There Are No Graves for the People We Used to Be

Солнце еще даже не поднялось над горизонтом, когда раздался стук — три резких удара в дверь номера, нарушившие тишину. Ты пошевелилась первой, устало сев под беспорядком теплых простыней, инстинктивно потянулась за рубашкой, которую сняла всего несколько часов назад. Ханджи тихо застонала рядом с тобой, прикрывая рукой глаза. — Скажи им, что мир может подождать еще десять минут. Но он не мог. Посланник снаружи ясно дал это понять. — Командир Зоэ и командир Т/Ф, вас немедленно вызывают в зал заседаний. В повестке дня произошли изменения. Срочно. Ты встретилась глазами с Ханджи. Короткое тепло утра померкло. Не будет ни минуты, чтобы насладиться тем, что произошло между вами. Не сейчас. Ты быстро прошла по коридорам административного здания, теперь вымытая и одетая в официальную черно-кремовую форму, выдаваемую делегатам, с туго завязанной красной повязкой на рукаве, как знак принадлежности нации. Ханджи так же приняла более официальный вид — волосы завязаны сзади, повязка на глазу начищена, ботинки зашнурованы так туго, что не издавали ни звука, когда она шла рядом с тобой. Она не разговаривала. Ты тоже. Но ты заметила, как ее пальцы на мгновение коснулись твоих, когда вы проходили через двери в зал заседаний. Внутри на вас обратилась дюжина глаз. Комната была большой, стерильно чистой и холодной. Большинство лиц были знакомы — представители того, что осталось от военных Марлии, новые главы правительств, иностранные союзники. Они сидели с блокнотами, записями и усталыми выражениями лиц. Обсуждение уже началось. — …Интеграция инженеров Марлии прошла гладко, — говорил один мужчина. — Отряд Парадиза сообщает о стабильном восстановлении, особенно вдоль южного побережья. — А присутствие представительницы Т/Ф? — настаивал другой. — Насколько важна ее роль сейчас? Она отсутствовала больше месяца. Все стабильно. Воздух замер. Ты шагнула вперед. — При всем уважении, — четко произнесла ты, голосом, прорезавшим комнату, — может быть, так и есть. Но я там не потому, что необходима. Я там, потому что сама так решила. И я бы хотела вернуться назад. Несколько шепотов пронеслись между сиденьями. Один из пожилых мужчин в дальнем конце поднял бровь. — Даже если мы решим, что вы больше не нужны в работе по восстановлению Парадиза? Ты стояла на своем. — Даже тогда. Последовавшая тишина была выжидательной. Взгляды переместились. Некоторые повернулись к Ханджи, которая оставалась на своем месте прямо за тобой. Ты не оглядывалась, но могла чувствовать ее там — неподвижную, слегка опустившую голову, словно решала, какая часть ее собирается заговорить: человек или командир. Затем Ханджи двинулась. Когда она это сделала, комната затихла еще больше. Она шагнула вперед рядом с тобой, застыв в властной позе. — Если я могу говорить, — сказала она, — как Командующий Парадиза. Ты не повернулась. Ты дала ей слово. Тон Ханджи тут же изменился. Мягкость прошлой ночи — боль и жар поцелуя, редкие трещины в самообладании — все это исчезло. Ее голос был резким и точным, как лезвие в воздухе. — Представительница Т/И Т/Ф была отправлена ​​к нам в рамках инициативы по укреплению доверия. Ее работа, лидерство и присутствие оказались критически важными для поддержания мира, который мы все так отчаянно хотим сохранить. Но дело не только в ее роли в восстановлении. Она окинула взглядом комнату, выражение ее лица было нечитаемым, а затем она полностью