There Are No Graves for the People We Used to Be

Ночью Ханджи почти не возвращалась в свою комнату. А когда возвращалась, то лишь для того, чтобы посмотреть, не будешь ли ты там. Нелепая надежда, но она цеплялась за нее, как за кожу. Однажды она сидела у окна далеко за полночь, всматриваясь в звёзды, пока ветер завывал в окно. Ее пальцы коснулись твоего имени, выгравированного в полевом блокноте отчаянным почерком. И тут она увидела его. Отчёт на столе. Он пришёл из восточных доков, неподтверждённый. Анонимный информатор описывал необычную военно-морскую активность страны, ранее сохранявшей нейтралитет. Были перенаправлены торговые суда, обозначенные как гуманитарные, несколько судов с неполными судовыми журналами, и одно, описываемое как усиленно охраняемое, на котором, предположительно, находится высокопоставленный пленник. Название страны заставило ее кровь застыть в жилах. Ханджи долго-долго смотрела на него. А потом встала. Она выбежала из кабинета в коридор, мимо охранников, которые кричали, мимо Леви, который оторвался от отчёта, мимо Микасы, Жана и всех остальных. Ее глаза сверкали, шаги были громоподобны. Ей нужен был корабль. Ей нужен была ее отряд. Потому что, если эта зацепка окажется реальной… Если есть хоть малейший шанс, что ты жива… Тогда ничто в этом мире — ни война, ни политика, ни нации, ни боги — не помешает ей вернуть тебя домой. Военная комната больше не была местом для теорий. Не сегодня. Не для того, что задумала Ханджи. Двери захлопнулись за ней, когда она вошла, и взгляд уже обшаривал помещение в поисках самых доверенных лиц. Микаса стояла в напряженной позе, скрестив руки на груди. Армин поднял взгляд от карты, его лицо было напряженным и усталым. Жан стоял у края стола с чашкой давно остывшего кофе, а Леви молча прислонился к стене, прищурившись, словно ожидал бури. Ханджи не стала садиться. Она встала у центра стола, с силой швырнув на стол толстую папку с документами, что привлекло всеобщее внимание. — У нас есть зацепка, — без предисловий сказала она. Повисла тишина. Все ждали. — Две ночи назад, — продолжила Ханджи, — через внутренний канал связи, который мы только недавно восстановили с Хизуру, был доставлен анонимный отчёт. В нём упоминалось о необъяснимом изменении маршрутов движения кораблей со стандартных торговых путей. Корабли под фальшивыми флагами медицинской помощи — суда с неполными списками экипажей, направляющиеся на восток и причаливающие в стране, которую мы ранее считали нейтральной. Она открыла папку, разложив зернистые фотографии и копии списков. — Посмотрите-ка. Этот корабль, „Лазурная сирена“, якобы разгружал медикаменты. Но нет никаких записей о том, что он хотя бы отчалил из предполагаемого порта отправления. И вот это… — она постучала дрожащим пальцем по подчёркнутой заметке внизу бланка, — …количество охранников, описанное как аномально большое. Слишком много для гражданской миссии. Микаса нахмурилась. — Мы уверены, что это как-то связано? — Нет, — резко ответила Ханджи. Затем, добавила спокойнее. — Нет. Но тут достаточно всего, что мы не можем игнорировать. И если вы все собираетесь спросить, не безрассудна ли я, я вас опережу. Да. Я безрассудна. Я пойду на этот риск. Армин поерзал, просматривая документы. — Но если она там… и это не ловушка… — Тогда мне нужен полный план эвакуации, — сказала Ханджи. — Тихо. Быстро. Ни одна чёртова душа за пределами этой комнаты не узнает, пока мы не пересечём полпути. Жан выдохнул, потирая переносицу. — Это займёт время. Мы не можем просто