There Are No Graves for the People We Used to Be

Воздух был густым от копоти и взрывов. Поле боя больше не напоминало город — даже призрак Шиганшины не сохранился под слоями обломков и пламени. Запах обожженного камня, топлива и крови впитывался в лёгкие, пока ты летела между разбитыми крышами и разрушенными переулками. Провода УПМ скрежетали, впиваясь в то немногое, что осталось от зданий. Над головой трещали выстрелы. Крики эхом отдавались от пустых остовов зданий, а горизонт окрасился в оранжевый цвет от взрыва, только что прорвавшего восточное крыло. Ты почти не вздрогнула. Шум теперь был постоянным, бесконечным, словно буря, запертая в железной клетке. — Командир, левый фланг рушится — берегите свою шестёрку! Голос Жана прорычал в ухе, надрывный от усилий, и ты резко крутанулась в воздухе, сверкнув лезвиями как раз вовремя, чтобы отразить внезапную атаку вражеского солдата. Ты не колебалась. Один точный поворот — его трос лопнул. Еще один — он упал, исчезнув в дыму внизу. Ты выдохнула. — Чисто. — Армин снова ранен — ранение не критическое, но он двигается медленно. С ним Микаса. Твое сердце сжалось. — Я прикрою наступление с юга. Ханджи все еще держит среднюю линию, верно? Нет ответа — лишь тишина на мгновение. Затем Жан снова заговорил: — Она не покидала фронт с самого рассвета. Твои глаза инстинктивно метнулись вверх, уловив блеск металла над пламенем. И вот она — размытое движение в обрамлении неба и дыма, видна спина Ханджи, когда она проносится мимо троих солдат, ее клинки сверкают, словно молнии. Она выглядит неприкасаемой, живой, как ярость и блеск, воплотившиеся в плоть. На секунду твою грудь наполил жар, что-то вроде благоговения, что-то вроде любви, даже сейчас. Она поймала твой взгляд с другого конца поля боя. Всего на один вздох. Всего на мгновение. Ее улыбка была едва заметной, но она нашла тебя даже сквозь дым. — Будь осторожна, — сказала она. Ты кивнула, не говоря ни слова. Ты снова рванулась вперёд. На юг. Ты протолкнулась сквозь обрушивающуюся каменную дорожку, пригнулась под рушащейся стеной и выскочила на открытое пространство — как раз в тот момент, когда воздух изменился. Внезапная вибрация пронзила ветер. Это не было похоже на пушечный выстрел. Оно звучало сильнее. Ниже. Волосы на руках встали дыбом. А потом — вспышка. Мгновенное ярко-красное сияние озарило северо-западный хребет. Не удар, не прицельный взрыв — это был не просто выстрел. Это было прямое попадание в каменное основание. Вся стена содрогнулась, прогнулась внутрь. У тебя было достаточно времени, чтобы понять, что происходит. Ты развернулась в воздухе. Сработали крюки. Недостаточно быстро. Следующий звук — не грохот, не взрыв, а треск, словно сама земля разверзлась у тебя под ногами. В глазах потемнело. Что-то ударило тебя в рёбра. Тело дернулось назад, воздух вырвало из лёгких. Ты потеряла контроль над траекторией, падая вниз, пока пыль и огонь поглощали горизонт. Твой трос УПМ зацепился — и лопнул. Мир закружился. Небо. Земля. Дым. Обломки. Где-то вдалеке ты услышала голос. — Т/И… Твое имя. Из коммуникатора. Нет, не из коммуникатора. Это была она. Ханджи. Ты повернула голову. Или попыталась. Всё казалось медленным. Конечности отказывали. Ты уловила мерцание ее силуэта, несущегося к хаосу, безрассудного, быстро кричащего что-то в бурю. Но твои глаза уже тускнели. Ты падала. Под тобой больше не было земли — ни крыши, ни края. Только пространство. Только свет костра. Ты пыталась дотянуться. Не к безопасности, не к выживанию — а к ней. Ты хотела сказать ей, что всё будет хорошо. Что ты скоро ее увидишь. Что ты не боишься. Но слова так и не сорвались с твоих губ. Боль расцвела, не острая, а глубокая, обжигающая, распространяющаяся, словно жидкий жар, от твоего бока. Ты чувствовала биение сердца в ушах. Слишком быстро. Слишком громко. Слишком близко к краю. Ты сделала последний вдох. А потом… Тишина. Мир рухнул. Твои пальцы сжались в кулаки, словно в пустоту. И тьма поглотила тебя.

