30. Я продолжу жить ради тебя
13 июля 2025 г., 14:15
Ветер с северных скал завыл, словно предупреждение, когда корабль причалил, взметнув пыль, кровь и соль в и без того густую ночь. Команда высадилась с военной точностью, ботинки ритмично стучали по земле. Оружие наготове. Клинки в ножнах, но в пределах досягаемости. Все знали, что это лишь кратковременная пауза — не победа.
Ещё нет.
Ханджи сошла последней, одной рукой обнимая тебя за плечи, другой всё ещё сжимая окровавленный блокнот с погнутыми и сморщенными страницами, исписанными торопливыми каракулями последних двух часов. Твой вес тяжело навалился на ее бок, и всё же она не дрогнула. Не споткнулась. Даже не моргнула, когда ты вздрагивала или когда ветер слишком сильно прижимал твои бинты.
Она просто шла.
Сгусток, обретший форму.
Жан бросился ей навстречу, тяжело дыша, с поцарапанной и покрасневшей кожей у воротника.
— Командир. Разведотряд ждёт. Микаса контролирует западный периметр, но мы видим следы с северо-восточных скал.
— Передай им, чтобы они скорректировали строй и удвоили дальность. Две смены, по очереди. Все, кто не на дежурстве, едят и спят. Больше ни слова об этом не хочу слышать.
Жан кивнул, на мгновение бросив на тебя взгляд — повязка на правом глазу всё ещё красная, несмотря на три слоя, — а затем снова на Ханджи.
— А пленные?
— Разместите их в северном трюме. Допрос завтра. Без свидетелей.
Раздался ещё один голос, твёрдый и чёткий.
— Медицинский пункт готов, но у нас не хватает двух полевых хирургов, — доложила Микаса, откидывая за ухо спутанные от пота волосы. — Конни в составе среднего отряда. Райнер ещё не вернулся.
Губы Ханджи сжались.
— Передай ему: если он не вернётся в течение часа, начнём без него.
Ее голос прорезал ветер, словно заострённое стекло. Даже среди организованного хаоса — звона оружия, отдаваемых приказов, далёкого гудения сирен на окраинах базы — солдаты двигались вокруг Ханджи, словно звёзды, вращающиеся в гравитации. От нее исходила безошибочная власть, суровая и абсолютная. Никто не спрашивал, кто главный. Им это было не нужно.
Но всё же.
Она не отпускала твою руку.
Даже когда Леви появился сбоку, окровавленный, но спокойный, сдавленным голосом сообщая о потерях и задавая наводящие вопросы о состоянии подкреплений, Ханджи просто отвечала, жестикулировала, отдавала приказы — и всё это, не отходя от тебя ни на шаг.
В палатке стало тише.
Крики снаружи слились с тихим, непрерывным гулом перегруппировывающейся военной техники и перекличками между отрядами. Где-то вдали у причалов слышался приглушенный гул моря. Затишье было не в сражении, а в твоём теле. Словно мир замедлил движение, не из милосердия, а из уважения к только что нанесённому тебе удару.
Руки безвольно лежали на коленях, кончики пальцев касались толстой ткани бинтов, туго обмотанных вокруг головы. Они зудели. Они пульсировали. Ты их ненавидела.
Ты ненавидела, как теряла равновесие. Как больше не видела дальше правой стороны носа. Ты ненавидела, что даже когда закрывала правый глаз, темнота не исчезала — она оставалась, неумолимо напоминая обо всём, что ты едва пережила.
И всё же ты не могла произнести это. Не вслух. Не Ханджи.
Она сидела напротив тебя, закатав рукава до локтей, руки были в пятнах от перевязки других солдат и тебя. Ее взгляд был внимательным, осторожным, движения стали медленнее, словно любое резкое движение могло разбить тебя вдребезги. Ты знала этот взгляд. Ты видела его, когда погибла Саша. Ты снова увидела его после Гула. Этот взгляд контролируемого опустошения. Страх беспомощности, когда она всегда была лишь защитником.
— Это всего лишь глаз, — наконец сказала ты ровным, непривычным для собственных ушей голосом. — Могло быть и хуже.