так взять и улететь на дирижабле. — Ты получишь то, что нужно, — ответила Ханджи. — Хистория уже одобрила дискреционные действия. Тихо. Это заслужило удивлённый взгляд Армина. — Она согласилась? — Я сказала ей, что не вернусь, пока не найду что-нибудь для захоронения, — холодно сказала Ханджи. — Либо её тело. Либо её руку в моей. За столом воцарилась тишина. Леви первым отвёл взгляд. Микаса опустила взгляд. Жан что-то пробормотал себе под нос. Но никто не спорил. — Леви, — повернулась к нему Ханджи, — мне нужны два полных разведотряда, оснащённых стелс-комплектами и оружием. Тихие. Ты их выберешь. Ни одно имя не попадёт ни в один отчёт. Леви кивнул. — Армин, мне нужна торговая разведка. Все морские пути вдоль южного побережья этой страны. Проливы, узкие проходы, скалы — всё, что они могут использовать для неофициальной стыковки. — Я могу достать тебе это, — сказал Армин. — Но нам понадобится маскировка. — Я уже этим занимаюсь, — Ханджи подняла другую папку. — Униформа с чёрного рынка, поддельные документы, всё, что мы использовали на ранних переговорах, когда весь мир нас ненавидел. Мы воспользуемся этим снова. — А как же я? — тихо спросил Жан. — Ты остаёшься, — сказала Ханджи. — Командуй фронтом в наше отсутствие. Успокой их. Если нужно, скажи им, что я лежу в постели с пищевым отравлением. Жан, казалось, был готова поспорить, но затем увидел выражение ее лица и смягчился. Когда собрание закончилось, и остальные начали двигаться, Ханджи осталась одна, снова посреди комнаты, усеянной картами. Ветер из окна шелестел страницами. Ее руки дрогнули лишь однажды — когда она вытащила кулон из-под рубашки и приложили его к имени, выгравированному в бортовом журнале. — Я иду за тобой, — прошептала она. — Мне всё равно, даже если мир сгорит из-за этого. Затем она перешла к следующему этапу планирования, каждый шаг был рассчитан, каждое движение отрепетировано. Горе опустошило ее, но любовь к тебе заполнила каждую трещину сталью. Ни один бог, ни одна страна, ни один океан не удержат ее.

***

Она пришла, когда ты ждала ее меньше всего — замаскированная, скрытая под обыденностью. Небольшая, сложенная записка скользнула под твою чашку, словно запоздалая мысль. Это произошло во вторник, когда уже сгущалась унылая полуденная тишина, когда свет на улице мерк, а тишина тяжело тянулась по полу комнаты. Рада снова принесла тебе поднос, как всегда, когда чувствовала себя особенно харизматичной. Её появление, как обычно, было величественным и таинственным — тихие шаги, приглушённые ковром, она напевала что-то почти беззвучное, словно накладывала заклинание на комнату, а не подавала еду. Она слишком много улыбалась, слишком близко наклонялась. Ты внимательно наблюдала за ней, не давая ей знать, что делаешь это. Когда она размашистым взмахом руки поставила фарфоровую чашку на стол и с привычной небрежностью намотала на палец прядь густых каштановых волос, ты просто кивнула и поблагодарила её. Вежливо. Отстранённо. Неизменно. Но что-то изменилось. Как только она ушла, и тихий стук защёлки эхом отозвался в её отсутствии, ты потянулась к чашке и нашла под ней записку. Просто квадратик бумаги, без подписи и ничем не примечательный, если не считать чернил, вдавленных в центр: Пятница. 