***

Дым не рассеялся. Не прошло и нескольких часов, как последние языки пламени утонули в пепле, а ветер больше не завывал на поле боя, как мир всё ещё казался затянутым облаками. Пыль липла ко всем поверхностям. Сажа забивалась под ногти и в лёгкие. Пепел падал с расколотого неба словно снег. Она нашла его запутавшимся в стальной проволоке, наполовину погребённым под обломками. Простой кулон. Серебряный, тонкий, слабо блестящий под пятнами крови и грязи. Цепочка была порвана, перекручена, одна её сторона всё ещё была соединена с остатками сломанной кожи УПМ. Но сам кулон был нетронут. У Ханджи перехватило дыхание, как только Жан протянул его ей. Мир превратился в яму. Глухой звук раздался в ушах. Это был не просто кулон. Это не была боевая безделушка или военный жетон. Это был твой кулон. А его близнец был на ее шее. Ее пальцы дрожали, когда она взяла его. Всё ещё тёплый когда его вытащили из-под обломков. Словно он ещё на мгновение зацепился за жизнь. Ее взгляд остановился на нём — и в один миг время разорвалось. Воспоминания. Месяцы назад. — Не смейся, — сказала ты, твои щеки горели, брови нахмурились, когда ты сунула Ханджи небольшой свёрток. Она моргнула и игриво прищурилась. — Это взрывчатка? Или в коробке жук? Пожалуйста, скажи мне, что там жук. — Нет, — сказала ты, закатив глаза. — Просто открой. Внутри, прижавшись к бархату, лежали два одинаковых кулона. Круглые, гладкие. На обратной стороне каждого был выгравирован инициал, крошечный и едва заметный. На твоём была буква «Х». Тот, который ты носила каждый день. Ханджи моргнула. Затем моргнула ещё раз, на этот раз медленнее. — Я подумала, — тихо сказала ты, наблюдая за выражением ее лица, — раз уж мы всегда разлучены на собраниях или в разных концах лагеря… может, должно быть что-нибудь небольшое, чтобы носить с собой. Она с трудом сглотнула. Ее руки, всегда такие твердые, когда возились с механизмами или писали полевые заметки, слегка дрожали. Ты протянула руку и расстегнула ее воротник. — Позволишь? Она молча кивнула. Ты застегнула его, пальцы коснулись ее пульса. Мгновение было тихим. И мягким. И осталось спрятанным в ваших обоих воспоминаниях, как нечто священное. Рука Ханджи крепко сжала кулон. Слишком крепко. Металл врезался ей в ладонь, но она не отпускала. — Ты ошибаешься, — сказала она тихо. Никому. Всем. Жан отступил. Армин отвёл взгляд. Конни напрягся. Микаса вздохнула. — Ханджи, — мягко сказала она, — мы обыскали весь сектор. Она… её зацепило взрывом. Здания обрушились… — Тела нет, — резко сказала Ханджи. — Ты не можешь говорить мне, что она мертва. — Ханджи… — Ты хочешь, чтобы я поверила, что она погибла в чёртовом взрыве? Что это конец? Что она просто… распалась? Как какой-то неудачный научный эксперимент?! — ее голос дрогнул, стал глубоким, хриплым. — Думаешь, я приму это, если всё ещё чувствую её в каждом вздохе? Микаса стояла твёрдо. — Никто из нас не хочет этого принять. Но… — Ты смеешь говорить мне это в лицо?! Что моя возлюбленная ушла, и всё, что у меня осталось, — это чёртово ожерелье?! Что у меня даже не будет могилы, чтобы оплакать её?! Повисла густая тишина. Удушающая. Никто не ответил. Ханджи стояла, тяжело дыша, плечи были напряжены, кулаки сжаты. Затем медленно, словно