Слова должны были звучать сильно, даже легкомысленно. Но они прозвучали неправильно. Глухо и натянуто. Таким тоном человек притворяется, что ему только что не оторвали кусок тела.
Ты посмотрела на свои руки. Они были ровными. Слишком ровными.
— Я в порядке, — добавила ты тише.
Ханджи ответила не сразу. Она просто наклонилась вперёд, сохраняя властную осанку, но что-то в ее лице смягчилось — появилась не жалость, даже не беспокойство. Что-то более глубокое. Узнавание.
— Нет, любовь моя, — тихо сказала она. — Горевать — это нормально.
Ты сглотнула, глаз горел.
— Ты потеряла часть себя, понимаешь? — продолжила она голосом, похожим на шёлковую нить, вплетённую в сталь. — Не притворяйся, будто это неважно. Не пытайся вынести это как нечто незначительное.
Ты смотрела на нее.
И на мгновение, всего на мгновение, стена внутри тебя дала трещину.
— Я должна была быть умнее, — пробормотала ты, пытаясь сдержаться. — Я знала, что она неуравновешенна. Я предвидела это, и всё равно… всё равно позволила ей приблизиться…
— Ты пережила её, — резко сказала Ханджи, поднимаясь на ноги и опускаясь перед тобой на колени. Ее руки потянулись к твоей, не дожидаясь разрешения. — Ты выдержала всё, что она устроила. Ты боролась за каждый вздох в этом аду и продолжала идти вперёд. Ты здесь. Ты жива.
— Я стала меньше, чем была, — резко бросила ты, и горе выскользнуло наружу, словно трещина в стекле — чистое, тихое, неизбежное. — Я стала меньше.
Но она не дрогнула.
Она коснулась тыльной стороны твоей ладони, когда наклонилась вперёд, нежно прижавшись лбом к твоему плечу. Ты почувствовала, как она осторожно дрожаще выдохнула.
— Ты не стала меньше, — прошептала она. — Ты больше. Больше, чем то, что потеряла. Ты — всё, что я надеялась пережить.
И вот так что-то в твоей груди сдалось.
Тихо полились горячие и жгучие слезы, впитываясь в повязки и стекая по твоей здоровой щеке. Ты не зарыдала. Не упала в обморок. Ты просто позволила этому случиться. Позволила себе горевать.
Ханджи поддерживала тебя во всём этом.
Не как командир. Не как партнёр. Просто как та, кто не позволял тебе раствориться в собственной боли. Ее рука ни на секунду не отпускала твою. И когда ты наконец прильнула к ней — хрупкая, сломанная и тихая — она ничего не сказала. Просто обняла тебя крепче.
И ты знала, даже в темноте, даже в этой утрате, ты на самом деле потеряла не все.
Потому что у тебя все еще была она.
***
Рада ещё дышала. Одно это казалось преступлением, с которым Ханджи не могла смириться. Она стояла в темноте в палатке для допросов, куда никому больше не разрешалось входить — ни Жану, ни Леви, ни даже охранникам из нового объединённого батальона. Рада сидела, прикованная к стальному столбу, прикрученному к полу, сгорбившись там, где её сбросили, словно мусор. Рукава её одежды были порваны. Один ботинок отсутствовал. На губах всё ещё было то же презрение, которое было, когда её нашли пытающейся сбежать из руин после объявления перемирия. — Ты Зоэ, да? — пробормотала Рада, полуприкрыв глаза, с засохшей кровью в уголке рта. — Драгоценный командир Парадиза, я так ждала встречи с тобой. Ханджи не ответила. Молчала. Не двигалась. Просто смотрела. Один глаз за стеклом, другой за кожаной повязкой. Неподвижный. Холодный. — Она плакала, ты слышала?