There Are No Graves for the People We Used to Be

Когда ты пошевелилась, палатка была тёплой от солнечного света, и ты оказалась в этом мягком пространстве между сном и явью, где воздух пах льном, землёй и Ханджи. Ты замерла на мгновение, зарывшись в тяжёлые одеяла, которые вы обе забыли сложить прошлой ночью, прижавшись щекой к ткани, где сохранился ее запах. Ты слышала движение: осторожные шаги, тихое звяканье металлического котла у раковины, далёкий ритм ботинок снаружи, пока лагерь медленно возвращался к жизни. Ты медленно села, твоё тело больше не кричало от боли, лишь гудело от смутного воспоминания о ней. Правый глаз исчез, но это больше не ощущалось как потеря. Словно затянувшийся шрам. Ожоги на боку зажили, превратившись в серебристые пятна под кожей, и больше не болели. Ты коротко коснулась щеки, проведя пальцами по краю новой повязки. Она была гладкой. Новой. И шла тебе. Пар от утреннего душа всё ещё едва витал в воздухе. Ты стояла у зеркала, обмотав голову потрёпанным полотенцем, капли воды всё ещё стекали по твоей спине. Твоё тело было обнажено, кожа раскраснелась от жары, грудь медленно и размеренно поднималась, пока ты промокала волосы. Ты не спешила. В этом утре было что-то священное – что-то окончательное. Последний тихий миг перед возвращением к форме, к службе и к тому, кем ты была раньше. Или, может быть, к кому-то новому. Позади тебя зашуршал полог палатки, и ты увидела движение в зеркале прежде, чем услышала голос. — Боги, — тихо, почти благоговейно прошептала Ханджи. — Ты так приятно пахнешь. Ты не обернулась. Просто улыбнулась отражению, когда она подошла к тебе сзади, босые ноги бесшумно прошли на полу, руки осторожно и медленно обняли тебя за талию. Она тоже была тёплой после душа и всё ещё слегка влажной, ткань ее рубашки слегка липла к твоей коже, когда она прижималась к твоей спине. — Ты всегда так говоришь после того, как я мою волосы, — пробормотала ты, откидываясь к ней спиной. — Потому что это правда, — сказала Ханджи, уткнувшись носом в твою шею. Она уткнулась лицом в изгиб твоего плеча, тихо вдыхая. — От тебя пахнет мылом и чем-то более сладким. Тёплой кожей и утром. Я бы от этого опьянела. Ты тихо рассмеялась, затем повернулась к ней, встретившись взглядом с ее глазом в зеркале. И боже, какое зрелище вы обе представляли. Два солдата, два выживших, две половинки разбитого целого. Ты в полотенце, волосы полусухие, кожа впервые за много дней чистая, свежие бинты спрятаны. Ханджи позади тебя, с ее волос всё ещё капает вода после душа, повязка на глазу съехала. Ты не замечала этого раньше, может быть, не хотела, но теперь это было видно. Симметрия. Шрамы. Повязка на твоём правом глазу, повязка на ее левом. Кажется, Ханджи тоже это заметила. Ее рука скользнула с твоей талии на живот, прижавшись к нему, нежно придерживая твою нежную кожу, и она с кривой ухмылкой встретилась с тобой взглядом в зеркале. — Посмотри на нас, — прошептала она. — Мы дополняем друг друга. Твоё сердце замерло. Она нежно приподнялась, легко скользя пальцами по зажившему ожогу на твоём боку, по бледной коже, где взрыв оставил след. Ее прикосновение было благоговейным, не дрогнувшим. — Мы выглядим так, будто созданы друг для друга, — пробормотала она, словно про себя. — Как будто война знала, что мы — часть одной истории. Ты повернулась в ее объятиях, позволив полотенцу