Плоть
3 июля 2025 г., 12:32
Раздевалка после Хару казалась пристанищем для потерянных душ. Воздух гудел от голосов, шипел от лаков, вонял потом, сигаретами, дешевым парфюмом и подспудным страхом. Мэй, уже переодетая в костюм из кроваво-красной кожи, вырисовывала четкий контур алых губ перед зеркалом, увешанным гирляндами лампочек.
— Быстро же ты — Мэй повернулась, окинув Катару с ног до головы цинично-оценивающим взглядом. — Получила свою порцию святой воды на спину? Она закатила глаза, нанося тушь яростными взмахами. — Бля, ну и фетиш! Лучше бы трахнул как мужик, а не дрочил, как монах перед иконой. Хотя… — она прищурилась, — член-то у него приличный был?
Катара скинула убийственные шпильки с облегчением, чувствуя, как каждая косточка стопы ноет. Она сняла остатки белья, с отвращением вытирая остывающую сперму влажной салфеткой с запахом спирта. Кожа между лопатками липла. — Член… хороший. Аккуратный. Ухоженный. Но видно, что в деле используется редко. Она поймала свой взгляд в зеркале — усталый, пустой.
Мэй фыркнула, брызнув на себя облаком дешевого парфюма «Bella Vita»с ароматом вишни. — За такие деньги я бы заставила кончить в глотку, а потом слила бы все прессе, какой он на самом деле «чистюля»!
Она надула губы, поправляя корсет. — Твои деньги сегодня хотя бы спермой пахнут, мои только потом какого-то жирного еблана, который думает, что три тычка в вагину — это секс. Она поймала взгляд Катары в зеркале.
В этот момент дверь душевой распахнулась с грохотом. Оттуда выпорхнула Тай Ли — не воздушная фея у шеста, а затравленный оленёнок. Лицо — маска алого стыда и ужаса, заплывшие глаза-щелочки, тело, закутанное в тонкое полотенце, дрожало мелкой дрожью. На хрупких плечах, на внутренней стороне бедер — яркие, свежие отпечатки пальцев, багровые, как ожоги. Она метнулась к своему шкафчику, спрятав лицо в руки, рыдания сотрясали её маленькое тело.
— Ох, Малышка… — прошептала Мэй, и в её хриплом голосе вдруг прорвалось что-то человеческое, материнское. — Попалась не просто свинья, а свинья с причудами? Она отложила тушь, подошла к Тай Ли, присела рядом на корточки, не касаясь её. — Эй, просто дыши. Глубоко. Это тот жирный с золотой цепью?
Тай Ли кивнула, не в силах говорить. Слезы текли ручьями по щекам, смывая остатки сценического макияжа. — Он… после танца… — всхлипнула она. — Сказал снять все… Я сняла… Потом… он заставил сесть ему на лицо… Держал… за бедра… — её голос сорвался на визг. — Он кусался! Там! И… и лизал… как… как животное! Потом плюнул… и сказал, что я… невкусная! Она снова забилась в истерике.
Катара почувствовала волну тошноты и острого, жгучего стыда. Она же сама смотрела на Тай Ли, на ее летящие прыжки, на сияющую улыбку, и думала: «Слишком чистая. Слишком светлая. Долго ли продержится?» Как будто её черные мысли притянули этого ублюдка к ней, как проклятие.
— Я успокою её, — бросила Мэй через плечо, уже гладя Тай Ли по мокрым волосам, её голос стал низким, успокаивающим. Она начала что-то шептать Тай Ли, обнимая ее за плечи.
Катара отвернулась. Ей нечего было дать, кроме своего цинизма и химии. Она быстро натянула рваные джинсы и черное худи, сунула деньги Хару в рюкзак, ощущая их липкую метку на коже, и вышла в предрассветный город. Серый свет лез в глаза, как нож. Она чувствовала себя выжатым лимоном, брошенным на помойку. И почему-то виноватой. Перед Тай Ли. Перед собой. Перед той девчонкой, которой была когда-то.