— продолжила Рада, обнажив зубы в ухмылке. — Когда я его вырвала. Этот её прелестный глазик. Кричала, пока голос не сел. Надо было прикончить её прямо здесь и сейчас! Тишина. Металлический поднос тихонько звякнул, когда Ханджи поставила его на ближайший стол. Она была предельно скрупулезна — никаких резких движений, ничего такого, что могло бы закончиться так быстро. Дело было не в информации. Дело даже не в войне. Дело было в тебе. Тебе, которую несколько дней считали погибшей. Тебе, которую вытащили с ожогами на боку, дрожащими руками и кровью там, где раньше был правый глаз. Тебе, которая ничего не сказала, когда тебя втащили в палатку, просто вцепилась в пальто Ханджи, как ребёнок, проснувшийся от кошмара, который так и не закончился. — Ты что-то у неё отняла, — наконец произнесла Ханджи ровным и глухим голосом. — Так что теперь я что-то отниму у тебя. Она шагнула вперёд. Рада коротко и насмешливо рассмеялась. — Так вот как выглядит правосудие Парадиза? Без суда? Без трибунала? — Нет, — сказала Ханджи, беря скальпель. — Это я. Лезвие вонзилось не в горло. Оно вонзилось в мягкий изгиб её плеча — ровно настолько, чтобы прорвать кожу и мышцы. Рада вскрикнула. Ханджи не моргнула. — Ты её не убила, — бормотала она, продолжая работу. — Ты сломал её. И всё же она вернулась. Она улыбнулась мне лицом, наполовину обмотанным бинтами, и спросила, схватили ли тебя живой. Она сделала второй надрез без эмоций. — Я сказала «да». Рада ахнула. — Ты больная. — Нет, — прошептала Ханджи. — Ты больная. Она подняла клейменный крюк. Не военный. Этот был из кузницы, где клеймят ящики с припасами. Грубый. Неровный. Такой, что оставляет рваные, неизгладимые шрамы. — Ты пометила её на всю жизнь, — тихо сказала Ханджи. — Теперь я поставлю клеймо на тебе. Железо зашипело, коснувшись ее кожи. Рада закричала. У палатки в инвалидном кресле сидел Леви, охраняя её, скрестив руки. Он слышал крики. Не дрогнул. Не вмешался. Потому что он знал — как и все остальные, — что дело не в мести. Это было горе. Это была любовь, обострившаяся до предела. Это была Ханджи Зоэ, учёный, командир, возлюбленная, потерявшая остатки милосердия из-за женщины, которая разорвала ее сердце пополам. Полог медицинской палатки тихо зашуршал, когда вошла Ханджи, освещенная лишь еле теплящимся масляным светильником, оставленным на ящике рядом с твоей койкой. В помещении было тихо. Остальной лагерь замер, словно весь мир затаил дыхание. Так всегда случалось, когда Ханджи исчезала подобным образом. Никто не спросил, куда она делась. Она двигалась бесшумно, ботинки роняли грязь у входа. Фартук исчез, перчатки сброшены, рукава закатаны. Она умылась, но следы остались — красные пятна под ногтями, едва заметный порез на большом пальце, где соскользнул скальпель. Никто не осмелился предложить ей полотенце. Но когда ее взгляд упал на тебя — свернувшуюся под одеялом, с повязкой на правом виске, с поверхностным и медленным дыханием, — каждая острая грань в ней смягчилась, как бумага под дождем. — Эй, — прошептала она едва слышно. Ты слегка вздрогнула от звука, не совсем проснувшись, но достаточно, чтобы отреагировать. Достаточно, чтобы повернуть голову — медленно, теперь всегда медленно — и открыть оставшийся глаз. Туманность на твоём лице рассеялась, как только ты узнала ее. А Ханджи, всегда такая собранная, всегда такая странная, напряженная и непостижимая для всего мира, смотрела на тебя так, словно ты была чем-то божественным. Она подошла к тебе и, не задумываясь, опустилась на колени у твоей кровати. Ее рука нашла твою — твои пальцы ослабли, всё ещё дрожали от лихорадки, которая не до конца спала. Большой палец Ханджи медленно погладил твои костяшки. — Извини, что так долго, — сказала она мягким, извиняющимся голосом, словно не она только что провела час, изрезая тело военного преступника. — Ты спала, когда я ушла. Ты выглядела умиротворённой. Я не хотела тебя будить. Другая ее рука двигалась с бесконечной заботой, нежно поправляя