разбивающаяся волна, она сломалась. Колени ударились о землю. Рука прижала кулон к груди. И откуда-то из глубины души донесся звук, которого никто не слышал от нее раньше. Ни во время падения стен. Ни после потери Моблита. Даже во время Гула. Рыдание — во весь голос и разрывающее душу. Она сжалась, словно сердце было слишком тяжелым, чтобы стоять на ногах. Отряд наблюдал за ней, не двигаясь, не зная, стоит ли двигаться или позволить ей горевать. Взгляд Микасы смягчился. Губы Армина дрогнули. Жан отвел взгляд. А Ханджи оставалось лишь прижимать к груди остатки тебя и шептать твоё имя снова и снова, словно молитву богу, в которого она больше не верила. Барабаны войны наконец-то затихли — не потому, что был достигнут мир, а потому, что истощение притупило непосредственные грани конфликта. Поле битвы после третьего наступления всё ещё тлело вдали, окутанное низко висящим дымом и пеплом, которые отказывались развеиваться и ветром, и дождём. То немногое, что осталось от павших, было извлечено — разорванная экипировка, сгоревшие знаки отличия, личности, подтвержденные лишь жетонами или фрагментами. Их имена были высечены в граните, их истории были рассказаны во время поминальной службы с полным почётным караулом и скорбящими солдатами, выстроившимися в плотные ряды. Но твоё имя так и не было названо. Не было службы по тебе. Не было тела. Не было сложенной формы, возвращённой в торжественной тишине. Не было минуты молчания, когда солдаты склоняли головы при звуке твоего имени. Потому что никто не мог сказать его с уверенностью. Никто не мог говорить о твоей смерти, когда не было тела для похорон, не было последнего слова, написанного кровью. Только кусочек твоего кулона – того, что тебе дала Ханджи – нашли обгоревшим и скрученным в грязи. И для Ханджи это не было завершением. Это был крик в форме тишины. Она отказалась идти на похороны. Не из неуважения, а потому, что рана всё ещё была слишком свежа, слишком остра. Пока остальные оплакивали скончавшихся, Ханджи стояла одна на краю обрыва, где впервые вспыхнуло пламя. Она не двигалась уже несколько часов. Ветер трепал ее пальто, разносил дым по волосам, но она оставалась окаменевшей от горя, сжала кулон в кулаке, большой палец касался обугленного металла, словно он всё ещё пульсировал воспоминанием о тебе. Все старались. Леви тихонько оставлял еду у ее двери. Микаса дважды приходила, ожидая в коридоре появления Ханджи. Армин написал письмо. Ничего из этого не помогло. Помещение, которое когда-то гудело от бумаг, смеха и полуночного чая, опустело. Ханджи теперь спала за столом, карты были развёрнуты и усеяны заметками, чернила растекались там, где не успели как следует высохнуть. Красные круги отмечали место взрыва. Синие линии очерчивали потоки воздуха. Уравнения извивались по полям. Теории. Догадки. Отчаяние, едва завуалированное под исследование. Леви уже видел ее такой. Он видел это после Моблита. После Эрвина. И вот снова — но на этот раз всё было иначе. Это была не лихорадка открытия или боль потерянного товарища. Это была любовь. Разбитая и отчаянная. И это всё усугубляло. — Так больше продолжаться не может, — сказал Леви однажды утром, стоя у двери со скрещенными на груди руками. В комнате пахло