***
Запах, ворвавшийся в ноздри при открытии двери, был концентрированным адом: затхлость немытого тела, прокисший суп, перегар дешевого виски, табачный смрад и… новый, едкий, сладковато-химический аромат. Сокка сидел на краю грязного матраса, прислонившись к стене, покрытой трещинами и непонятными пятнами. Его лицо было новой картиной абстрактного экспрессионизма: свежий, багрово-синий фингал под левым глазом, сходящийся с запекшейся ссадиной на скуле; разбитая губа, распухшая и синяя; царапина на лбу. Он курил дурь, руки тряслись так, что пепел сыпался на грязную футболку. Его глаза, обычно мутные от постоянного угара, сегодня горели лихорадочным блеском. Не от кайфа, скорее от ломки. Рядом, на корточках перед импровизированным алхимическим алтарем в виде стола, застреленного старыми газетами, на котором стояли консервные банки, пластиковые бутылки из-под воды, закопченная ложка, пачки таблеток с вырванными этикетками, шприцы, копошился Дью. Тот самый Дью, три года назад подсунувший первый косячок Сокке, который тогда ещё мечтал о полицейской форме. Тот, кто превратил её брата в этого дрожащего призрака с пустыми глазами и руками, покрытыми дорожками от игл. Дью был тощ, как жердь, в заношенной майке, обнажавшей руки, на которых виднелись синие и желтые синяки вдоль вен, гнойные болячки и старые шрамы. Волосы спадали на лоб сальными прядями. Он что-то тщательно мешал в ложке над синим пламенем зажигалки. — Что с тобой? — Катара бросила рюкзак на пол с глухим стуком и подошла к Сокке. Она ткнула пальцем в его фингал. — Они приходили? Сокка вздрогнул, отстранился, закашлялся от дыма. Глаза его метались, не находя фокуса. — Да нет… То есть… Приходили за долгом… но это не они… — он забормотал, пуская дым к потолку, покрытому паутиной и копотью. — Это… это я упал в душе. Голова закружилась. — Врешь как дышишь! — Катара схватила его за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Его кожа была липкой, холодной, с сероватым оттенком. — Деньги я тебе вчера принесла! Что они сказали? Тебе дали отсрочку? — Деньги… да… — Сокка кивнул слишком резко. — Они… отсрочили. До конца недели. Сказали… если не будет всей суммы… — он сглотнул, в его глазах мелькнул чистый, нечеловеческий ужас, заставивший Катару сжать руку сильнее. — …то закопают меня в лесу. И тебя найти обещали. Катара отпустила его, будто обожглась. Сердце упало в ледяную бездну. До конца недели пять дней. Сумма, которая казалась неподъемной за месяц напряженной работы и унижений. — А этот ублюдок что здесь делает? — она кивнула на Дью, который ухмыльнулся, обнажив гнилые, желто-коричневые зубы. — Дью? Он… он помогает, — пробормотал Сокка, избегая её взгляда. — Мы… мы варим новую хрень, Кат. Кристальной чистый меф. Огонь. Кент Дью… у него каналы сбыта в престижных клубах. Быстро разойдется. Катара почувствовала, как пол уходит из-под ног. — Ты… ты совсем из ума выжил?! — крик сорвался в хриплый вопль, эхом отразившийся от голых стен. — Ты варишь наркоту в своей квартире?! Ты хочешь, чтобы тебя отпиздили не только те ублюдки, но ещё и копы? Ты думаешь, тебе просто так отсрочку дали?! Они тебя на крючок сажают, дебила кусок! Дью фыркнул, не отрываясь от своей ложки, где варилась амальгама смерти. — Завязывай орать, сестренка. Бизнес есть бизнес. Сокка — пацан с мозгами. Соображает. А ты… не мешай мужикам бабло делать. Он ухмыльнулся, его крысиные глазки блеснули злобой. Это переполнило чашу ярости, копившуюся годами. Катара схватила первую попавшуюся под руку пустую бутылку из-под дешевого виски и швырнула её в Дью со всей силы. Бутылка просвистела мимо его головы, разбилась о стену