20:00. Никаких имён. Никаких дальнейших указаний. Никаких признаков авторства или преданности. Просто время. Обещание. Кусочек возможности, обёрнутый в тихий вызов. Ты смотрела на него ещё долго после того, как слова запечатлелись в твоей памяти. Это казалось нереальным. Поначалу. Это мог быть жестокий трюк, какая-то манипуляция или бред, возникший из-за слишком многих ночей, проведённых в тишине и воображаемых побегов. Но нет, это не было галлюцинацией. Это было сделано намеренно. Кто-то был здесь. Кто-то нашёл способ проникнуть в твою тюрьму. И кто бы это ни был, он сделал это под носом у Рады. Ты аккуратно сложила бумажку и засунула её в шов матраса, задержавшись там пальцами, словно одно лишь прикосновение могло дать тебе ясность. Ты медленно откинулась на край кровати, сердце билось ровно и тихо. Мысли не возникали в виде полных предложений, лишь вспышки — надежда, опасность, готовность. И ты начала действовать. На следующее утро ты заставила себя поесть — не просто чтобы выжить, не так, как в прошлые недели, когда каждый кусочек был скорее способом притупить боль в желудке, чем насытиться. Ты доела все, что было на подносе. Выпила чай. Встала после еды и снова начала ходить, размеренно, тихо, проверяя пределы своих сил. Потянулась, пока твои конечности не стали твоими. Ты использовала время между приемами пищи, чтобы ходить, сгибаться и разгибаться, чтобы пробудить дремлющие мышцы. Оставаясь одна, ты практиковала движения, используя тени, чтобы скрыть резкость своего выздоровления. Ты снова начала считать вдохи — не из-за тревоги, а чтобы контролировать ситуацию. Медленно, но верно туман в твоей голове рассеивался. Ты больше не ждала спасения. Ты готовилась к выживанию. И рядом с Радой ты хорошо играла свою роль. Твой взгляд смягчался, когда она входила. Ты позволяла её прикосновениям слишком долго задерживаться на твоём лице, руках, плечах. Наклоняла голову, когда она говорила, и кивала в нужные моменты. Ты даже позволила ей поверить, что наконец-то приняла свою судьбу, что золотая клетка, в которую она тебя поместила, стала твоим домом. В четверг она заметила. Конечно же, заметила. — На этой неделе ты другой, — сказала она, садясь на подлокотник кресла, к котором ты сидела, и её шёлковое платье заструилось, словно вода. — Не такая острая. Не такая… обременённая. — Её пальцы потянулись, обхватив прядь твоих волос, словно она принадлежала ей. Ты устало улыбнулась ей, отвела взгляд и сказала тихим, но ровным голосом: — Может, я перестала с этим бороться. В её глазах вспыхнул огонёк — опасный, довольный. Она наклонилась ближе, губы почти коснулись твоего уха. — Это хорошо. Борьба так изматывает, правда? Ты ничего не сказала. Только кивнула. Когда она наконец ушла, ты стояла посреди комнаты и медленно вдыхала. Ты не позволила себе дрожать. Не сейчас. Не когда время было так близко. Ты повернулась к кровати, опустилась на колени и снова приложила руку к спрятанной записке. Завтра. Всего один день. А потом — что-то. Не обещание. Не спасение. Но проблеск перемен. Возможность движения. Теперь ты чувствовала это с каждым вздохом. Мир снаружи снова пришёл в движение. Кто-то приближался. Тебе просто нужно было продержаться.

***

Корабль покачивался в такт тихому движению моря, но никто на борту не чувствовал себя спокойно. Путешествие заняло несколько дней под низким стальным небом — ни флагов, ни названий на борту, цвет судна потускнел от непогоды и времени, сливаясь с самим морем. Они отплыли под покровом раннего утреннего тумана, и теперь, когда берег вражеской страны едва виднелся вдали, тьма окутывала горизонт. Фонари были погашены. Оружие разобрано и упаковано в фальшивые ящики с этикетками «сельхозпродукция». Они больше не были солдатами. Не для всего мира. Леви стоял у штурвала, пристально глядя в