чернилами, пылью и жжёным воском. Ханджи даже не подняла глаз. — Ты знаешь, что она для меня значила. — Знаю, — ответил Леви. — Но её больше нет. — Тела нет, — рявкнула она, не повышая голос, но делая его резче стали. — Так что не смей произносить это слово. Леви долго смотрел на нее с непроницаемым выражением лица. А затем, не сказав больше ни слова, ушёл. Прошло несколько дней, но в конце концов она договорилась о транспорте. На этот раз не на поле боя, а в столицу. Она села на дирижабль с одним сундуком документов, без формы, без званий. Только она сама: изношенные ботинки, растрёпанные волосы и горе, вдавленное в каждую складку пальто. Она не спала. Просто смотрела в окно, внизу проплывали поля и горы. Она прокручивала в памяти твою последнюю улыбку под дождём. Слова, сказанные тобой перед вылетом. Обещание, которое ты дала, помогая ей надеть УПМ. — Ты будешь осторожна? — Обещаю. Когда дирижабль приземлился, Ханджи не стала дожидаться протокола. Она проталкивалась мимо помощников и чиновников, штурмуя коридоры дворца, пока не оказалась лицом к лицу с королевой Хисторией. Она сидела в залитой солнцем комнате, как всегда спокойная, а океанский бриз развевал белые занавески. Она медленно поднялась, удивлённая, но сдержанная. — Командир Зоэ, — поприветствовала она, кивнув. — Я слышала о взрыве. Мне так… — Мне нужна твоя помощь, — сказала Ханджи, и слова лились из ее уст, словно свинец. Голос был низким, напряжённым, надтреснутым. Хистория моргнула. — Насчёт военного саммита? — Нет, — сказала Ханджи. — Дело не в войне. Дело в Т/И. Имя пролетело между ними, как камень в стоячей воде. Хистория наклонила голову, сделав рваный вдох. — Под полем боя были туннели. Забытые, неиспользуемые со времён первой реконструкции. Старая городская инфраструктура. Они не были должным образом обозначены на планах зоны боевых действий, — сказала Ханджи, доставая потрёпанную карту из своего пальто. — И, судя по направлению ветра после взрыва, взрыв распространился несимметрично. Он был отклонён. Значит, часть обрушилась вниз. В туннели. Хистория наблюдала, тихо и спокойно. — Она могла провалиться. Её сбросило. Потеряла снаряжение. Потеряла сознание. Что угодно. Но ты не можешь сказать, что она мертва без тела. Ты не можешь заставить меня это сказать. — Я понимаю твое горе, — тихо сказала Хистория. — Но… — Это не горе, это уверенность! — рявкнула Ханджи, ударив ладонью по столу. — Я потеряла товарищей. Друзей. Родных. Я похоронила их. Я оплакивала их. Но это… — ее голос дрогнул, и кулаки сжались. — Это другое. Я знаю, что она не мертва. Я чувствую это каждый раз, когда дышу. Она всё ещё где-то там. — Если я помогу тебе, — сказала Хистория после долгой паузы, — другие народы поставят под сомнение мои приоритеты. Совет обвинит меня в фаворитизме. — И пусть, — сказала Ханджи. — Мне всё равно. Если мне придётся пожертвовать политикой ради шанса найти её, я буду идти на этот обмен каждый раз. Наступила тишина. Затем королева шагнула вперёд. Её голос был тихим, серьёзным, с нотками скорби. — Если я помогу… и ты найдёшь её… — она сделала паузу. — Пообещай мне, что вернёшь её домой. Живой… или нет. Ханджи посмотрела ей в глаза. И впервые после взрыва у нее по щеке скатилась слеза. — Обещаю.