твоё одеяло. Убедилась, что оно достаёт до твоих плеч. Подоткнула его под мышку, где оно слезло. Затем она переложила подушку, поддерживая вес твоей головы нежными пальцами, взбивая края, постоянно проверяя выражение твоего лица на малейшее подергивание дискомфорта. — У тебя что-нибудь болит? — пробормотала она, проводя большим пальцем по твоей щеке. — Болит сильнее обычного? Я попросила врачей не использовать сильнодействующие обезболивающие — ты ненавидишь такие. Но я могу дать тебе, если понадобится. Только скажи, хорошо? Ты медленно моргнула, твои губы приоткрылись, но Ханджи пока не дала тебе заговорить. Она наклонилась, нежно поцеловала тебя в висок, стараясь не задеть повязки, и отстранилась ровно настолько, чтобы ещё раз рассмотреть твоё лицо. — Я принесла еду. Знаю, уже поздно, но ты не ела до этого, а суп ещё тёплый, — она обернулась и потянулась, чтобы достать из ящика закрытую миску. Выражение ее лица стало смущённым — таким мучительно-умиляющимся, что на него было почти больно смотреть. — Я убрала те кусочки, которые тебе не нравятся. На этот раз без картошки. Ты вечно жалуешься на картошку. Она кормила тебя медленными, уверенными руками. Мягко дула на каждую ложку. Ждала, когда ты начнёшь жевать. Наблюдала за движением твоего горла, словно запечатлевая этот момент в памяти. А когда ты снова начала засыпать, твой глаз закрылся, она отставила миску, нежно вытерла твой рот салфеткой и наклонилась ближе, пока ее лоб не коснулся твоего. — Теперь ты в безопасности, — прошептала она. — Никто тебя больше не тронет. Ты пробормотала что-то бессвязное в полусне. А Ханджи улыбнулась — усталая, сломленная, полная любви. — Я здесь. Я обо всём позабочусь. Она была рядом всю ночь, ни разу не упомянув о криках. Ни разу не почувствовав запах крови, всё ещё слабо державшийся на ее коже. Вместо этого она напевала себе под нос, проводя большим пальцем по костяшкам твоих пальцев, словно молясь. Сладко. Томясь от любви. Как будто она только что не изуродовала чьё-то тело за то, что эта женщина сделала с тобой. Спустя несколько часов ты проснулась от звука ткани, выжимаемой в таз. В комнате пахло чистыми бинтами и лёгким железным привкусом заживающих ран. Боль в черепе сегодня была приглушённой — всё ещё оставалась, медленно пульсируя под марлей, обёрнутой вокруг того, что раньше было твоим правым глазом, но уже не настолько острой, чтобы вызывать тошноту. Ты позволила себе вздохнуть. И тут ты увидела ее. Ханджи сидела рядом с тобой, устроившись на низком табурете, который кто-то, должно быть, притащил для нее. Ее волосы были неряшливо связаны сзади, пряди выбились из-за влажности и недосыпа. Перчаток не было, руки были обнажены, рукава закатаны так высоко, что под левой манжетой виднелся красный след — едва заметный, но свежий. В тот момент, когда ты моргнула, ее большой палец коснулся твоего оставшегося глаза. Нежно. Проверяя. — Эй, — прошептала она. — Извини. Я тебя разбудила? Ты покачала головой, горло пересохло, и ты не могла говорить. Вместо этого ты протянула руку, и она уже встретиоа тебя на полпути, прижимая свою ладонь к твоей, словно она была священной. — Всё в порядке? — прохрипела ты. Ханджи улыбнулась — так тепло, так обезоруживающе нежно, словно не она только что провела последний час, разрывая кого-то на части. — Это я должна спросить тебя, — сказала она. — Что болит? Голова сегодня лучше? Ты едва заметно кивнула. Затем замерла, нахмурившись. Твоя рука коснулась ее ладони, слегка сжав пальцы. — …Костяшки пальцев, — пробормотала ты. — На них ссадины. Ханджи моргнула. — А? Ты притянула ее руку ближе и перевернула. Кожа на