с оглушительным грохотом, осколки и бурая жидкость брызнули во все стороны. — Убирайся к черту отсюда, ублюдок! —заорала она, трясясь всем телом, обращаясь к Дью, но впиваясь взглядом в Сокку. — И ты… если денег к концу недели не будет… тебя закопают. И знаешь что? Я буду только рада! Ты наконец-то избавишь меня от одной гниющей проблемы! Она схватила рюкзак, развернулась и вылетела из квартиры, хлопнув дверью так, что задрожали стены в подъезде. Сердце колотилось, как барабан, в глазах стояли слезы ярости и полной беспомощности. Она слышала за дверью приглушенный, хриплый смех Дью и сдавленные всхлипы Сокки.***
Вечер в «Империи» ворвался с удвоенной яростью. Басы били по внутренностям, неон резал глаза, воздух был спертым коктейлем из пота, спирта, духов и наркотика. Катара, ещё не переодетая, стояла в тесном, заляпанном служебном туалете рядом с Мэй. На грязной, покрытой граффити и пятнами раковине лежало маленькое, треснутое зеркальце. На нем — две жирные, белоснежные дорожки кокаина высшего сорта. «Боливийский лев», как его называл Шу. Чистый, резкий, без примесей. — Ну что, готова ловить дракона за хвост? — Мэй уже держала свернутую в трубочку стодолларовую купюру, её глаза, подведенные угольно-черным, блестели предвкушением химического спасения. — Сегодня такой день, что без крыльев — завалишься на первом же шесте. Катара смотрела на белый порошок. Искушение было сладким ядом. Снять оковы реальности и заглушить боль. Почему Сокке можно топить боль в героине, а ей нельзя укрыться в эйфории порошка? — Делим, — хрипло выдохнула она и, взяв купюру у Мэй, наклонилась над зеркалом. Глубокий вдох — резкий, обжигающий удар порошка в правую ноздрю. Мир сузился до тоннеля, потом взорвался калейдоскопом резких красок и звуков. Страх отступил, усталость испарилась, тело наполнилось энергией. Она была готова. Воздух в ложе № 1 был густым, как бульон, пропитанным запахом выдержанного «Macallan 25», чистого кокаина и ядовитого раздражения. Аанг сидел на диване из черной кожи, развалившись, но без привычной небрежности. Каждая мышца его подтянутого тела была напряжена. Одет он был, как всегда, с иголочки — дорогая темно-серая рубашка, идеально сидящие выглаженные брюки, часы золотые «Patek Philippe» и дорогой перстень ручной работы с сапфиром. Серые глаза, обычно холодные и расчетливые, как сканеры, сегодня метали искры. Перед ним — хрустальный стакан с виски, золотая карта для кокса с аккуратной горкой и массивная пепельница «Baccarat», полная окурков «Sobranie Black Premium». — Отец… — он произнес это слово с таким ледяным презрением, что Катара вздрогнула, несмотря на кокаин. — Утром снова читал мне лекцию о семейной чести и бремени наследия. Этот старый хрен хочет, чтобы я прислушивался к его дебильным советам. Он резко втянул длинную дорожку кокса платиновой соломинкой, не предложив ей. Зрачки расширились до черных бездн. — Скорей бы он отправился гнить в семейный склеп и освободил место для тех, кто знает, как управлять. Катара осторожно опустилась на диван рядом, сохраняя дистанцию. Маска была безупречна: томная полуулыбка, полуприкрытые глаза с поволокой, поза, подчеркивающая линию груди и бедер под простым черным платьем с глубоким вырезом. — Может, виски? Или… я могу помочь тебе забыть о твоём старике? — голос звучал низко, обволакивающе. Аанг медленно повернул к ней голову. Его взгляд скользнул по её телу, оценивающе, как всегда. Но — Да, поможешь. Садись на меня. Катара кивнула. Она встала, расстегнула его брюки. Его член уже был наполовину эрегирован — длинный, толстый, с выраженной головкой. Она накинула на него презерватив (его