соскользнуть с волос, и посмотрела на нее, всё ещё обнажённая, без тени стыда. — Ты всё ещё любишь меня так же? — тихо спросила ты. Ее глаз расширился. — Больше, — прошептала Ханджи. — Больше, чем когда-либо прежде. Потому что теперь я видела всё. Всё, через что ты прошла. Всё, что ты пережила. И ты всё ещё здесь. Ты наклонилась к ней, твоя щека коснулась ее щеки. — Ты тоже всё ещё здесь. Она поцеловала тебя чуть ниже уха, обняв за талию, словно ты была для нее чем-то драгоценным. — Я чуть не умерла. Ты чуть не умерла. — Но мы есть, — пробормотала ты. — Мы есть, — эхом отозвалась она. Лагерь снаружи оживал — доносились далёкие крики, треск костров, где готовился завтрак, поднимались и опускались металлические предметы. День ждал. Долг ждал. Но пока он мог подождать. В тот момент существовало лишь тепло ее тела, прижимавшегося к твоему, шрамы, которые были у вас обеих, и нежное обещание, покоившееся в тишине между поцелуями, — что мир, наконец-то, принадлежит вам обоим. К тому времени, как ты вышла из палатки, утреннее солнце уже поднялось выше, и привычная тяжесть формы теперь плотно прилегала к твоему исцеляющемуся телу. Всё ещё было непривычно — снова быть окутанной формальностью после стольких дней отдыха, — но ткань больше не натирала. Повязка на глазу сидела удобно. Туго зашнурованные ботинки шагали уверенно. Каждое движение причиняло лёгкую боль, напоминая о перенесённых ожогах и переломах, но они больше не мешали тебе. Больше всего тебя удивила тишина. Когда ты вышла, воздух вокруг словно изменился. Было тихо. Не было ни вздохов, ни ликования. Но разговоры затихли, плечи расправились, а взгляды провожали тебя так, что кровь под кожей закипала — не от дискомфорта, а от узнавания. Ты вернулась. Ты не успела пройти и половины территории, как появился Жан, направляясь к тебе с этой своей кривой улыбкой, глубоко засунув руки в карманы — так он всегда выглядел, пытаясь не выглядеть слишком сентиментальным. — Вы выглядете ужасно, Командир, — сказал он, на мгновение опустив взгляд на повязку. — Я тоже рада тебя видеть, — ответила ты, изогнув губы. Он помедлил, затем протянул руку и сжал твое плечо. Не сильно. Не дразня. Просто чтобы показать, что рад. Что он волновался. Что не знает, как выразить это словами. — Я думал, мы тебя потеряли, — пробормотал он. — Когда прогремел взрыв, и разведка… ну… я просто рад, что мир ошибся. — Не в первый раз, — сказала ты. — И не в последний. Жан ухмыльнулся, но эмоции не исчезли из его глаз. Он шёл с тобой к центральному полю, где кадеты-новобранцы уже выстроились в строй, разминались, тренировались, а некоторые просто сидели, положив разобранные винтовки на колени. Некоторые из них первыми заметили тебя. Один за другим молодые солдаты останавливались, отвлекаясь от своих дел, инстинктивно выпрямляясь, когда ты проносилась по тренировочному полю, словно возвращающееся знамя. Раздавался шепот, но никто не окликнул. Никто не отдал честь. Это было не из неуважения — это было что-то более тихое. Своего рода почтение. Как будто слишком громкое признание могло разрушить то заклинание, которое вернуло тебя к жизни. И тут с дальнего конца поля появился Армин с блокнотом под мышкой, и его лицо уже расплылось в улыбке. Он не колебался — просто прошёл по гравию и обнял тебя. Осторожно, тепло, коротко. — Ты выглядишь сильной, — пробормотал