костяшках пальцев покраснела и поцарапалась, словно она снова и снова ударяла что-то твёрдое. Много воображения не требовалось. Ты не стала спрашивать. Вместо этого ты большим пальцем нежно провела по ссадине, нахмурив брови. — Ты не забинтовала руки? — прошептала ты. — У тебя будут синяки. Она тихо рассмеялась. Как будто ты рассказала анекдот. — Я торопилась. Ты раздраженно цокнула языком. — Не стоит бить людей голыми кулаками. Тебе уже не двадцать. Ханджи улыбнулась. — В следующий раз постараюсь вспомнить. Ты уставилась на нее. Она выглядела измученной. Волосы влажные от пота. Что-то слабое и багровое всё ещё было под воротником. Твой глаз сузился — не с осуждением, а с беспокойством. — Ты ела? — спросила ты. — Ты вообще спала, пока меня не было? — Я ела суп, — быстро ответила она. Слишком быстро. — И, возможно, подремала час. — Ты лжёшь. — …Да. Ты вздохнула и слабо потянулась к одеялу. Она уже поправила его, прежде чем ты успела попросить: обматывала его вокруг руки, разглаживала по животу, проверяла угол наклона подушки, словно медсестра. — Она говорила? — спросила ты. Твой голос был тихим. Бесстрастным. Подробности тебе были не нужны. Рука Ханджи замерла на полсекунды. Затем она сказала: — Она больше кричала, чем говорила. Ты тихонько промычала. — Хорошо. И на этом всё закончилось. Никакого осуждения. Никакого ужаса. Ты делала вещи и хуже. Она тоже. Единственное, что сейчас имело значение, — это напряжение в челюсти Ханджи, когда она с трудом сглатывала, морщины под ее глазом, то, как она скользила большим пальцем по твоему запястью, словно заземлялась, чувствуя биение твоего пульса. — Она заслуживала худшего, — тихо сказала ты через мгновение. — Но я рада, что это сделала ты. Ханджи моргнула, её здоровый глаз блеснул в свете лампы. — Почему? Ты слабо улыбнулась. — Потому что ты не совершаешь ошибок. Ты никогда не позволила бы ей умереть легко. Ханджи долго смотрела на тебя, затем наклонилась и поцеловала тебя в висок. Когда она заговорила, это был едва слышный шёпот. — Я чуть не потерял тебя, — сказала она. — Ты не потеряла. — Но почти. Ты слабо придвинулась к ней, потянув ее за воротник, пока она снова не прижалась лбом к твоему. — Ты не потеряла, — прошептала ты. — Так что останься здесь. Хоть ненадолго. Ханджи не двигалась. Не говорила. Онв лишь кивнула, дыша неглубоко и тихо, и позволила себе погрузиться в тишину рядом с тобой. Костяшки пальцев болели. Спина горела. Но твоя рука была тёплой, и это всё, что имело значение.***
В комнате воняло дымом, жарой и потом, въевшимся в ткани. Это был не настоящий зал заседаний — просто очередная огромная военная палатка, переделанная из спасённой мебели и охраняемая со всех сторон солдатами Парадиза и иностранным эскортом. На этих собраниях не было никаких церемоний. Никаких знамён, никаких флагов. Только тяжёлые слова, скрещенные руки и постоянный гул напряжения. Ханджи сидела во главе стола. Жан и Армин сидели по обе стороны от нее с каменными молчаливыми лицами. Напротив них сидели два дипломата с родины Рады — пожилые мужчины в отглаженной форме, которая не скрывала усталости в их позах. Их волосы были зачёсаны назад маслом. Взгляды были холодными и пустыми. Эту тему избегали почти полчаса. Но рано или поздно её нужно было поднять. — Если речь о ней, — наконец сказал один из них, постукивая пальцем по краю чашки, — то можете не ходить вокруг да около. Ханджи подняла бровь. — Рада. Дипломат кивнул. — Она жива, не так ли? — Да, — безжизненно ответила Ханджи. — Хотя… в плохом состоянии. — Нам сказали, что её схватили. — Так и было. Ещё одна пауза. Воздух повис. Ханджи наклонилась