одну точку, словно мог проложить безопасный путь сквозь воду, просто пристально вглядываясь. Микаса сидела, прижавшись к ящику, поправляла пояс маскировочного костюма и изредка поглядывала на Ханджи, не говоря ни слова. Они молчали. Все были спокойны, если не считать тихого скрипа досок и шёпота волн, лижущих корпус. Ханджи перегнулась через борт корабля, крепко держась за поручни, ветер откидывал ее волосы назад и отбрасывал с лица. Соль обжигала единственный здоровый глаз, но она не моргала. Свет на дальнем берегу, этот проблеск жизни среди враждебных земель, теперь был ближе. Армин первым нарушил тишину: — Мы рискуем не только миссией, если выйдем на связь слишком рано. — Знаю, — сказала Ханджи. — Ты всё равно отправила письмо, — добавил он, не обвиняя. Просто устало. Она не отрицала. — Только так она была бы готова. Леви вмешался ровным голосом: — Мы все сказали «нет». — Мне не нужно было вашего разрешения, — тихо ответила Ханджи. — Её держат где-то за запертыми дверями, окружённую охраной, и люди следят за каждым её шагом. У нас нет элемента неожиданности, есть только один шанс, и он должен быть во время пересменки. Это значит, что ей нужно быть начеку, отдохнувшей и подготовленной. Единственный способ сделать это — обозначить ей время. Армин провёл рукой по волосам. — Но если бы они перехватили эту записку… — Не перехватили, — голос Ханджи не повысился, но стал жёстче. — Не перехватили, потому что я идеально рассчитала время. Она прошла через цепочку поставок, которую нам позволили контролировать несколько месяцев назад. Проскользнула в её комнату с доставкой обеда. Тот, кто доставил записку, даже не знает, что она была на подносе. — Всё равно это авантюра, — пробормотал Леви. — Всё это — авантюра. Руки Ханджи крепче вцепились в перила. — Думаешь, я не подумала о том, что может случиться? Что, если они узнают, что её нет, выступят против нас, используют это как повод для эскалации? Думаешь, я не осознаю, на какой риск мы все идём? — ее голос дрогнул лишь слегка. — Осознаю. Но если я сейчас замешкаюсь… она умрёт пленницей. Или, ещё хуже, умрёт, думая, что я сдалась. Снова повисла тишина, теперь уже более тяжёлая. Микаса отвела взгляд. Армин вздохнул, но больше ничего не сказал. Леви лишь прищурился, глядя на далёкую линию берега, и его челюсть чуть дрогнула. Фонарь в каюте потускнел, давая понять, что они приближаются. Они будут сходить на берег парами. Ни света, ни шума, ни снаряжения, которое могло бы их выдать. Маршрут был составлен по максимуму возможностей Армина — переулки, канализационные туннели, дренажные каналы, — и там они разделятся. Одна группа будет наблюдать за лагерем. Другая — готовить точку выхода. И последняя — ждать ровно до 20:00. Если ты там, если появишься, — спасательная операция начнется. Если нет… они отступят. Тихо. Не оставив следов. Таков был уговор. Но Ханджи не уйдет. Она сказала это Леви шепотом, поздно ночью перед отплытием. — Если она не придёт… я найду другой способ. Если придётся, я сожгу это место дотла. Я не вернусь домой без неё. Теперь, когда корабль замедлил ход, и глухой стук корпуса о мягкий песок эхом разнесся в тишине, Ханджи глубоко вдохнула. В воздухе пахло дымом и камнем. Цивилизация была близко. Тени шпилей прорезали горизонт, а жужжание электрических лампочек мерцало прямо за хребтом. Она обернулась к остальным, тихо, но уверенно. — Маски надеть. Оружие спрятать. Вернём её домой. А затем растворилась в темноте, выскользнув из лодки, словно призрак, под тяжестью любви и войны.