повернулась лицом к совету. — Речь идет о том, что она олицетворяет. Сотрудничество. Стабильность. Взаимопонимание. Вы все говорили, что хотите прогресса. Поэтому я спрашиваю вас — вы искорените того самого человека, который помог сделать это возможным, только потому, что вы думаете, что сейчас это безопасно? Пауза. Никто не произнес ни слова. Ханджи продолжила, на этот раз тише. — Она заслуживает права вернуться. И как Командующий Парадиза, я ясно заявляю, что ее примут обратно. Последовала пауза. Ты слегка повернулась, достаточно, чтобы взглянуть на нее. Ханджи не смотрела на тебя. Она не сводила взгляд с совета, острый и неумолимый. Никаких признаков той, кто обвилась вокруг тебя прошлой ночью. Никаких дрожащих рук, никаких тихих смешков. Только голос — и эта невозможная тяжесть, которую она всегда несла как командир. Ты почувствовала, как что-то сжалось в груди. Восхищение. А может быть… что-то более опасное. Вскоре после этого заседание было закрыто. Четкого ответа дано не было. Совет «обсудит». Это слово отозвалось эхом в твоем черепе, как тикающие часы, как будто твоя судьба, твоя жизнь, была монетой, подбрасываемой в воздухе, и все вокруг были слишком заняты, наблюдая за ее вращением. Сначала ты вышла в залитый солнцем мраморный коридор. Воздух был резким в легких, слишком чистым, слишком ярким. Ханджи последовала за тобой через несколько секунд, и ты могла слышать, как ее ботинки остановились на шаг позади тебя. Сначала ты не говорила. Никто из вас не говорил. Но потом — как раз перед тем, как ты добралась до главной лестницы — она тихо произнесла твое имя. Ты повернулась. Она наблюдала за тобой. Ее лицо было непроницаемо. То же лицо, которое говорило с непоколебимой властью в той комнате. Но что-то в ней сейчас было не так. Неуловимая трещина прямо под поверхностью. — Они попытаются удержать тебя здесь, — сказала она. Это был не вопрос. Ты кивнула. — Я знаю. — Я не могу их остановить. Ты слегка улыбнулась улыбкой, которая не коснулась глаз. — Ты уже сделала больше, чем я ожидала. Казалось, это заставило напрячься ее челюсти. Ханджи выдохнула через нос и потерла рукой рот, отойдя на несколько футов, словно пытаясь выжечь беспокойство. — Ты не должна так говорить, — пробормотала она. — Ты не должна ожидать от меня так мало. Ты наклонила голову. — Ханджи… Она снова повернулась к тебе, и ты увидела это. Бурю в ее глазах. Не гнев. Пока нет. Просто что-то слишком большое, чтобы вынести в одиночку. — Знаешь, что самое ужасное? — тихо сказала она. — Я уже начала забывать, насколько все это временно. Всего на секунду. Достаточно долго, если подумать — может быть, у нас будет время. Ты не знала, что сказать. Поэтому сделала шаг вперед, протягивая руку, пока твои пальцы не нащупали ткань рукава ее пальто. Легкое прикосновение. Почти ничего. Но Ханджи посмотрела на это, как будто это было единственное, что удерживало ее на земле. — Я не хочу здесь оставаться, — прошептала ты. — Я хочу вернуться. Я хочу домой. Она с трудом сглотнула. И впервые за это утро командир исчез из выражения ее лица. Осталась только она. И она смотрела на тебя так, будто ты уже ускользаешь. — Я буду сражаться за тебя, — пробормотала Ханджи. — Даже если этого недостаточно. Я буду сражаться. Ты взяла ее за руку, переплела свои пальцы с ее — пыльными, мозолистыми, твердыми — и слегка сжала. — Я знаю. Затем между вами повисла тишина. Не нарушенная. И не совсем полная. Просто… ожидание.