***

Ты проснулась в тишине. Не стерильной тишине полевого госпиталя. Не оглушительном грохоте последствий взрыва. Но той тишине, которая гудела намеренно – слишком идеальной, слишком неподвижной, словно её создали. Искусственно. Такую тишину, которую можно услышать только за тяжёлыми дверями и в комнатах, которые никто не должен был найти. Постельное бельё под тобой было мягким. Простыни из хлопка, свежие и почти не помятые. Матрас был незнакомым, слишком мягким, а подушки слабо пахли лавандой. Окно слева было открыто, и утренний бриз врывался в комнату – слишком нежный, слишком сладкий. За окнами простирался уединённый дворик – каменные дорожки, резные фонтаны, цветущие розы – и ни единого звука хаоса или приказа. Ты медленно села, и твои мышцы заныли – не от ран, а от напряжения. Ты была жива. Ты была цела. Но ты не была свободна. Комната была большой, даже величественной. Высокие стены, окрашенные в мягкие зелёные тона, золотистые шторы, развевающиеся на ветру, туалетный столик и уголок для чтения у камина. Нигде не было военных знаков отличия. Не было ни охраны, ни оружия. Казалось, комната предназначалась для дипломата, а не для солдата. Для гостя. Но запертая дверь говорила об обратном. Ты всё равно попробовала. Дважды. По-прежнему заперта. В третий раз раздался стук. Затем дверь открылась прежде, чем ты успела отреагировать. И она вошла. Высокая. Непринуждённая. Босая. Она двигалась так, словно знала каждую скрипучую половицу и каждый тайный туннель поместья. Платье было расстёгнуто, свободно на талии, открывая едва заметный изгиб ключиц. Улыбка была широкой – слишком широкой – а глаза мерцали, как отполированные камни, которые невозможно было прочитать. Длинные каштановые волосы струились по спине, почти чёрные в тусклом свете, и в том, как она наклоняла голову, было что-то глубоко тревожное. Что-то привычное. — Доброе утро, дорогая, — сказала она бодро, словно вы были возлюблёнными, проведшими ночь в шёлке. — Ты спала несколько дней. Я уже начала думать, что ты притворяешься мёртвой, чтобы избегать меня. Ты напряглась, стиснув зубы. — Кто ты? Она ответила не сразу. Она пересекла комнату, взяла фрукт из вазы на столе, очистила его ногтями и откусила, прежде чем ответить. — Меня называют по-разному, — сказала она, пожав плечами. —Начальство сверху зовёт меня Директором. Враги называют меня опасной. А ты? — она наклонилась слишком близко, её пальцы слишком фамильярно коснулись твоего плеча. — Ты можешь звать меня Радой. Ты слегка отстранилась, выражение лица было нечитаемым. Её прикосновение не причинило боли. Но оно намеренно задержалось. Ты узнала этот тип. У манипуляторов много лиц. Ты видела их в Марлии, в Парадизе, в правительствах, среди солдат. Эта же носила на себе маску комфорта, тепла, свободы и выбора — но в комнате всё ещё не было открытых дверей. Рада театрально вздохнула и плюхнулась в кресло напротив тебя, поджав под себя ноги, словно избалованная кошка. — Знаю, это не идеально. Но мы же не могли просто позволить тебе скитаться, правда? Ты слишком ценна. Слишком интересна. К тому же, это лишь временно. С тобой будут хорошо обращаться. Накормят. Дадут отдохнуть. Никаких допросов. Никаких угроз. Разве это не лучше холодной камеры? Ты не ответила. Просто смотрела на неё, оценивая. — Я могла бы держать тебя на цепи, как нашу последнюю пленницу, — добавила она, подмигнув. — Но ты же не кто-нибудь. Ты же она, не так ли? Твоя грудь сжалась. Улыбка Рады стала шире. — Любимица командира Зоэ. Ты молчала. — Ой, не смотри так мрачно, —поддразнила она, снова поднимаясь. Тебе нужно поесть. Попить. Вылечиться. Надеть что-нибудь поприличнее. Ты будешь нашим гостем какое-то время, и мне не нравится видеть тебя злобной и в форме. Она медленно прошла мимо тебя, шёлк её юбки задел твою ногу, когда она подошла к окну. Когда она обернулась, её руки скользнули по краю рамы, и её взгляд снова остановился на твоих глазах – на этот раз мягче. Но не менее опасно. — Тебе здесь понравится, — сказала она. — Всем здесь нравится. Со временем. Она задержалась. Слишком надолго. Ты сохраняла прямую осанку, отказываясь вздрагивать, когда её пальцы скользили по прядям твоих волос — осмотр, замаскированный под ласку, прежде чем наконец, к счастью, она повернулась, чтобы уйти. — Я скоро вернусь, — пропела она. — Не скучай по мне слишком сильно. Дверь захлопнулась за ней с тяжёлым щелчком. Замок щёлкнул. И ты выдохнула. Не потому, что тебе было больно. Не потому, что ты боялась. А потому, что знала, что всё будет гораздо сложнее, чем кто-либо мог предположить. Ты прижала руку к груди, пальцы коснулись пропавшей цепочки кулона. Он исчез. Вероятно, остался среди обломков. Ты надеялась, что его нашли. Ты надеялась, что Ханджи нашла его. Ты надеялась, что она не прекратила поиски.