вперёд, переплетя пальцы. — И я полагаю, вы здесь, чтобы ходатайствовать о её освобождении. О дипломатическом возвращении. Она ваша гражданка. Двое мужчин обменялись взглядами. Один из них тихо, почти скучающе вздохнул. — Нет. Мы не будем. Жан моргнул. Армин неуверенно склонил голову. — Вы… не хотите её вернуть? Дипломат поправил рукав. — Она не имеет полномочий военного. Больше нет. Она дезертировала за несколько месяцев до окончания вашей войны. Привела с собой фракцию. Нарушила прямой приказ высшего командования, нарушила наше соглашение о прекращении военных действий и исчезла. Когда она появилась здесь, мы сочли это подтверждением её измены. Ханджи не дрогнула. Ее голос оставался ровными. — Она организовала похищение командира Парадиза. Пытала её. Выколола ей глаз. Полагаю, вы в курсе. — Она действовала самостоятельно, — сказал мужчина, словно зачитывая доклад. — Мы уже объявили её дезертиром, когда её подразделение пересекло побережье. Она больше не под нашей защитой. Наступила тишина. Ханджи внимательно изучала их, выискивая малейшую трещину в масках. Её не было. Эти люди пришли не для того, чтобы торговаться за Раду. Они пришли, чтобы похоронить её имя. Отвергнуть. Забыть. — У неё есть информация, — осторожно произнёс Армин. — Карты. Коды. Возможно, сведения о ваших прошлых операциях. Второй мужчина глухо усмехнулся. — Тогда используйте её. Или нет. Нам всё равно. Она всегда была неуравновешенной. Если уж на то пошло, мы будем благодарны, если вы её устраните. Жан нахмурился. — Вы хотите сказать, что хотите, чтобы мы её казнили? — Мы говорим, что нам всё равно, казните ли вы её. Что-то дрогнуло в челюсти Ханджи. Не шок. Даже не гнев. Просто холодное, горькое осознание того, что всегда делает власть, когда использует кого-то. — Она считала себя патриоткой, — тихо сказала Ханджи. — Солдатом, сражающимся за свою страну. Дипломат пожал плечами. — Она ошибалась. И на этом всё закончилось. Как только иностранные посланники ушли, в палатке воцарилась тишина. Жан задержался у стола, скрестив руки на груди с непроницаемым выражением лица. Армин сидел неподвижно, сцепив ладони и нахмурив брови в задумчивости. Микаса стояла в дальнем углу, словно часовой, её взгляд был устремлён в землю, но каждый мускул тела был настороже. И была Ханджи — всё ещё сидела, всё ещё спокойная, но что-то в ней изменилось. Теплота в голосе исчезла. Она сцепила руки, локти опирались на стол, один палец медленно постукивал по дереву. — Она стала призраком, как только пересекла наш берег, — наконец пробормотал Жан. — И теперь они это подтвердили. Подкрепления нет. Козыря нет. Для них она мертва. — Так что же нам с ней делать? — осторожно спросил Армин. — Суд? — предложил Жан, хотя его тон выдавал сомнения. — Публичный приговор? Это может поднять боевой дух. — Нет, — сказала Ханджи. За столом все замерли. Армин повернулся к ней. — Ханджи… — Я возьму на себя ответственность, — сказала она тихим, но твёрдым голосом. — Теперь она под моей юрисдикцией. Я решу, что с ней будет. Жан нахмурился. — Так дело не пойдёт. Нам нужно вынести это на всеобщее обсуждение. Есть регламент. — Мне всё равно, — ровным голосом сказала Ханджи. Микаса наконец подняла на нее взгляд. Ханджи медленно встала, скрипнув стулом. Ее голос не повысился, не дрогнул — но за ним чувствовалась тяжесть, что-то тёмное, несокрушимое и ужасающее спокойное. — Она забрала её. Порезала её. Пыталась исчезнуть вместе с ней в грязи и сделать так, чтобы никто из нас её больше не увидел. Это не политический инцидент. Это личное. Армин наклонился вперёд. — Ханджи, ты же знаешь, мы тебе доверяем, но