он, отстраняясь. — Я чувствую себя человеком, — ответила ты. — Этого достаточно. Армин кивнул, его улыбка стала мягче. — Сегодня тебе разрешено лёгкое задание. Надзор. Без напряжения. Ты выгнула бровь. — А если я скажу, что хочу полной реинтеграции? — Тогда я скажу, что Леви пригрозил положить тебя ещё на неделю, если ты хотя бы подумаешь о том, чтобы ослушаться. Ты тихонько фыркнула. — Вот так штука. Он усмехнулся, отступая в сторону, чтобы пропустить тебя. Но когда ты добралась до центра поля, откуда тебя могли видеть все ряды солдат, что-то произошло. Это не было отрепетировано. Это не было организовано. Но один за другим, словно порыв ветра, колышущий пшеницу, кадеты встали. Выпрямились. Не отдали честь. Не ликовали. Просто молчали. Идеальная осанка, взгляд устремлён вперёд — в знак узнавания. Ты вернулась, израненная, но не сломленная. И они встали за тебя. На краю лагеря ты увидела Ханджи. Она лениво прислонилась к опорной балке, держа в руке кружку горького кофе, куртка была небрежно перекинута через плечо. Ее здоровый глаз встретился с твоим через пространство. И она улыбнулась — не той дикой ухмылкой прошлого, а мягкой, тайной улыбкой, предназначенной только тебе. Ты шагнула вперёд. Командир. Выжившая. Женщина с повязкой на глазу и ожогом под воротником, с таким количеством историй на коже, что большинству из них никогда не пережить. Ты снова стала целой. И мир это знал.

***

Стены палатки слабо колыхались на ветру, шурша ровно настолько, чтобы заглушить слабое дыхание Рады. Здесь пахло кровью, медью и потом, густо и кисло. Но никто из вас не обратил на это внимания. Этот запах давно перестал тебя беспокоить. Раду снова привязали к стулу — голова откинулась набок, волосы были скользкими от засохшей крови и пота, запястья связаны до крови там, где она слишком часто пыталась освободиться от пут. Её здоровый глаз дрогнул, когда она услышала шаги. Вспыхнуло узнавание, а вместе с ним и горький смех, застрявший в горле. — Снова? — прохрипела она. — Что теперь — новые вопросы, на которые ты уже знаешь ответы? Ты даже не взглянула на неё. Ханджи вошла следом, с тихим лязгом закрыв металлическую дверь, а затем целеустремлённо направилась к стальному подносу возле койки. Без колебаний. Только плавная, методичная точность человека, возвращающегося к привычному распорядку. — Хм, — промычала Ханджи, взяв скальпель между пальцами в перчатках и поднеся его к свету. — Этот ещё чистый. Хочешь, я снова начну с рёбер? Ты медленно обошла Раду, осматривая поднос, пока натягивала перчатки и сгибала пальцы. — Нет. Нервные связки около плеча более чувствительны. Особенно после ушибов. — Верно, — тихо, довольно пробормотала Ханджи. — Ты всегда лучше справлялась с фиксацией. Дыхание Рады прервалось, но ты всё ещё избегала её взгляда. Ты наклонилась над подносом и взяла длинный узкий стержень с двумя тонкими металлическими наконечниками, тщательно проверив шкалу напряжения у основания, прежде чем протянуть его Ханджи, словно подарок. — Ровно столько, чтобы мышцы свело. Не переусердствуй пока. Спазмы действуют эффективнее, когда у неё ещё есть силы кричать. — О, верно подмечено, — бодро ответила Ханджи, приседая рядом с Радой и поправляя один из зажимов, которые прикрепила к её ключице ранее на неделе. — Помнишь того парня из Троста? Того, который потерял сознание во время допроса, потому