железное правило — никаких рисков), потом задрала платье под которым не было белья, нанесла на себя прозрачный лубрикант из тюбика со столика и медленно опустилась на него сверху. Он был большим, вхождение — глубоким, растягивающим. Кокаин притупил дискомфорт. Она начала двигаться, ритмично, глубоко, раскачивая бедрами, как опытная наездница. Аанг застонал, его руки схватили её за талию, пальцы впились в плоть выше бедер, оставляя белые отпечатки, которые быстро розовели. Он смотрел на её грудь, на лицо, но взгляд его был сквозь нее. — Да… вот так… Шлюха… — он шипел, его бедра начали мощно подниматься навстречу, вгоняя в нее себя с силой, заставляя её вскрикнуть. — Ты… единственная, кто не разочаровывает меня, Катара. Катара использовала момент. Она наклонилась к нему, её губы почти коснулись его уха, дыхание согрело кожу. Движения бедер не прекращались, стали чуть медленнее, чувственнее. —Аанг… мне тоже нужна твоя помощь. Он не открыл глаз. Его пальцы впились в её плоть сильнее. — Деньги? — Не совсем… — она застонала, на этот раз искренне — его толчки становились почти болезненными. — Он крупно попал… И теперь торчит деньги Зуко. Сумма… огромная, а срок — конец недели.… Ты же знаешь всех, может и его тоже? Или кого-то, кто может… поговорить с ним? Дать ещё времени. Аанг резко открыл глаза. Его серые глаза сверкнули холодным, хищным огнем. — Зуко? — он усмехнулся, и это звучало зловеще. — Весь город знает этого дьявола. Даже для моего папаши он та ещё опухоль на заднице. Он покупает полицию, судей, политиков. Его щупальца везде. Его пальцы впились в её ягодицы так, что она ахнула от боли. — Но… — он приподнял бедра, вгоняя в нее себя до предела, заставляя её выгнуться и застонать. — …у меня есть рычаги. Один человек… он тут бывает. Работает на Зуко. И имеет к нему доступ. Может передать слово. Если… — он резко дернул бедрами, — …его хорошо обслужить. Надежда, крошечная и ядовитая, кольнула Катару сквозь кайф и боль. —Кто? Как его найти? Аанг застонал громче, его тело напряглось, он был близок. — Его зовут Чан. Молодой качок. Ходит в черном, любит кожаные куртки. Трахает все, что шевелится, без разбора. Два часа назад видел его у барной стойки. Он резко кончил, сдавленно рыча, впиваясь пальцами в неё так, что она почувствовала, как лопаются капилляры. Потом оттолкнул ее от себя. Она сползла с него на колени на ковер, чувствуя, как его сперма в презервативе давит на стенки влагалища. Аанг тяжело дышал, достал шелковый платок, вытер лоб. Потом потянулся не к кошельку, а… к стопке книг на столике. Выбрал одну — тонкую, в мягкой темно-синей обложке. — «Искусство переговоров в экстремальных условиях». Возьми. Может пригодится. Он бросил книжку ей на колени. Потом уже достал деньги. Существенно меньше, чем обычно. — Вот. И… будь осторожна с Чаном. Снаружи он приятнее, чем внутри. Катара взяла деньги и пособие. Она сунула всё в свою маленькую сумочку. — Спасибо, Аанг. Шоу сегодня не будет, я пошла. Она встала, поправила платье, чувствуя, как сперма вытекает из неё. Чана было легко найти. Он сидел в лаунж зоне, откинувшись на низких кожаных пуфах, как хищник на отдыхе. Молодой, высокий, с крепкой, рельефной фигурой, которую не скрывала обтягивающая черная футболка и кожаная куртка, наброшенная на плечи. Мускулы играли под тканью при каждом движении. Лицо с правильными, почти красивыми чертами — острый подбородок, прямой нос и холод в темно-карих глазах. Волосы короткие, черные, стильно уложенные. Он курил кальян, пуская густые кольца дыма, его взгляд лениво скользил по девушкам на сцене. Рядом не было видно охраны, но Катара чувствовала, что он