***

Половицы скрипели под ее ботинками, когда Ханджи шагала по комнате, наверное, уже в пятидесятый раз с восхода солнца. Остальные члены разведывательной группы стояли у стола по центру, столпившись вокруг растущего моря прикреплённых булавками документов, карт с красными нитками и списков известных перемещений иностранных войск. Никто не говорил без крайней необходимости. Никто не осмеливался прерывать ход мыслей Ханджи. Ее куртка была полураспахнута, испачкана морской солью и грязью, перчатки сброшены, пальцы беспокойно подергивались, когда она снова потянулась за картой — той самой, которую изучала уже три дня. Той, которую перерисовала сама, отбросив все предыдущие версии как устаревшие и «идиотские догадки дипломатов, которые никогда не выходили за пределы своих границ». — Еще раз, — резко пробормотала она. — Покажите мне журналы патрулирования еще раз. Со всех прибрежных границ, включая северные провинции. Микаса молча шагнула вперёд, протягивая папку, уже запачканную от частого перелистывания. — За последние две недели ни один корабль не заходил в северные порты без учёта. И дипломатические журналы не соответствуют хронологии. — Они не будут регистрировать похищение, — резко бросила Ханджи и тут же втянула воздух, прижав два пальца к виску. — Извини. Понимаю. Я на тебя не сержусь. Микаса не дрогнула. — Знаю. Леви сидел рядом, положив ногу на ящик, и молча наблюдал за ней, прищурившись. — Тебе нужно поспать. — Мне нужно вернуть ее, — едва шёпотом сказала Ханджи, но слова пронзили комнату, словно лезвие. Затем ее рука с грохотом ударила по столу, разглаживая края мятой записки, доставленной кем-то часом ранее — перехваченное письмо, зашифрованное и наполовину обгоревшее, вытащенное из пальто докера. Подтверждения не было. Его даже не перевели полностью. Но одно слово выделялось. Имя. Т/И. Ханджи смотрела на него так, словно оно могло исчезнуть, если она моргнет. — Они взяли её живой. Это всё, что нам нужно знать. Армин поднял взгляд со своего места рядом с Жаном, усталость прорезала синяки под его глазами. — Если её похитила группа из восточного залива, то за ними, вероятно, стоит не входящая в альянс страна. Это значит, никаких официальных протоколов, никаких требований выкупа, никаких коммуникаций, пока мы не найдём способ проникнуть туда. — Тогда мы найдём способ проникнуть, — сказала Ханджи скрипучим голосом. — Мне всё равно, зерновоз ли это, замаскированный конвой или, чёрт возьми, гребная лодка. Дайте мне маршрут, и я пойду сама. — Ты командир, — тихо заметил Жан. — Тебе не следует… — Я пойду, — Ханджи обернулась, ее взгляда было достаточно, чтобы заставить всех замолчать. — Я не буду сидеть за столом, пока она… — ее голос оборвался. Перехватило дыхание, и она на секунду отвернулась от стола, вцепившись руками в край подоконника. — Она где-то там. Я знаю, что она там. Если бы она была мертва… Она засунула руки в карман пальто и вытащила что-то. Кулон. Цепочка разорвалась. Он висел у нее в руке, как нить судьбы. — Это всё, что они нашли. Ни крови. Ни тела. Только это, — ее голос надламывался. — Думаете, она могла вот так упасть? Думаете, взрыва было бы достаточно, чтобы убить её и ничего не оставить? Никто не ответил. Руки Ханджи дрожали, когда она прижимала кулон к груди. — Мне не нужно ваше сочувствие. Мне нужны ваши планы. Я хочу, чтобы вы отнеслись к этому как к спасательной операции, а не как к чёртовой хвалебной речи. Ей снова ответила тишина — но не от неповиновения. От стыда. От страха. Потому что никто из них не мог высказать то, о чём думали все: что, возможно, на этот раз даже