что я слишком рано подключила ток? Ты наклонила голову, слабо улыбнувшись. — Ты так разозлилась. — Я так расстроилась, — вздохнула Ханджи, поворачивая регулятор на одно деление. — Ошибка новичка. Стержень слабо треснул в тишине, первый разряд электричества пробежал по металлу, прежде чем коснулся кожи. Рада яростно дернулась в путах — челюсти сжались, глаза закатились. Из горла вырвался хриплый крик, всё тело содрогнулось. Слюна потекла по подбородку. Её пальцы инстинктивно сжались, костяшки побелели. Ни одна из вас не подняла взгляд. Ханджи наблюдала за её реакцией, словно биолог, рассматривающий образец. Ты делала заметки в блокноте, слова «ленивый» и «неполный» — не столько для данных, сколько для ритма. Привычка. Структура, которая когда-то делала всё это работой. — У неё больше дергается левая сторона, — пробормотала ты, подходя ближе. — Хм. Возможно, мешает рубцовая ткань. Плечо работает медленно со второго дня. Рада выдохнула сквозь стиснутые зубы. — Ты, блять, с ума сошла… Ты наконец посмотрела на неё, но небрежно — словно на кривую картину на стене. — Нет, — сказала ты спокойным голосом. — Я исцеляюсь. Ханджи улыбнулась и потянулась за скальпелем, задумчиво подняв его, прежде чем мягко, неглубоко прижать лезвие к внутренней стороне предплечья Рады. Порез был неглубоким, почти хирургическим, под лезвием распускалась чистая красная линия. Кровь капала мягкими, мокрыми каплями на землю. Ты подошла к Ханджи сзади и легонько положила руку ей на талию, не сводя глаз с красной струйки, стекающей вниз. — У неё кровь идёт не так легко, как у других, — пробормотала ты. — Плохое кровообращение, — сказала Ханджи. — Я заметила это вчера. Ещё один порез. Рада снова издала звук. Дрожащий выдох, за которым последовал сухой всхлип, который она попыталась сдержать. Ты опустила подбородок на плечо Ханджи. — Мне нравится делать это с тобой, — сказала ты тихим, интимным голосом. Она слегка наклонилась к тебе, ее улыбка была видна в профиль. — Мне нравится, что ты не вздрагиваешь. — Она поймала мой взгляд. Мне не хочется вздрагивать. — Мне тоже Рада влажно закашляла, снова запрокинув голову. — Вы обе чудовища… Ханджи встала и осторожно опустила скальпель. — Если мы такие, — мягко произнесла она, — то ты нас создала. Ты присела перед ней на корточки, не сводя с неё глаза. Она попыталась отвести взгляд. Ты не позволила. Ты наклонила голову, бесстрастно изучая её лицо. — Скажи мне, — тихо спросила ты. — Когда ты меня резала, ты делала это ради своей страны? Или просто хотела посмотреть, что из этого получится? Она не ответила. Ханджи снова опустилась на колени рядом с тобой, осторожно промокая тканью кровь на твоей щеке — не от раны, а просто каплю, которая отлетела от Рады. Ее пальцы были тёплыми и чистыми. Она смотрела на тебя так, словно всё остальное в комнате не имело значения. — После этого нам нужно поесть, — пробормотала Ханджи. — Ещё остался суп. И я оставила тебе хлеб. Ты слабо улыбнулась, заправляя прядь её волос за ухо. — Конечно, любовь моя. А позади тебя Рада дрожала — не из-за того, что ты сделала. А из-за того, как мало тебе нужно было делать вообще. К тому времени, как ты добралась до палатки-столовой, кровь уже высохла. Ты мыла руки почти в кипятке, пока багрянец не просочился под ногти и не слился в канализацию, оставив лишь лёгкое покалывание на кутикулах. Ханджи