здесь не один. Он красивый. Мелькнула неожиданная мысль у Катары, когда она рассматривала его издалека. Она почувствовала странное тепло внизу живота, легкое возбуждение, вопреки воле и усталости. Кокаин играл свою роль, обостряя все чувства, включая похоть. Она подошла к бару, к Шу. Тот ухмыльнулся, увидев её. — Мне нужно кое-что. Сильное. Чтобы не вырубило, но держало эффект час и без отходняка. Шу потер лысину, усыпанную татуировками пауков. — Для кого, кисонька? Его взгляд скользнул в сторону. — Не твое дело. Что есть? Он налил себе стопку текилы, выпил залпом. Его глаза стали узкими, хищными. — А чем платишь? Катара вздохнула. Она взяла его жилистую руку с грязными ногтями и сунула себе под платье, прямо между ног. Шу засмеялся, низко, похабно. Его пальцы полезли под ткань, грубо нащупали влагалище и впились внутрь. Он двигал ими, имитируя половой акт, его дыхание участилось. Потом вынул их, покрытые её смазкой, и медленно, с наслаждением облизал, смакуя. — Ну что ж, для тебя только первосортный товар. Он сунул руку под стойку, достал маленький, туго набитый пакетик с желтовато-белым кристаллическим порошком. —«Лед». Четверть пакетика и он будет твоим послушным щенком. Он подмигнул. — Удачи. Катара схватила пакетик, чувствуя, как горит лицо от унижения. Она подошла к Чану, включив всё свое обаяние. Улыбка, взгляд исподлобья — томный и вызывающий. Она присела рядом с ним на пуф, так, что её бедро коснулось его ноги. Запах его дорогого одеколона смешался с запахом кальянного дыма. — Привет, крепыш. Устал смотреть? — её голос был бархатом. — Может, хочешь интерактива? Чан медленно повернул голову. Его карие глаза, холодные и оценивающие, скользнули по её лицу, груди, бедрам. Уголок его губ тронула едва заметная усмешка. — А что ты умеешь, красотка? Кроме как трясти задницей на палке? — Я умею делать мужчин счастливыми, —она наклонилась ближе, её губы коснулись его уха. Она почувствовала его тепло, силу, исходящую от него. То странное возбуждение внутри нее усилилось. — Пойдем со мной? Я покажу тебе… Она провела кончиком пальца по его мускулистому предплечью. Чан задержал её взгляд. В его глазах мелькнул азарт. Он потушил кальян, встал. Ростом он был намного выше её, мощный, как скала. — Ладно, удиви меня. Он положил тяжелую руку ей на поясницу, ведя к вип-ложе. Его прикосновение было властным, обжигающим. Катара почувствовала, как влага выступила между ног. Ненавижу себя за это. Ложа была уютной, с приглушенным светом и мягким диваном. Чан сразу взял инициативу. Он прижал её к стене, его тело — твердое, горячее — придавило её. Его рот нашел её губы — жестко, требовательно, без нежностей. Его язык проник внутрь, властный, исследующий. Одна рука сжимала её грудь через ткань платья, большой палец натирал сосок, заставляя его твердеть. Другая рука задрала платье, сжала ягодицу. Катара ответила на поцелуй, притворяясь страстной, её руки скользнули под его футболку, ощущая рельефный пресс, горячую кожу. Возбуждение было реальным, подогретым кокаином и его грубой силой. Он сдернул с нее платье, швырнул её на диван, раздвинул ей ноги. Его член был огромным. Такое Катара видела редко. И всегда это было больно. Он не стал тратить время на прелюдии. Он вогнал его в нее одним резким, болезненным толчком. Катара вскрикнула от неожиданности. Он начал долбить её, как молот, в разных позах — сверху, потом заставил встать на четвереньки, потом снова сверху. Его живот бил её по лобку, его потное тело прилипало к ней. Он хрипел ей в ухо: «Хорошая шлюха!» Катара стиснула зубы. Кокаин помогал терпеть, но боль была невыносимой. Его член, казалось, разрывает