***

Дверь номера закрылась за тобой с щелчком, приглушенным плюшевым ковром и напряженностью, повисшей в воздухе. Ты медленно, методично скинула пальто, краем глаза наблюдая за Ханджи. Она не стала утруждать себя тем же. Вместо этого она встала в центре комнаты, сжав челюсти и теребя руками воротник рубашки. — Эти самодовольные ублюдки, — прошипела Ханджи себе под нос, пройдясь, прежде чем резко остановиться у окна. — Сидят там и ведут себя так, будто твое будущее — это то, что они могут записать в чертову книгу. Ты ничего не сказала. Ты подошла к кровати и медленно села, позволив краю матраса опуститься под тобой. Ты не перебивала. Ханджи не закончила. — Они говорят о тебе, как будто ты инструмент, — снова рявкнула она, на этот раз громче. — Как будто ты что-то, что можно передать, обменять, выбросить, если понадобится. Я должна была, черт, я должна была сказать больше. Она провела рукой по волосам, еще больше их растрепав, и резко повернулась к тебе, словно ожидала ответа, но твое молчание застало ее врасплох. Ты лишь уверенно встретила ее взгляд, слегка наклонив голову, терпеливо ожидая. Именно твоя неподвижность сломала ее больше, чем любой аргумент. — Прости, — пробормотала Ханджи. — Я не сержусь на тебя, я просто... — Я знаю, — мягко сказала ты. Казалось, это что-то вырвало. Она тяжело выдохнула через нос, затем оттащила стул от стола и упала на него, словно гравитация увеличилась специально для нее. Ее руки упали на колени, а пальцы беспокойно сплелись. Последовавшая тишина не была неловкой, но и не была мирной. Она была густа от того, что не было сказано на собрании, чего нельзя было сказать публично. Ты долго наблюдала за ней, твое выражение лица было непроницаемым, но мягким. — Тебе не нужно сдерживаться, — тихо сказала ты. — Не здесь. Ханджи посмотрела на тебя, глаза покраснели от напряжения, усталости и чего-то более глубокого — чего-то, что она сдерживала с тех пор, как слова о том, что ты можешь не вернуться в Парадиз, были впервые произнесены. — Если они не разрешат тебе вернуться… — начала она, но голос сорвался на полпути. Она моргнула. — Я, черт возьми, не могу позволить этому случиться. Ты встала и медленно пересекла комнату. Один шаг, затем второй. Когда ты была достаточно близко, то опустилась на колени перед ней и взяла ее руки в свои. Ее пальцы были холоднее, чем ты ожидала. Сначала ты ничего не сказала. Просто держала. — Я вернусь, — сказала ты с такой уверенностью, как будто могла бы высечь эту истину на мире, если бы тебе пришлось. — А если они... если они сделают так, что ты не сможешь...? — Тогда ты найдешь меня, — пробормотала ты. — Ты всегда так делаешь. Ханджи тихо вздохнула, что прозвучало почти как смех. Почти. Она наклонилась вперед, прижавшись своим лбом к твоему, закрыв глаза, как будто тяжесть ярости и отчаяния наконец-то спала. Вы оставались так некоторое время — лоб ко лбу, дыхание к дыханию — пока буря внутри нее не утихла. Затем она прижалась к твоему плечу, пальцы впились в ткань на твоей талии. — Я ненавижу это, — пробормотала она. — Ненавижу быть бессильной. — Ты не бессильна, — прошептала ты, одной рукой скользнув вверх, обхватывая ее затылок. — Ты все еще командир. Ты сражалась с титанами. Это вызвало у нее тихий звук. Усталый, но настоящий. Тебе не нужно было, чтобы она улыбалась сегодня вечером. Тебе просто нужно было, чтобы она дышала.