вытерла тебе руки своим шарфом, нежно обернув его вокруг шеи, словно это было самым естественным делом на свете. К тому времени, как вы обе вошли в палатку-столовую, военные преступления остались позади. Просто утренний ритуал. Просто ещё одно выполненное задание. В палатке пахло супом и свежим хлебом. Солдаты сидели, сгрудившись вокруг ящиков и самодельных столов, накинув куртки на плечи, с раскрасневшимися от холода щеками. Где-то сзади раздался тихий и негромкий смех. Кто-то ещё тихо выругался у кофейного автомата. Было… приятно. Нормально. Жан первым заметил тебя с другого конца комнаты, лениво подняв руку в знак приветствия, прежде чем вернуться к своему мимолётному спору с Конни о списке пайков. Армин сидел рядом, листая папку, нахмурив брови и засунув перо за ухо, а у локтя дымилась чашка чая. Ханджи слегка подтолкнула тебя, а затем скрылась за чайником, уже оживлённо болтая с каким-то бедным сонным курсантом, оказавшимся к ней слишком близко. Ты задержалась в проеме, медленно выдыхая. И вот тогда ты это почувствовала. Тихое присутствие приближается к тебе. Энни. Сначала она ничего не сказала — просто подошла, скрестив руки, с выражением лица, непроницаемым, каким могла быть только она. Её волосы были заплетены в растрёпанную косу, а на локте виднелась полоска муки, словно она снова помогала с пайками. Она не смотрела на тебя прямо, но ты всё равно чувствовала, как она оценивает тебя. Каждый дюйм. Она цокнула языком. — Ты носишь шарф Ханджи. Ты ухмыльнулась, опустив взгляд. — Она сказала, что мне больше идёт. — Так и есть, — прямо сказала она. — А ещё от тебя пахнет антисептиком и медью. Ты не ответила. Не сразу. Взгляд Энни метнулся к задней части палатки, где стояла Ханджи, улыбаясь чему-то, что говорил Оньянкопон, держа чашку в руках, словно драгоценность. — Тебя всё ещё подпускают к заключённым? — мягко спросила Энни. — Не официально. — И никто не поднимал этот вопрос? Ты слегка повернулась, чтобы встретиться с ней взглядом. — А ты бы подняла? Её губы дрогнули. Почти улыбка. — Нет, — сказала она. — Я бы помогла, если бы ты попросила. Ты тихо вздохнула. Не совсем рассмеялась. Взгляд Энни смягчился, ровно настолько, чтобы показать, что она пришла не для того, чтобы ругать. В её голосе промелькнуло что-то редкое. — Ты в порядке? Ты помолчал, а затем дала ей единственный ответ, который теперь действительно что-то значил: — Я всё ещё здесь. Она кивнула, принимая его. Затем, без предупреждения, Энни подошла ближе, нежно толкнула тебя плечом и сказала: — Когда всё это закончится — когда вы с Ханджи наконец уедете и построите эту дурацкую хижину в лесу — не забывай писать мне. Ты моргнула. Она уже ушла, прежде чем ты успела ответить. Ты смотрела ей вслед, и улыбка медленно расползалась по твоему лицу. — Только если пообещаешь приезжать, — крикнула ты. Она лениво подняла руку в ответ, не оглядываясь. Ты обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ханджи возвращается с двумя кружками, раскрасневшимися от холода щеками и прилипшими к вискам прядями волос. Она смотрела на тебя так, словно ты была чем-то надёжным. Чем-то любимым. Как будто она не резала женщину час назад. — Ты в порядке? — тихо спросила она, вложив тебе в руки тёплую кружку. Ты взяла её. Ты кивнула. И, не сказав ни слова, села рядом с ней, соприкасаясь коленями и устремив взгляд на пар.