её изнутри. Она стонала, притворялась, что ей хорошо. Через десять минут его движения стали менее резкими, более размашистыми. Потом он просто рухнул на нее, тяжелый и мокрый. Его глаза были остекленевшими, но открытыми. — Неплохо, для шлюхи, — прошептал он, отрываясь от её губ, его дыхание горячим облаком касалось её шеи. Он укусил мочку уха. — Мне ждать продолжения? Катара, притворяясь игривой, выскользнула из-под него. — Терпение, тигр. Давай выпьем? Она подошла к мини-бару, нашла бутылку дорогого джина «Tanqueray, No. Ten», налила два бокала. Спиной к нему, она незаметно высыпала в его бокал щепотку желтоватого порошка из пакетика, который быстро растворился в прозрачной жидкости. Она села рядом ? протянула бокал ему. — За знакомство? Чан взял бокал, его взгляд был прищуренным, подозрительным. Но он выпил залпом, не моргнув. — Где такие сексуальные парни обитают? У нас в клубе таких мало… Чан ухмыльнулся тупо. — Я работаю там, куда таким шлюхам, как ты, вход запрещен. — Ты работаешь на Зуко? — рискнула Катара, затаив дыхание. Чан замер. Его стеклянные глаза на мгновение прояснились, стали настороженными. — Откуда грязная сучка знает это имя? — Трубно не знать имя того, о ком говорит весь город. Ты такой же важный, как он? — она попыталась заигрывать, но страх пробивался в голосе. Чан фыркнул, плюнул на пол рядом с ней. — Важный? Тебе лучше не знать, чем я занимаюсь в свободное от потрахушек время, сучка. Но да… я работаю на Босса. А тебе-то что? Хочешь трахнуться с ним? — он засмеялся грубо. — Ты не в его вкусе, малыш. Слишком грязная, а он таких не любит. Катара почувствовала, как кровь отливает от лица, но она не сдавалась. Это был, возможно, её последний шанс. — Мне нужно с ним поговорить. По важному делу. Может… ты передашь ему? Я заплачу. Она сунула руку в сумку, достала часть денег. Чан посмотрел на деньги, потом на нее. Его лицо исказилось презрением. — Поговорить с Боссом? Ты, шлюха, совсем ебанутая? — он с трудом приподнялся на локте. — Думаешь, ему есть дело до расходного материала? Отчаяние охватило Катару. — Пожалуйста… Это вопрос жизни и смерти… Чан усмехнулся. Злобно. — Отсоси мне. И я… может, подумаю над твоим предложением. Катара потупила взгляд. Кажется, из-за кокса её мозг стал соображать медленнее. Чан вопросительно изогнул бровь. — Ну? Катара подошла, опустилась перед ним на колени на ковер. Её руки потянулись к его ширинке. — Сейчас покажу… Она расстегнула его брюки, освободила его член. Он был впечатляющим — длинным, очень толстым, с крупной головкой и мощными венами. Полуэрегированный, он уже выглядел угрожающе. Она взяла его в руку, почувствовав, как он тут же налился кровью, стал твердым, как сталь, и тяжелым. Боже, он огромный. Она наклонилась, обвела кончик языком, чувствуя солоноватый предэякулят. Потом взяла его в рот. Глубоко. Но даже на половину длины — он уже упирался в горло, вызывая рвотный рефлекс. Она закашлялась, слезы выступили на глазах. Чан застонал, его пальцы впились в ее волосы. — Да… вот так, сучка! Не останавливайся! Она пыталась, двигая головой, работая языком, но его размер был пыткой. Слюна стекала по его стволу, смешиваясь с её слезами. Она чувствовала, как «лед» начинает действовать — его дыхание участилось, зрачки расширились ещё больше, тело подрагивало мелкой дрожью. Но он не слабел. Наоборот. Он начал грубо двигать её головой, загоняя свой огромный член глубже в горло. Она давилась, задыхалась, слезы текли по лицу. Его стон превратился в рык. Он кончил мощными толчками, заполняя её рот и горло густой, горькой спермой. Она едва не вырвало, она глотала с усилием, чувствуя, как