***

Солнечный свет проникал сквозь тонкие занавески, мягко золотя простыни, спутанные между ног. В номере отеля было тихо, если не считать слабого гула далеких городских звуков за окном — повозок, шагов, слабого лая уличных торговцев, — но в стенах комнаты было только дыхание. Твое. И Ханджи. Она лежала на боку, рука свободно обнимала тебя за талию, голова наполовину уткнулась в подушку, наполовину в твое плечо. Ее дыхание было ровным и теплым у твоей ключицы. На этот раз она была тихой. Никаких бессвязных разговоров. Никакого бормотания. Только звук дыхания, вес тела, прижатого к твоему, и ощущение волос, щекочущих твою кожу там, где они распустились ночью. Ты не была уверена, как долго не спала, только то, что тишина была редким видом покоя. Она не была хрупкой, но была... священной. Как будто слишком поспешные слова могли бы нарушить тишину, в которой вы обе нуждались. Поэтому ты ждала. В конце концов, Ханджи пошевелилась — лишь слегка сдвинулась, сжала руку вокруг твоей талии, полувздохнула на твоей коже. Затем глубже зарылась лицом в изгиб твоей шеи. — Я все еще здесь, — пробормотала она хриплым от сна голосом. — Я была наполовину убеждена, что мне это все приснилось. Ты мягко улыбнулась, рисуя кончиками пальцев узоры на ее спине. — Нет. Ты здесь. И вчера даже обругала трех политиков. Все очень реально. Ханджи издала низкий гул, который звучал как усталый смех. — Тогда, полагаю, я смогу жить с последствиями. Ты позволила моменту растянуться. Здесь не было никакой срочности, никакой войны, ожидающей по ту сторону двери. Только теплые простыни, тихое дыхание и душевная боль, которую ты не хотела называть. Затем, внезапно, прежде чем ты успела усомниться, слова сорвались с губ — легкие, неуверенные, но очень реальные. — Ты не против, если я познакомлю тебя со своими родителями? Наступила пауза. Не тяжелая, но все же. Ты почувствовала, как пальцы Ханджи слегка дернулись там, где лежали у тебя на боку. Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть на тебя — волосы в беспорядке, повязка на глазу слегка перекошена, открытый глаз моргнул один раз, медленно и почти ошеломленно. Ты наблюдала, как она это воспринимает, медленно и тихо. — С твоими родителями? — повторила она голосом чуть выше обычного. Ее губы снова приоткрылись, как будто ей нужно было что-то сказать, но она ничего не сказала. Ты не стала настаивать. Просто посмотрела на нее, взгляд был нежным, улыбка тронула твои губы, несмотря на внезапно участившийся пульс. — Да, — тихо добавила ты, опустив взгляд, прежде чем снова поднять, — только если это не слишком рано. Я просто подумала... Ханджи протянула руку и заправила прядь волос тебе за ухо, задержав руку дольше, чем нужно. — Я бы этого хотела, — сказала она, и хотя ее голос слегка надломился, в нем не было никаких колебаний. — Я бы этого действительно хотела. Ты почувствовала, как у тебя перехватило дыхание, что-то дико затрепетало в груди. Ханджи наклонилась, нежно коснувшись твоего лба. — Но ты должна подготовить меня, — пробормотала она, уголок рта дернулся вверх. — Мне нужно знать, хорош ли кто-то из них в тайне в метании ножей или тактике допроса. Ты рассмеялась, и это было мягко и свободно. — Я думаю, ты выживешь, — прошептала ты. — Ты не вселяешь в меня уверенность. Она поцеловала твое плечо. Вы обе оставались там еще немного, в тепле и близости, сердца больше не убегали от правды, которая тихо укоренилась в тишине. Позже в тот же день ты стояла перед воротами дольше, чем собиралась, и разглядывала знакомую облупившуюся синюю краску маленького таунхауса, затерявшегося в тихом уголке города. С момента твоего последнего визита виноградные лозы начали ползти по одной стороне, вьясь вокруг подоконников, словно природа медленно пыталась заявить на них свои права, но место все еще выглядело прежним. Немного потрепанным. Немного загроможденным. Полным любви. Ханджи стояла рядом с тобой, слегка покачиваясь на каблуках. Ты чувствовала, как нервная энергия исходит от нее волнами. Ее руки дергались по бокам, а одна нога постукивала по каменной дорожке, и она этого не осознавала. — Ты всегда такая тихая перед битвой? — спросила ты, не глядя на нее. Она усмехнулась себе под нос. — Это не битва. Это хуже. Ты фыркнула. — Это просто два немного стареньких человека, которые, как оказалось, очень хороши в выпечке и невольно заставляют людей плакать, рассказывая истории из