***

Дорога туда заняла почти всё утро. Тропы заросли и были непроходимыми, подлесок был густым от папоротников и сухого мха, но никто из вас не жаловался. Лошади двигались медленно и уверенно, копыта приглушённо цокали по влажной земле, а деревья пропускали лишь полоски бледно-золотистого света сквозь крону. Дороги не было. Только инстинкт и смутные воспоминания — Ханджи чертила карту, составленную по старым данным, а твой компас слегка покачивался на поясе. — Этот район к востоку от Стены Розы, — сказала она, едя чуть впереди и повернувшись в седле, чтобы одарить тебя улыбкой. — До всех патрулей Титанов этот участок представлял собой лишь фруктовые сады и прибрежные фермы. Половина сгорела, когда Марлия обстреливала побережье, но… — она указала вперёд. — Вот этот хребет. Если земля стабильная, мы могли бы строить у него. Естественная ветрозащита. Хороший дренаж. И посмотри… Ханджи сползла с лошади и опустилась на колени у подножия склона, откидывая сухие листья, открывая мягкую чёрную почву под ними. — Всё ещё плодородная. Ты спешилась, сапоги тихонько хрустнули по упавшим веткам. Ветер переменился, взъерошив твои волосы, когда ты подошла к ней и тоже присела, зарываясь рукой в землю. Тёплая. Суглинистая. Такая земля, где всё растёт. Ты долго молчала. Просто слушала — ветер, далёкое карканье птиц над головой, слабое журчание воды где-то на западе. Ханджи наклонилась, толкнув тебя плечом. — Может быть, это начало, а? Ты медленно кивнула, отряхивая пальцы о брюки. — Не только это. Вместе вы поднялись на хребет пешком, позволяя тишине окутать вас. Ханджи время от времени указывала на что-то — едва заметные следы старых построек, обрушившийся забор, поглощённый лианами, обугленные остатки амбара, почти скрытые за деревьями. — Здесь водятся призраки, — сказала она почти благоговейным тоном. — Хорошо. Может, они составят нам компанию. Ханджи взглянула на тебя, и знакомый огонёк озарил ее лицо. — Значит, ты берёшься за дело? Ты обернулась и посмотрела на поляну внизу. Отсюда было видно всё: деревья по бокам, открытая полоска земли, где трава колыхалась, словно вода, и слабое серебро реки, извивающейся за ней, словно лента света. — Кажется, я хочу, чтобы наша входная дверь была обращена к реке, — сказала ты. — О, — пробормотала она, почти задыхаясь. — Ты уже проектируешь это в своей голове. — Проектирую это с тех пор, как ты сказала, что мы построим дом. Ханджи тихо рассмеялась, а затем опустила взгляд на свои руки. Под ногтями снова была грязь, но не от чего-то жестокого. На этот раз всё выглядело правильно. Как будто здесь ей было и место. Она сидела рядом с тобой на хребте, вытаскивая из куртки блокнот и открывая страницу в конце. Он был заполнен черновыми набросками — наполовину законченными чертежами, идеями, каракулями на полях. Маленький сад. Крыльцо, окружающее дом. Кабинет со стеклянным окном. Комната на двоих. — Хочу посадить помидоры, — сказала она. — И инжир. Может быть, лимонное дерево, если удастся найти такое, чтобы оно пережило морозы. Ты слабо улыбнулась. — Нам понадобится камин. Не только для тепла. Мне нужен этот звук по вечерам. — И собаки, — быстро добавила Ханджи. — Хотя бы две. — Три, — возразила ты. — Я хочу такую, которая будет ходить за тобой, как тень, и ревновать, когда ты ко мне прикасаешься. — Ооо, — ухмыльнулась она. — Ты хочешь соревнования, да? Ты пожала плечами, ухмыляясь. — Мне нужны свидетели. Ханджи смеялась так громко, что чуть не упала в траву. Но когда смех стих, вы обе снова затихли, наблюдая, как ветер проносится по поляне, а деревья слегка гнутся под его дуновением. Мир здесь казался каким-то далёким. Медленным. Как будто он ещё не знал войны. Ты откинулась на локти, глядя в небо. — Странно, — пробормотала ты. — Планировать что-то такое грандиозное и знать, что никто это не испортит. Никаких внезапных миссий. Никаких границ, прочерченных кровью. Ханджи молчала слишком долго. Затем тихо сказала: — Как думаешь, мы сможем жить мирно? Ты повернула голову и