дело не только в тебе и… — Армин, — резко сказала Ханджи, переведя дыхание. Младший командир замолчал. — Я знаю границы. Я сама их прочертила. Но это? Это имя не для того, чтобы ставить его в список казнённых рядом с военными преступниками. Речь не о том, чтобы подать пример или создать прецедент. Речь идёт об одной женщине, которая думала, что может делать всё, что захочет, с человеком, которого я… Она остановилась. Ее руки слегка дрогнули на столе, сжимая костяшки пальцев. Когда она снова заговорила, ее голос был ровными, но тихими. — Я позабочусь о Раде. Как ни о ком другом. Я не позволю ей стать политической марионеткой. Не позволю, чтобы её смерть — или её выживание — служили чьим-либо интересам, кроме моих. Жан встретился с ней взглядом. Спорить было не о чем. Не с таким взглядом Ханджи. Не с тем, что она уже сделала. Армин медленно кивнул. — Тогда решено. Ханджи повернулась и уже направилась к пологу палатки. Она остановилась у входа, и голос тянулся за ней, как дым. — Она останется жива. Пока. И она вышла.***
Был поздний вечер, когда ветерок стал прохладнее, проносясь сквозь брезентовые стены твоей палатки и шевелиля свободные края одеял. Ты впервые за много дней сидела прямо, откинувшись на ворох из подушек. Тело всё ещё ныло, но постоянная боль уже не мучила. Мир снаружи погрузился в редкую, почти священную тишину — ту, что наступает только после последнего выстрела, после последнего марша, после того, как война окончательно закончилась. Никаких стратегических совещаний, никаких сирен, никаких выстрелов. Только тихий шелест травы там, где когда-то стояли стены, и слабое гудение жизни, пытающейся снова прорасти. Ханджи сидел рядом с тобой, ее рука легко лежала поверх твоей, большой палец рисовал мягкие, рассеянные круги по коже. Ее пальто висело на стуле, ботинки были расстегнуты, повязка на глазу слегка съехала набок, словно она перестала пытаться походить на Командира несколько дней назад. Может быть, так и было. Может быть, это был первый день, когда она не была единым целым. Теперь просто Ханджи — твоя Ханджи, без войны, обвивающей ее имя, словно петля. Ты слегка повернула голову, медленно, но уверенно, и долго смотрела на нее. Ее здоровый глаз стал мягче с тех пор, как закончилась последняя битва. Всё ещё острый. Всё ещё бдительный. Но тише. Он был похож не на бушующий огонь, а скорее на фонарь, который несут по тёмной комнате. — Помнишь, — пробормотала ты, — когда ты сказала, что мы уйдём в отставку? Ханджи моргнула, а затем медленно, почти смущённо улыбнулась. — Когда? Ты слабо улыбнулась, и тепло разлилось по твоей груди. — Тогда. У костра. С новобранцами. Посреди ужина. — О, — сказала она, тихо посмеиваясь. — В тот раз. — Помню, как Армин подавился едой,— продолжила ты низким от ностальгии голосом. — Если бы мы тогда не были в разгаре войны, я бы сказала: «Слушайте, детишки, когда эта война закончится, я уйду в отставку и заведу козу. Не пишите мне. Не навещайте. Разве что по поводу еды или предложения руки и сердца». Ты рассмеялась, представляя это, а Ханджи слегка откинулась назад, и в ее глазе застыл отсутствующий взгляд. — Боги, я помню выражение их лиц. Половина решила, что я шучу. Другая половина выглядела так, будто я только что сказала им, что Санта-Клаус существует. — Я поверила тебе, — прошептала ты. Ханджи повернулась к тебе, и выражение ее лица смягчилось. — Я тоже. В воспоминаниях потрескивал костер, отбрасывая длинные тени на палатки и уставших солдат. Тогда ты сидела рядом с ней, положив голову ей на плечо, обе были покрыты кровью и пылью, не уверены даже, что доживете до следующей недели. Та