детства. — О, это утешает, — пробормотала Ханджи, дергая себя за воротник. Ты протянула руку и сжала ее руки. Она тут же замерла. Затем дверь открылась. — Милая! — крикнул отец с порога, вытирая руки полотенцем, перекинутым через плечо. Он сиял. Ты едва успела сделать шаг вперед, как позади него появился твой другой отец, немного выше, немного серьезнее, но его выражение лица все равно озарилось. Следующие несколько мгновений были заполнены объятиями, приветствиями, поцелуями в висок и руками, тянущими тебя в тепло дома, по которому ты и не подозревала, что так сильно скучаешь. Ханджи зависла на пороге, пока один из твоих отцов — Том, тот, что повыше, — не повернулся к ней с широкой улыбкой. — А ты, должно быть, Ханджи, — сказал он. — Мы так много о тебе слышали. Ханджи моргнула. — Вы… слышали? — Недостаточно, — сказал тот, что пониже — Майло, сверкнув глазами. — Но мы читаем между строк. Заходи, заходи! Не стой там, как чужачка. И вот так Ханджи провели внутрь. Ты наблюдала, как она неловко наклонила голову, а затем споткнулась, когда Майло без предупреждения сунул ей в руки тарелку с теплой выпечкой. — Ешь, — приказал Майло. — Ты выглядишь так, будто недоедаешь. — Она тоже, — сказала Ханджи, указывая на тебя. — Я знаю, — сказал Том, уже наливая чай. Некоторое время спустя вы вместе сидели в тесной гостиной, позднее утреннее солнце проникало в окна. Ханджи сидела между тобой и Томом, все еще неловко держа второе пирожное в руках, как будто она не была уверена, можно ли ей съесть еще одно. Разговор лился легко. Каким-то образом неловкость растаяла, как только твои отцы начали рассказывать истории о твоем детстве. Некоторые смущающие. Некоторые ностальгические. И все они были пропитаны теплом. В конце концов тон изменился — стал тихим, но не тяжелым. Том откинулся назад с тихим вздохом, потягивая свой чай. — Я рад, что ты ее привела, — сказал он вам. — Ты нечасто приводишь кого-то домой. — Особенно важных, — добавил Майло, бросив на тебя понимающий взгляд. Ты закашлялась. Ханджи быстро моргнула, едва не подавившись чаем. — Это редкость, — продолжил Том, — Мы знаем, каково это… защищать то, что тебе дорого, от мира. Особенно, когда мир не всегда это приветствует. Майло потянулся и нежно похлопал его по колену. — Нам тоже не всегда были рады, — сказал он, теперь уже мягче глядя на Ханджи. — Тогда, когда мы были моложе. Двое влюбленных мужчин. Люди смотрели на нас, как на монстров, и даже когда мы ее удочерили — наши соседи говорили самые ужасные вещи. Говорили, что мы неправильно ее воспитываем. Жалели ее. Брови Ханджи нахмурились. — Это... — Но она знала, что наша, — мягко вмешался Том. — Мы никогда не позволяли ей забывать об этом. Она не наша племянница. Она наша дочь. И она оказалась лучше, чем кто-либо мог себе представить. Ты прочистила горло и, моргая, уткнулась в свой чай. — Мне жаль, что люди так говорят, — тихо сказала Ханджи. — Не надо, — ответил Майло. — Мы все еще здесь. И она привела тебя домой. Этого более чем достаточно. Позже, когда вы вдвоем сидели в саду, а последние лучи солнца косо падали на каменную дорожку, ты заметила, какой тихой стала Ханджи. Не напряженной. Просто задумчивой. Ты протянула руку и переплела свои пальцы с ее пальцами. — Ты им нравишься, — сказала ты. Ханджи медленно повернулась к тебе. — Да Ты улыбнулась. — Они бы не кормили тебя так много, если бы это было не так. Она посмотрели на ваши соединенные руки, затем на твоих отцов внутри, смеющихся над чем-то на кухне. — Мне они тоже нравятся, — сказала она. И там, на этом маленьком заднем дворике, заполненном вьющимся плющом и разнокалиберными садовыми стульями, ты увидела улыбку Ханджи — тихую, настоящую и немного грубую. Сегодня в зале заседаний было гораздо холоднее, чем во время первых собраний. Дело было не в температуре — солнце лилось сквозь широкие высоке окна, — а в том, как была обставлена ​​комната. Все сидели прямее. Воздух был слишком неподвижен. На этот раз не было никаких сердечных приветствий, никаких вежливых светских разговоров. Только глаза — бдительные, настороженные — и сложенные руки поверх стопок бумаг, которые почти шептали выводы, уже сделанные еще до того, как ты вошла. Ты стояла в центре всего этого. Не сидела. Не была защищена формальностями. Просто стояла с прямой спиной, сжатыми челюстями и Ханджи рядом. Она мало что сказала по дороге сюда. Просто наблюдала за тобой все время, ее глаза метались от твоих сжатых губ к легкой дрожи в пальцах, когда ты поправляла пуговицы на пиджаке. Не нервничала. Не совсем. Но бодрилась. — Представитель Парадиза, — начал председатель совета. — Командир Зоэ. Ханджи шагнула вперед. — Сэр. — Вам было предоставлено разрешение сопровождать мисс Т/Ф на этом заключительном этапе оценки, — он поправил очки. — Теперь нам нужна ваша официальная позиция относительно того, считается ли она необходимой для текущих усилий по восстановлению острова Парадиз. Это было сказано с тонко завуалированным намеком: если она не необходима, то остается. Ты открыла рот. Но Ханджи заговорила первой. Ты слегка повернулась, уловив сталь в выражении ее лица — губы плотно сжаты, спокойная маска надетая на то, что было бурей. — Т/И не просто необходима, — начала Ханджи тихим и размеренным голосом, — она незаменима. Шепот. Несколько прищуренных глаз. Председатель выглядел не впечатленным. — И все же, — медленно сказал один из других членов, — до нас дошло, что восстановительные работы в Парадизе продвигаются без необходимости ее ежедневного надзора. Это означает, что ее стратегическая роль, хотя и ценная, больше не... обязательна. Ты сжала кулаки. Но Ханджи только подняла подбородок. — Я считаю, — холодно сказала она, — вы недооцениваете определение обязательства. Другой голос, более молодой делегат — более худой, острый на язык — сложил руки. — Командир Зоэ, при всем уважении... это ваша оценка как военного стратега или как человека, имеющего личную привязанность к субъекту? Тишина. Ты моргнула. Посмотрела на Ханджи. Она не дрогнула. Даже не вздохнула. Затем: — Я командир Разведкорпуса Парадиза, — сказала она, глядя жестко и неподвижно. — Я обучена отделять свои эмоции от решений. И если бы вы потратили половину того времени, наблюдая за ее влиянием, которое вы сейчас подрываете, то вы бы знали, что ее присутствие имеет важное значение для поддержания сотрудничества между нашими странами. Ее уход был бы регрессом. Политической неудачей. — И все же, — настаивал младший, — вы не ответили на вопрос. Ты сделала вдох, собираясь заговорить. Но Ханджи подняла руку, не поворачиваясь к тебе. — Я ответита, — сказала она категорически. — Вам просто не понравился ответ. Напряжение обострилось, словно натянутая проволока. Ты не могла сдержаться — снова посмотрела на нее. Наклон плеч. Огонь, кипевший в единственном видимом глазу. Было что-то в ее голосе, что-то настолько глубоко укоренившееся в убеждении, что заставляло грудь болеть. Она говорила не как твоя возлюбленная. Даже не как подруга. Она говорила как та, кто верил в тебя — кто видел в тебе часть будущего, которое она строила мозолистыми руками и бессонными ночами. И все же... когда Ханджи взглянула на тебя, всего один раз, и встретилась с тобой взглядом — оно было там. Чувство, стоящее за всем этим. Личная причина за профессиональными словами. Отчаянное желание не потерять тебя. Совет шептался между собой, как казалось, несколько часов. Затем председатель прочистил горло. — Мы позволим ей вернуться в Парадиз, — сказал он тихим, но твердым голосом. — Как советнику, с постоянным наблюдением и дипломатическими отчетами. Она должна вернуться в течение недели. Решение было принято. И все же ты не дышала, пока рука Ханджи не коснулась твоей поясницы. Только тогда тяжесть в груди поднялась — медленно, но верно.