встретилась с ней взглядом. — Мы так долго умирали, — сказала ты. — Думаю, мы заслужили право попробовать. Она улыбнулась, слабо, тихо и устало. А потом — нежно, почти робко — протянула руку и взяла тебя за руку. Пальцы переплелись, тёплые и уверенные. У вас обеих по ногтями была грязь. Под кожей — синяки. И всё же вы здесь. Живые. Мечтающие. И наконец, свободные выбирать, где пустить корни. Лопата впервве коснулась земли сразу после восхода солнца. Накануне ночью прошёл дождь — лёгкий, ровно настолько, чтобы размягчить землю и оставить росу на траве. Река у поляны тихо журчала, прокладывая свой серебристый путь сквозь опушку леса, словно биение сердца. Над головой кричали птицы, а ботинки тихо вязли в грязи. Первым пожаловался Жан. — Это место проклято, — пробормотал он, держа в руке полусломанную лопату и глядя на клочок земли, перепутанный корнями. — Я уже скучаю по баракам. Там хотя бы были полы. — Ты имеешь в виду гниющие дрова и мышей? — безэмоционально ответила Микаса, бросая связку балок у хребта. — Можешь спать здесь без крыши. Конни хрипло рассмеялся, когда пробирался мимо, таща на плечах два толстых бревна. — Даю две недели, прежде чем Жан окажется ночевать в вашем курятнике. — Я не сплю с курами… — Ты не первый! — бодро крикнула Ханджи с дальнего конца участка, наполовину зарывшись в кучу извлечённых камней и образцов почвы, рукава закатаны выше локтей, волосы собраны в более неряшливый, чем обычно, пучок. На глазной повязке виднелось пятно грязи, но она этого не замечала. Ты стояла в центре всего этого с молотком в руке, наблюдая за ней. Наблюдая за остальными. И мгновение ты просто… слушала. Смех. Шутки. Скрип досок, ритмичный стук лопат, изредка потрескивание верёвки, натянутой между столбами. Это был хаос. Прекрасный, изношенный хаос. Вот так звучал мир. Ты сама разработала планировку — тщательно, тихо, ночами при свечах у стола Ханджи. Сначала фундамент, заложенный полумесяцем на склоне. Крыльцо с видом на реку. Одна спальня. Кабинет. Сад сбоку. Никто, кроме тебя, не мог это одобрить. Не было ни командира, которому нужно это подписать, ни иерархии, которой нужно угождать. Это будет дом. Ваш. — Эй, — раздался рядом тихий голос. Ты обернулась — Энни. Она протянула деревянный колышек и молоток, указывая на отмеченный угол, где ждала внешняя балка. — Ты сказала поставить его под прямым углом, верно? Ты кивнула, и она опустилась на колени рядом с веревкой, вбив колышек в землю. Ты присела рядом с ней, расположив его как надо. Она посмотрела на тебя искоса. — Не думала, что когда-нибудь увижу тебя такой. — Какой? — Улыбающуюся. С молотком. Всю в грязи. Ты ухмыльнулась. — Могу сказать то же самое и о тебе. Её губы дрогнули. — Ты правда думаешь, что проживёшь здесь остаток своих дней? Ты взглянула на реку. На деревья. Напротив Ханджи и Армин смеялись и безуспешно пытались согласовать, куда сложить камни. Жан кричал на Конни за то, что тот чуть не опрокинул деревянный каркас. И что-то в твоей груди отлегло. — Не думаю, — сказала ты. — Знаю. Энни на мгновение замолчала. Затем встала, отряхивая руки. — Хорошо, — просто сказала она и пошла помогать Микасе разгружать балки. Ты закончила вбивать кол. На другой стороне поляны Ханджи поймала твой взгляд, подняла руку, слегка помахала, затем указала на свой рот и беззвучно произнесла: «Скоро еда?» Ты улыбнулась. Кивнула. Ближе к вечеру солнце пролило золото на наполовину обвалившийся фундамент. Столбы образовали скелет того, что когда-нибудь станет стенами. Камни для камина были сложены. Жан сдался и дремал в тени, закрыв лицо рукой. Конни пытался поймать лягушку на берегу реки. Ты сидела рядом с Ханджи на импровизированной скамейке из досок, ботинки были в грязи, руки в поту. Она наклонилась к тебе, положив голову тебе на плечо. — Устала? — спросила ты. — Ни капельки, — пробормотала она. — Я никогда не чувствовала себя такой живой. Ты прислонилась к ней, закрыв глаза. А на заднем плане виднелось ваше наполовину построенное будущее. Но оно было.