сперма обжигает пищевод. Он вытащил член, похлопал её по щеке липкой головкой. — Неплохо. На четверку. Он тяжело поднялся, поправил брюки. Потом достал пачку денег, швырнул её ей в лицо. Купюры рассыпались по полу. — Заработала. А насчет Босса… — он наклонился, его лицо было близко, глаза блестели наркотическим блеском и злобой. — …неужели ты правда думаешь, что Зуко станет с тобой разговаривать? Он засмеялся, резко, неприятно. — Знай своё место, шлюха. Иначе придётся не влажно. Он плюнул ей прямо в лицо. Густая слюна смешалась со слезами, спермой и позором на её щеке. Он развернулся и вышел, тяжело дыша, его мощная спина скрылась за дверью. Катара осталась сидеть на полу среди разбросанных денег, в луже своей смазки и его спермы, с плевком на лице. Подавленная, разбитая и униженная. Последняя надежда умерла. И только химическая эйфория кокаина ещё держала её на плаву. Конец смены. Гримерка гудела, как растревоженный улей. Девушки, смывая макияж, грязь и следы чужих рук, пили дешевое шампанское и водку в пластиковых стаканчиках. Курили косяки, делились остатками кокса на грязных зеркалах. Катара и Мэй допивали бутылку «Jose Cuervo», закусывая лимоном. Боль притупилась. Осталась только ватная пустота и металлический привкус текилы на языке. Тай Ли сидела рядом, потягивая ярко-розовый «Мохито» без рома. Она казалась спокойнее, но тени под глазами были синими, как синяки. Одна из девушек, Суюки, рыжая, с пирсингом в носу и густым слоем тату на руках, спросила, затягиваясь самокруткой с травкой: — Тай Ли, так а сколько тебе? Тай Ли покраснела, опустила глаза. Почти восемнадцать. Когда меня брали… шеф велел говорить, что мне шестнадцать, сказал, что это для «ценителей молоденьких»». В гримерке повисло тяжелое молчание. — Педофилы, блядь, — прошипела Суюки. — Ублюдки конченые. У меня в 16 первый аборт был от какого-то уебана в мерседесе. Не знала даже имени. — Ты хотя бы не бесплодная, — мрачно добавила Мэй, наливая себе еще текилы. — Спасибо нашим дорогим гостям с их букетами и нашим таблеткам-убийцам детей. Она посмотрела на Катару, которая молча допила свой стакан. Её собственная бесплодность, купленная годами «Регулона», казалась теперь не проклятием, а сомнительным благословением. Вдруг дверь гримерки с грохотом распахнулась. В дверях стояла Азула. Её безупречный макияж превратился в кроваво-черные потеки. Губа разбита и опухшая. Левый глаз заплыл и закрылся. На шее — четкие багровые отпечатки пальцев, а на руках, на открытых участках кожи под порванной шелковой блузкой — длинные, кровавые полосы от пряжки ремня. Её безупречные ноги в рваных чулках дрожали. Она стояла, держась за косяк, её золотые глаза, всегда полные презрения, сейчас были пустыми, затравленными, полными слез, которые она не могла сдержать. — Что случилось?! — вскрикнула Мэй, первой спрыгнув со стула. Азула покачала головой, пошатнулась и вышла в коридор. Катара инстинктивно последовала за ней. Азула вышла на крошечный служебный балкон — бетонную клетку с ржавой решеткой, заваленную окурками и пустыми бутылками. Ночной воздух был холодным и грязным. Азула прислонилась к решетке, достала из кармана помятый косяк и зажгла его. Руки кё тряслись. Она протянула косяк Катаре. Та молча затянулась. Дым был горьким. — Озай… продавал меня с детства, — начала Азула тихо, глядя в ночное небо. Голос был хриплым, срывающимся. — Сначала… я просто садилась на колени к его «партнерам». Они трогали… трогали меня везде. Потом… заходили в мою комнату. Я была ключом к его власти. К его деньгам. Его единственная дочь... Она затянулась так, что закашлялась, слезы потекли по разбитому