Ханджи не сможет вернуть тебя домой. Но никто не осмеливался это озвучить. Потому что Ханджи больше не была просто их командиром, не в этот момент. Она была бурей, едва сдерживаемой кожаными ремнями и адреналином. Командиром, который не требовал приказов, а бросал вызов любому, кто пытался ее остановить. Наконец Леви встал, понизив голос. — Нам понадобится разрешение Хистории, если мы хотим снова переместить флот. Особенно, чтобы перейти в запрещённые воды. — Тогда я его получу, — Ханджи не дрогнула. — А если она откажет, я заставлю её понять. Мне всё равно, даже если придётся стоять в тронном зале всю ночь, пока она не образумится. Микаса наконец заговорила снова. — Она согласится. Она в таком же долгу перед ней, как и мы все. Руки Ханджи медленно расслабились. Плечи всё ещё дрожали. — Хорошо, — пробормотала она. — Потому что я больше не буду ждать. Она снова посмотрела на карту, затем на море лиц — людей, которые сражались вместе с ней, проливали с ней кровь, восстанавливали мир вместе с ней. И теперь, не говоря об этом прямо, были готовы снова последовать за ней даже через океаны. — Сожгите карту, если она неверна, — тихо сказала она. — Мы нарисуем новую. Ту, которая приведёт к ней. И никто не возражал.

***

Трудно сказать, сколько дней прошло. Стены комнаты были голые и светлые, такие, что на первый взгляд казались жизнерадостными, но стали тревожными, когда ты осознала, насколько всё здесь стерильно. Окно было плотно закрыто. Оно пропускало естественный свет, но лишь малую толику внешнего мира. Ты перестала считать время по восходу солнца и вместо этого отмечала дни по тому, когда приносят еду: завтрак с чаем, ужин с супом, который всегда было немного невкусным. Всё это приносил один и тот же слуга с холодным взглядом, который никогда не разговаривал. С тобой не обращались плохо. На самом деле, тебе предоставили всё необходимое для комфорта. Чистую одежду. Книги. Бумагу и чернила. Но каждая дверь, через которую ты пыталась пройти, была заперта. В том, как тебя держали здесь, была какая-то мягкость, вежливость, которая скрывала реальность: ты не гостья. Ты узница. Но ты не была одинока. Женщина — Рада, как она однажды представилась, хотя ты до сих пор не была уверена, настоящее ли это имя — часто навещала тебя. Она всегда улыбалась. Всегда наблюдала. Слишком близко. Она напоминает тебе Елену, но если Елена была отстранённой и идеологичной, то Рада была навязчивой и непредсказуемой. Она прикасалась без разрешения, проводила пальцами по твоей руке, когда думала, что ты не отреагируешь, наклонялааь слишком близко, когда говорила с тобой как со старой подругой. Однажды она села на край твоей кровати и просидела там целый час, напевая себе под нос и заплетая пряди своих длинных каштановых волос, как будто одного этого было достаточно. Ты держалась настороже. Ты привыкла к манипуляциям. Ты всю жизнь играла в политические игры. Но иногда ты боялась, что, если позволишь своим мыслям зайти слишком далеко, то начнешь верить ей, когда она скажет: «Никто за тобой не придёт». И тут ты вспомнила Ханджи. Ты прижала большой палец к коже на шее, где когда-то был кулон. Он слетел во время взрыва, парная цепочка твоей второй половинки. Ты помнила день, когда подарила его пару Ханджи, с мягким голосом и редкой застенчивостью, пока возилась с застёжкой на её шее. «Теперь мы всегда будем рядом. Даже если война попытается разорвать нас на части». Ты рассмеялась и притянула ее к себе для поцелуя. Ты задумалась, нашла ли она его. Ты задумалась, не думает ли она, что ты погибла. Ты знала ее достаточно хорошо, чтобы понимать, что