***

Стены ещё не были возведены, но каркас дома хранил пространство, словно обещание. Грубые и нелакированные балки мягко изгибались над головой, ловя звёздный свет в своих углах. Крыльцо не было прибито, камин всё ещё представлял собой груду камней, а единственной крышей был тёмный участок неба, усеянный бледными звёздами. Ты лежала на спине, сложив руки за головой, и дыхание медленно наполняло тишину. Запах опилок въелся в одежду, под ногтями все еще была земля. Где-то вдали на берегу реки пели лягушки. Трава под тобой шуршала, как не шуршала много лет. Не так. Не так, как сейчас. Рядом с тобой Ханджи тихо вздохнула и придвинулась ближе, положив голову тебе на плечо, её пальцы небрежно теребили край твоей рубашки. Ботинки были сняты, волосы распущены и беспорядочно сбились набок. От нее пахло дымом, солнцем и раздавленными под ногами полевыми цветами. — Ты когда-нибудь думала, что мы зайдем так далеко? — тихо спросила она, словно было бы невежливо говорить слишком громко, когда мир наконец-то затих. Ты наклонила голову, коснувшись щекой ее волос. — Я думала, что умру задолго до этого. — То же самое, — пробормотала она. — Честно говоря, если бы ты сказала мне хотя бы год назад, что я проживу достаточно долго, чтобы построить с тобой этот чертов дом в лесу… Она замолчала. Тебе не нужно было за ней договаривать. На какое-то время повисла тишина — теплая и дышащая, окутанная скрипом досок и шелестом ветра в траве. Затем Ханджи слегка повернулась к тебе, приподнявшись на локте. — Я боюсь, — призналась она. Ты посмотрела на нее. Ее единственный глаз слабо мерцал в тусклом свете. Не от слёз. Только от честности. Грубой и неприкрытой. Она всегда была в тишине, когда выдавала тебе самые мягкие истины. — Чего боишься? — спросила ты. Она помедлила. Затем сказала: — Что я не буду знать, кто я, когда мне больше не нужно будет сражаться. Что я забуду, как быть человеком. Или, хуже того, останусь тем же человеком, но не смогу отпустить все ужасные стороны. Ты подняла руку и провела пальцами по следу от ожога возле ее челюсти. — Ты не единственная, кто этого боится. Ханджи слабо улыбнулась, прижавшись к тебе. — Ты думаешь, такие, как мы, могут научиться жить спокойно? — Не знаю, — честно ответила ты. — Но я думаю, мы заслуживаем шанса попробовать. Она снова опустилась рядом с тобой, положив голову тебе на грудь, обняв тебя за живот и переплетя ноги. — Хочу качели на веранде, — прошептала она. — И колокольчики из ракушек. Хочу просыпаться по утрам и не осматривать окрестности. — Хочу огонь в очаге, который никогда не обжигает, — пробормотала ты, проводя большим пальцем по ее плечу. — Хочу свежее белье и чай, заваренный не в котле. Хочу слышать твой смех и знать, что за ним ничего не скрывается. Ты почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Затем она кивнула. Ты больше ничего не сказала. В этом не было необходимости. Небо над вами потемнело ещё больше. Деревья шептали над головой, а недостроенный дом возвышался вокруг, словно каркас тела, наконец-то учащегося снова вмещать душу. Дыхание Ханджи медленно выровнялось. Твое последовало за ним. Никаких кошмаров сегодня ночью. Никакой войны. Только ты и она, окутанные звёздным светом, уже дома.