***

Стены твоей комнаты были неподвижны, слишком неподвижны. Не так тихо и уютно, как можно было бы ожидать от роскошной гостевой комнаты, а так, что дух захватывает. Воздух был затхлым, словно затаившееся дыхание, словно сам камень вокруг тебя ждал, не зная, вздохнуть или закричать. Было 19:38. Минутная стрелка маленьких часов над туалетным столиком двигалась вперёд с мучительной медлительностью. Часы, которые тебе не принадлежали. Ничто здесь тебе не принадлежало. Ни гладкая мебель, ни шёлк, ни витиеватые кисти на занавесках, похожие на золотые петли. Тебя одели, накормили, «уважали» — но только в позолоченной клетке, которую называли гостеприимством. Твой желудок снова сжался, но не от голода — ты заставляла себя есть весь день, с трепетной решимостью проглатывала каждый кусочек, — а от сжавшейся в комок тревоги. Ты даже тихонько занималась спортом, когда могла. Расслабляла конечности. Держала себя наготове. И всё это время этот голос… эта женщина… Рада. Этот ужасный, слишком мягкий голос, это тяжёлое прикосновение, эти пытливые взгляды. Она ещё не прикасалась к тебе так, чтобы остались синяки, но её руки слишком долго задержались, когда она поправила твой воротник, и её духи, словно яд, впитывались в углы комнаты. Ты начала подыгрывать — то смех, то послушный кивок. Ровно столько, чтобы она почувствовала себя самодовольной. Ровно столько, чтобы выиграть время. Она сказала, что вернётся сегодня вечером. Что у неё есть для тебя подарок. 19:42. Ты потянулась к краю рубашки и распрямила его раз, другой. Всё, чтобы руки не дрожали. Волосы были практично собраны в тугой пучок. Ты даже обернула ладони тонкой тканью, чтобы защитить их, на случай, если придётся бежать или карабкаться. Ты не знала, что будет. Но что-то приближалось. Ты чувствовала это каждой клеточкой тела. 19:49. Ты медленно подошла к окну. Знакомый жест, который охранники снаружи не стали бы оспаривать. Те же охранники, которые раньше замирали при твоих движениях, теперь едва поднимали головы. Ты сделала себя предсказуемой — маленькой, вежливой, тихой. Это было твоё оружие. 19:55. Ты села на край кровати, затем снова встала. Колени не хотели стоять на месте. Ты согнула руки. Не теряй самообладание. Не сейчас. Давление воздуха изменилось. Ты не знала, как почувствовала это. Может быть, шестым чувством. Может быть, по тому, как охранники обменялись взглядами. Может быть, по внезапно наступившей тишине, словно кто-то где-то перерезал провод. 19:58. Ты стояла у двери, сердце колотилось. Если это была ловушка… если записку перехватили… если это было начало твоего наказания… Ты не уйдешь тихо. 20:00. Свет мигнул. Не погас. Не полностью. Просто заминка в проводке. Такое никто бы не заметил, разве что ждал знака. А ты ждала знака. А потом — тихо. Звук. Настолько тихий, что, казалось, почудилось. Стук. Не в твою дверь — в дальнюю стену. Три коротких стука. Затем тишина. Ты перевела дыхание. Ты подошла к углу комнаты, где стоял шкаф, приложила руку к стене и стала ждать. Снова стук. Затем тихое царапанье за панелью. Что-то сдвинулось. Внутрь ворвался поток воздуха. Деревянная панель, умело спрятанная, приоткрылась ровно настолько, чтобы открыть тьму. И в этой темноте — проблеск. Проблеск, который ты узнала бы и во сне. Одинокий карий глаз. Очертания знакомых линз очков. Взъерошенные ветром тёмные волосы. И рука в перчатке, протянутая к тебе. Ты могла бы разрыдаться прямо здесь. Но ты сдержалась, шагнула вперёд и вложила свою руку в ее. Голос Ханджи был едва слышен. — Идем, любовь моя. Ты не произнесла ни слова. В этом не было необходимости. Ноги двинулись быстрее, чем мысли. Панель закрылась за тобой, и тьма поглотила комнату, в которой ты так долго была заперта. А потом — движение. Коридор был узким, тесным, пропахшим пылью и старым металлом. Может быть, это был канализационный туннель. Впереди слышалось движение. Сердце бешено колотилось в груди, но ноги продолжали двигаться, ведомые рукой Ханджи. Всегда ее рукой. Ты прошептала: — Как… как ты сюда попала? Ее голос был напряжённым. Яростным. — Неважно. Ты вернёшься домой. Ты не плакала. Не могла. Ты не могла позволить чувствам вырваться — пока. Но хватка Ханджи не дрогнула… когда она продолжала поглядывать на тебя, убеждаясь, что ты всё ещё здесь, всё ещё с ней, взгляд сиял даже в темноте… Ты знала, что свет никуда не исчез. И даже в этом подземном адском туннеле ты чувствовала, как небо снова возвращается к тебе.