ночь казалась тебе разными версиями вас самих — двумя призраками, мечтающими о жизни, которая невозможна. И всё же, вот вы здесь. — Ты действительно собираешься это сделать? — спросила ты, и твой голос слегка дрогнул. — Уйти в отставку, я имею в виду. Больше никаких собраний. Никаких приказов. Никаких тягот. Ханджи ответила не сразу. Она помолчала мгновение, большой палец всё ещё касался твоей руки. Затем, наконец, она выдохнула — долго и глубоко, словно отпускали что-то. — Я слишком долго это несла, — пробормотала она. — Я потеряла слишком много. Я отдала этому миру всё, что у меня было, и он забрал частички меня, о которых я даже не думала, что готова потерять. Глаз. Друзей. Невинность. Но не тебя. Каким-то образом он тебя не забрал. Ты сжала ее руку. — Почти забрал. — Знаю, — прошептала она дрогнувшим голосом. — Знаю. Ты наклонилась ближе, мягко прижавшись лбом к ее лбу. — Кажется, с меня тоже хватит, — сказала ты. — Больше никаких допросов. Никаких заданий. Я не хочу снова исчезнуть на войне. Я хочу остаться. Быть неподвижной. — Неподвижность звучит пугающе, — пробормотала Ханджи. — Но ещё… думаю, это то, чего я жаждала всё это время. Просто комнату. Тихое место, где можно посидеть. Просыпаться рядом с тобой, не думая о том, придётся ли мне сегодня рыть ещё одну могилу. Ты медленно отстранилась, чтобы посмотреть на нее. — Где же ты хочешь, чтобы была эта комната? Ханджи улыбнулась той мягкой, кривоватой улыбкой, которую видела только ты. — В тёплом месте. Хочу маленький домик на юге. Зелёные поля. Ручей. Место, где ветер не воет так сильно. И я хочу крыльцо. Настоящее. Со скрипучими ступеньками и качелями, которыми мы никогда не воспользуемся, потому что слишком заняты сидением на полу с собакой, лежащей между нами. — Собакой? — пробормотала ты с улыбкой. — Да. Большая, лохматая, пахнет грязью, ест объедки. Еще я думаю о козах. — Опять ты о козе. — О двух. Нельзя взять только одну — ей будет одиноко. Ты тихонько усмехнулась, снова положив голову ей на плечо. — А дети? Ханджи замерла. Затем кивнула. — Да, — сказала она. — Дети. Не потому, что нам нужно что-то продолжать. Не потому, что мы хотим починить что-то сломанное. Просто потому, что у нас больше любви, чем мы можем вынести. Мы могли бы воспитать таких людей, которых этому миру всегда не хватало. Добрых. Смелых. Людей, которым не обязательно видеть то, что видели мы. Ты сглотнула, крепче сжав ее руку. — Не знаю, смогу ли я это сделать. — Сможешь, — прошептала она. — Ты была добра ко мне. Даже когда я не была. Этого достаточно. После этого вы долго сидели молча, вдыхая холодный, чистый воздух мира, который наконец-то перестал пытаться убить вас. Боль всё ещё была. Она никогда по-настоящему не уйдёт. Но впервые за много лет она не заглушала всё остальное. И когда Ханджи снова посмотрела на тебя, ее голос был таким мягким, таким уверенным, что он казался почти нереальным. — Женись на мне. Ты посмотрела на нее, и сердце подпрыгнуло к горлу. — Не говори «потом», — добавила она, на этот раз более настойчиво. — Не говори «когда мы исцелимся». Мы уже никогда не будем прежними. Но мы выжили. Мы здесь. И я хочу построить с тобой что-то настоящее, прежде чем мир попытается отнять что-то еще. Сначала ты ничего не сказала. Ты просто наклонилась и прижалась губами к ее губам — медленно, уверенно, со вкусом соли, усталости и дома. Отстранившись, ты обхватила ее лицо ладонями и прошептала единственное, что имело значение. — Да. И где-то за стенами палатки, где трава мягко колыхалась на ветру, а звёзды впервые за много лет мигали над головой без огня, мир не закончился. Он начался.