***

Дверь за тобой закрылась с тихим щелчком, и в этот момент воздух в комнате поменялся. Стал не тяжелый. Не легким. Просто… полным. Ты даже не успела выдохнуть, как почувствовала Ханджи позади себя, близко — ближе, чем когда-либо, без слов, заполняющих пространство. Ее рука коснулась твоего плеча, как будто она задавала безмолвный вопрос. — Я правда думала, что не смогу вернуть тебя, — прошептала она, голос дрожал сильнее, чем она, вероятно, осознавала. — Даже когда стояла рядом с тобой… Я все время думала, а что, если ты не сможешь вернуться со мной? Ты медленно повернулась к ней лицом, и ее выражение пронзило тебя — облегчение, недоверие и что-то слишком хрупкое, чтобы это назвать. Твои руки нашли края ее пальто. — Я здесь. И вот тогда она поцеловала тебя. Это не была спешка — не то, что было во снах или украденных фантазиях. Это было медленно и мучительно, как будто она ждала слишком долго и не знала, как начать сейчас, когда наконец может. Ты почувствовала, как ее губы дрожали на твоих, прежде чем она отстранилась ровно настолько, чтобы снова посмотреть на тебя, нахмурившись, ее глаза горели, ища что-то. — Я пыталась не... — начала Ханджи, ее голос прервался, шепот был едва слышен. — Я говорила себе, что не должна такое чувствовать по отношению к тебе. Не тогда, когда у меня были обязанности. Не тогда, когда ты... — Не надо, — мягко прервала ты, касаясь ее лица. — Я тоже пыталась. У нее перехватило дыхание. Твои пальцы обхватили ее затылок и снова притянули ближе, и на этот раз, когда она целовала тебя, ее руки поднялись по обе стороны твоего лица, словно она боялась, что ты можешь исчезнуть между одним ударом сердца и следующим. Она медленно прижала тебя к двери, прикосновения все еще были благоговейны. Как будто любить тебя — что-то святое. Ее губы двигались вдоль твоей челюсти, затем вниз по шее, медленно, протяжно — запоминая. Ты чувствовала, как она слегка дрожала, обнимая тебя, не от желания, а от эмоций, слишком долго скрываемых. Ты чувствовала это, когда ее лоб прижался к твоему плечу, а руки обняли твою талию. — Я люблю тебя, — выдохнула Ханджи, словно это сломало что-то внутри нее. Ты замерла на полсекунды, и твое сердце бешено стучало. Не потому, что ты была шокирована, а потому, что знала, как тяжело ей было это признать. Как долго она боролась с этим. Как боялась того, что не сможет защитить. Ты провела пальцами по ее волосам и прошептала ей на ухо: — Тогда, я думаю, ты должна знать — я люблю тебя с тех пор, как ты вытащила меня из толпы разгневанных людей и сказала, что мне стоит доверять. Она рассмеялась — короткий, водянистый звук — и ты почувствовала, как она прижала руку к лицу, пытаясь сдержать слезы. — Черт, — пробормотала Ханджи, шмыгая носом. — Я надеялась, что смогу сказать это, не заплакав. Ты нежно обхватила ее щеки и наклонила ее голову к себе. Ее глаза блестели. — Тебе больше не нужно притворяться. Последующий поцелуй был мягче, глубже, увереннее. Она увела тебя от двери, пальцы скользили по твоей челюсти, по плечу, по внутренней стороне запястья. Каждое движение было медленным и намеренным. Не похотливым — интимным. Ее губы скользили по твой шее, боготворя. Ее прикосновения оставались терпеливыми, даже когда твое дыхание сбилось, даже когда ты начала притягивать ее ближе с той же потребностью. Одежда упала на пол тихим шорохом. Ты оказалась запутанной в отельных простынях, тела были обнажены, конечности обвивались друг вокруг друга, как будто вы боялись проснуться порознь. Ее руки никогда не отпускали тебя. Взгляд никогда не отвлекается. Даже когда двигалась — нежно, с любовью — Ханджи останавливалась, чтобы коснуться твоей щеки, поцеловать в висок, пробормотать мягкие, разрозненные слова, такие как «я здесь», «я люблю тебя» и «я не могу поверить, что это реально». Дело было не в действии. Дело было в близости. В том, как твое дыхание перехватывало, когда она шептала твое имя, словно молитву. В том, как обнимала тебя после, ее лоб прижимался к твоему, тело дрожало от тяжести всего, в чем вы обе слишком боялись признаться. И когда ты наконец уселась напротив ее — твое сердце было прижато к ее сердцу, пальцы покоились на шраме вдоль ее ребер — она снова заговорила, едва слышно. — Мы едем домой. Ты не ответила. Просто прижала ее ближе.