***

Коридор тянулся перед тобой, словно туннель напряжения, освещённый лишь мерцающими масляными канделябрами вдоль стен. Каждый шаг вперёд был очередным ударом сердца, очередной задержкой дыхания. Рука Ханджи твёрдо лежала на твоей спине, быстро, но бесшумно ведя тебя по лабиринту служебных путей, которые она запомнила по планам этажей, украденным несколько дней назад. Ты едва могда поверить, что она здесь. Что это происходит. Ты не смела говорить — даже дыхание было поверхностным, когда вы вдвоём сворачивали за углы, спускались по боковым лестницам и скользили мимо комнат, наполненных эхом далёкого смеха и приглушённой музыки. Внешний мир теперь был в пределах досягаемости. Последний коридор, последний поворот… Но судьба была жестока. В тот момент, когда вы завернули за следующий угол, всё рухнуло. Она уже ждала. Рада. Она стояла на вершине каменной лестницы, одетая в черный шелк, с той самой безошибочной улыбкой на бледном лице — спокойной, элегантной и совершенно безумной. Предупреждения не было. Охраны по бокам не было. У неё не было оружия. Одного её присутствия было достаточно, чтобы сердце замерло. — Мы убегаем со своим маленьким командиром? — ласково спросила она слишком спокойным голосом, несмотря на ярость, пылающую в её взгляде. — Какая жалость. Я только начала думать, что мы найдём общий язык. Ханджи тут же встала перед тобой. — Проваливай. Рада не ушла. Её улыбка стала лишь шире. — Я сказала, проваливай, Рада. — Или что? — рассмеялась она, а затем слишком быстро бросилась вперёд. Она целилась не в Ханджи. Она целилась в тебя. Она ударила плечом в бок Ханджи и с ужасающей силой отбросила тебя назад, обхватив рукой твою шею и выхватив нож из корсажа, словно он только и ждал этого момента. Ты сопротивлялась, брыкалась, но она с силой, отточенной на практике, прижала твои руки к земле. Сталь холодила, прижимаясь к твоему глазу. Позади неё раздались шаги — Жан и Микаса были совсем рядом. Слишком близко, чтобы Рада успела выбраться, и недостаточно быстро, чтобы они успели помешать ей что-то сделать. Её дыхание щекотало ухо. — Было бы романтично, — прошептала она дрожащим от волнения голосом, — если бы у неё, как у тебя, командир Зоэ, не было одного глаза? Твой — левый. Мне вырезать её правый? — Не смей, — низкий и яростный голос Ханджи разорвал воздух. — Я тебя выпотрошу. Но Рена не колебалась. Лезвие вонзилось с тошнотворным давлением — острым, глубоким, намеренным. Крик вырвался из горла. Ослепляющая боль пронзила череп. Ты упала — нет, Рада оттолкнула тебя — как раз в тот момент, когда Жан с рёвом врезался в неё. Нож с грохотом отскочил. Микаса уже прижимала тебя к себе, её руки были скользкими от крови из твоего лица. Ты задыхалась. Ты дрожала. — Она слишком много теряет… Твой глаз. Твой глаз исчез. Ты не могла видеть. Не могла дышать. Ханджи добралась до тебя за считанные секунды, села на пол, прижала руки к твоему лицу и притянула к себе. Ее голос надломился — тихий, панический шепот, пытающийся тебя успокоить. — Все хорошо. Все хорошо. Посмотри на меня… нет, все хорошо… чёрт… просто не засыпай, хорошо? Не засыпай, дорогая. Всё было светом, огнём, давлением, холодом и… Чернотой. Кровь пропитала вырез твоей рубашки. Ханджи держала тебя на руках, пока Микаса кричала, прося бинты, а Жан удерживал Раду — кричащую, царапающуюся, совершенно дикую теперь, когда проигрывала. Но Ханджи не смотрела на неё. Она дрожала, дышала неровно, ее глазная повязка уже промокла от того, что она прижимала её к твоим волосам. И всё же она шептала: — С тобой всё будет хорошо. Я всё исправлю. Я всё исправлю. Но она знала. Они знала, какую боль и горе ты сейчас переживаешь. И знала, что не сможет вернуть тебе глаз. И это осознание что-то разрушило в ней.