел. Но это — то, что ты только что услышала — была не мягкость. Это было отчаяние. И это пугало тебя. Потому что в глубине души ты не была уверена, можешь ли обещать, что вернешься. Ты даже не была уверена, что ждет тебя в Марлии. И впервые за долгое время тяжесть неопределенности была не только в тебе. Она была в ней. В том, что ты оставишь ее позади. И в том, что тебе, возможно, не разрешат вернуться. Ты возвращалась в свою палатку, словно под водой — медленно, бесшумно, ошеломленно. Полог захлопнулся за тобой с шелестом, слишком тихим, чтобы соответствовать тяжести в груди. Ты бросила бумаги на койку. Они слегка разлетелись, края загнулись, но ты не могла заставить себя их поправить. Не сейчас. Не после того, что услышала. Слова все еще цеплялись за внутреннюю часть твоих ушей, тихо вибрируя под кожей. Ты опустилась на край койки и прижала ладони к лицу, медленно проводя ими вниз и пытаясь собраться. Пытаясь быть логичной, размеренной, как всегда, когда принимаешь решения. Но логика мало что дает, когда эмоции так туго сжимаются в груди. Снаружи палатки раздался тихий звук — шаги, размеренные и легкие. Ты не подняла глаз, когда полог сдвинулся и вошел знакомый силуэт. — Микаса? — твой голос прозвучал тише, чем ты ожидала. Она кивнула и закрыла палатку за собой, такая же тихая и сдержанная, как всегда. Она стояла мгновение, окидывая взглядом пространство, прежде чем остановиться на тебе. Затем тихо подошла и села рядом с тобой. — Ты выглядишь уставшей, — просто сказала она. — Я устала, — ты не лгала. В этом нет смысла. Пауза. Микаса не настаивала на подробностях. Она никогда этого не делает. Вместо этого ее руки лежали на коленях, пальцы переплетены. Она смотрела вперед, а не на тебя, ее голос был мягок, когда она снова заговорила. — Я слышала, что тебя отправляют обратно. Ты сглотнула. — Только на время. Так они сказали. Она хмыкнула. — Но ты не уверена, вернешься ли. Затем ты посмотрела на нее. — Да. Не уверена. Еще одна пауза. Затем, неожиданно, Микаса начала говорить — не с вопросами, не с беспокойством, а с чем-то более глубоким. Сожалением. — Когда я была моложе, — сказала она отдаленно, — я думала, что у меня есть время. Эрен всегда был... сложным. Упрямым. Безрассудным. Но я продолжала думать... что расскажу ему позже. Покажу ему позже. Всегда будет другая миссия. Другой день. Ты сидела неподвижно. Слушала. Не перебивала. — Я наблюдала, как он гнался за чем-то, чего никто из нас не понимал. Я позволила ему уплыть так далеко от нас, от меня, потому что боялась пересечь границу между дружбой и чем-то другим. Я боялась, что если я скажу слишком много, он уйдет быстрее. Ее руки слегка сжались. Дыхание сбилось, но она продолжила. — Я думала, что тишина удержит его рядом. Но в конце концов именно из-за тишины я его и потеряла. Слова повисли в воздухе, густые и дрожащие. Ты молчала мгновение. Не могла говорить. Горло слишком сжалось. Микаса наконец повернула голову, чтобы посмотреть на тебя. Ее взгляд был спокоен, но за ним скрывалось что-то глубоко хрупкое. Что-то преследующее. — У тебя еще есть время, — сказала она. — Не бесконечное. Но время. Ты быстро моргнула. Горло обожгло. — Ты думаешь, мне стоит ей рассказать? — прошептала ты. — Я думаю… — Микаса колебалась, затем легко положила руку тебе на плечо. — Если хоть часть тебя хочет остаться — если есть человек, который делает это место более сложным для покидания — не жди. Не позволяй тишине стать причиной того, о чем ты будешь вечно сожалеть. Ты медленно кивнула. — Спасибо. Она не улыбнулась. Но сжала твою руку, прежде чем подняться на ноги. — Если ты не вернешься, — добавила она тихим голосом, — убедись, что она знает, как сильно ты этого хотела. Затем она оставила тебя там с теплом ее руки, остававшимся на твоей коже, и историей, которая ощущалась не столько как воспоминание, сколько как предупреждение, вырезанное в твоей груди.