она в это не верит. И, о боги, ты надеялась, что она права. Ты прижала ладонь к холодному стеклу окна и снова выглянула, осматривая пустой двор, и тут… У тебя перехватило дыхание. Движение. На краю крыши мелькнуло чёрное пальто. Быстро. Чётко. Знакомо. Снаряжение УПМ. Сердце замерло, а в груди затеплился крошечный огонёк надежды. Ты не знала, она ли это. Но пальцы сжали стекло так, будто ты могла голыми руками снести стену. Она была здесь. Она пришла. И ты отказывалась умирать, пока не увидишь ее снова. Теперь ты спала одним глазом. Ночи стали холоднее, несмотря на то, что на улице потеплело из-за поздней весенней оттепели. В этом месте что-то словно затаило дыхание. Ты перестала спрашивать о новостях или пытаться договориться о своей свободе. Никто больше не отвечал — ни персонал, ни охранники в конце коридора, и уж точно не Рада. Теперь она приходила чаще. Два раза в день, иногда три. Ты научилась различать звук её шагов. Легкие и точные. Всегда медленные. И она никогда не стучала. — Ты бледная, — сказала она этим утром, без разрешения проведя большим пальцем по твоей щеке, и её голос был таким безумным, но материнским, и от него по коже пробегали мурашки. — Ты должна позволить мне заплести тебе косы. Ты была такой потрясающей. Жаль, что война делает такое с красотой. Ты отвернулась, прежде чем она успела продолжить, прикусив язык, чтобы не наброситься на нее. Твоё терпение было на исходе. Но ты знала, что лучше терпеть. Если бы она подумала, что ты сошла с ума, ей бы это слишком понравилось. У неё слишком много ключей. Слишком много глаз. А теперь она начала запирать тебя на ночь. — Просто для безопасности, — сказала она, нежно погладив тебя по голове, как ребёнка. — Чтобы никто тебя не обидел. Люди нервничают из-за разгорающейся войны, понимаешь? Но ты больше не чувствовала себя гостем. Даже не в иллюзии. Ты чувствовала себя в клетке. Но прошли дни. Или недели? В твоей комнате больше не было зеркала. Ты не знала, когда его забрали. Может, ты разбила его во сне и забыла. Ты прижала пальцы к переносице и прерывисто выдохнула. Здешняя тишина — паразит. Она пожирает мысли, память, время. Ты снова села у окна. Ты ждала. И ждала. И вот ближе к вечеру, когда солнце висело именно так, что свет, словно лезвие, пронзал пространство между башнями двора, Рада снова вошла. На этот раз её поведение было иным. Сдержанным. Рассеянным. Руки беспокойно дергались, и она не тянулась к тебе. Она подошла к краю стола и что-то положила: сложенный лист пергамента, не запечатанный. Она долго смотрела на тебя, не читая. Затем тихо сказала: — Скоро будет движение. Ты посмотрела на нее. Её взгляд был слишком пристальным. — Какое движение? — спросила ты. Она медленно улыбнулась. — Такое, которое положит конец всему. Она ушла, не сказав больше ни слова. Ты долго не двигалась после того, как дверь закрылась. Ты не взяла пергамент. Ты не хотела, чтобы это оказалось ложью. Не хотела, чтобы это было ловушкой. Но в конце концов ты развернула его, руки слегка дрожали, взгляд скользил по торопливому почерку. Это не сообщение. Это военная докладная. Список развертывания. Войска перебрасываются в северное крыло комплекса. Подкрепление. Охрана отходила от южного участка — сектора, где находилась твоя комната. Меньше контроля. Меньше внимания. Это могло быть совпадением. Это могло быть даром. В любом случае, ты почувствовала, как что-то в груди начало дрожать. Она близко. Ты прижала руку к сердцу и шептала ее имя, словно молитву, которую никогда не произносила вслух. Ты не плакала. Не ломалась. Не кричала. Но ты начала разрабатывать план.