лицу. — Джет… я была у него… он один из его любимчиков. Они заключил с ним новую сделку. Отец предложил ему не девочек на час, а рабынь для сверхбогатых ублюдков. На их яхты… виллы… закрытые клубы… оргии, групповухи. Всё, что придет в их больные головы. И Озай будет получать за это огромный процент. А я… — её голос сорвался на шепот. — …я должна буду искать для него девчонок. Быть его… сутенершей. Она снова разрыдалась, сползла по решетке на бетонный пол балкона. Катара стояла рядом. Волна отчаяния и странной солидарности накрыла её. Она хотела обнять Азулу — жестокую, сломанную девушку, которая была и её мучительницей. Но вместо этого она лишь осторожно опустилась рядом, положила руку Азуле на плечо. Та вздрогнула, но не оттолкнула. — Мы выживем, Азула, — прошептала Катара, сама не веря своим словам. — Все лучше, чем ничего. Азула ничего не ответила. Она просто сидела, плакала и курила, смотря сквозь решетку на город, который был их тюрьмой. Катара доплелась до своей квартиры на рассвете. Серый свет лизал грязные окна. Она скинула одежду, упала на кровать, не в силах даже дойти до ванной. Тело ныло каждой мышцей, каждой клеткой — от грубого секса, от унизительного минета, от её поганой жизни. Сознание проваливалось в черную бездонную яму. Её разбудил настойчивый, пронзительный трель. Телефон. Она нащупала его на полу, уронила, снова нащупала. Экран горел — незнакомый номер. Она нажала ответить и поднесла телефон к уху. Голос был холодным, металлическим, как скальпель: — Мисс Катара? Говорит доктор Широ, реанимация больницы «Святой Джанг Ху». Ваш отец… Его состояние резко ухудшилось ночью. Отек легких на фоне декомпенсации сердечной недостаточности и почечной дисфункции. Мы проводим интенсивную терапию, но… вам следует приехать. Немедленно. Прогноз… крайне неблагоприятный. Мир перестал существовать. Звуки пропали. Остался только этот голос, повторяющийся в голове как заевшая пластинка. Катара сидела на краю кровати, голая, глядя на треснутый экран телефона. В нем отражалось её лицо – изможденное, бледное, с синяками под глазами, с пустотой во взгляде, глубже любой пропасти. Потом… ярость. Дикая, всесокрушающая ярость. На себя. На Сокку. На судьбу. На этот чертов мир. Она швырнула телефон об стену изо всех сил. Пластик треснул, экран разлетелся вдребезги с хрустальным звоном, осколки разлетелись по полу. Но дисплей тускло горел, на нем все ещё светился номер больницы. Катара вскочила. Не думая, она побежала в ванную. Она рылась в аптечке, сметая всё на пол, пока руки не нашли старый, полупустой блистер с фенозепамом. Сильнейшим транквилизатором. Она выковыряла все таблетки — восемь штук, белых, маленьких — и затолкала их себе в рот. Потом села на холодный кафель ванной, прислонилась спиной к бортику, смотря на осколки разбитого телефона в дверном проеме. На его тускло горящий, раздробленный экран. В ушах звенело. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из груди. Тело начало неметь, тяжелеть. Мысли расплывались, как акварель. Катара закрыла глаза. Темнота накрыла её, теплая, густая, ватная, как мантия забвения. Она сидела на полу разбитой ванной в разбитой квартире своей разбитой жизни. И ждала, когда химическая тьма поглотит все. Хотя бы до следующего звонка. Или навсегда. Сознание вернулось меньше чем через три часа, медленно, как отлив, обнажающий липкое, ядовитое дно. Сначала — свинцовая тяжесть в веках. Потом — гул в ушах, нарастающий до оглушительного рева, в котором сливались вой уличной сирены за окном и бешеный стук собственного сердца, пытавшегося выбиться из грудной клетки. Катара лежала на холодном кафеле, голую спину обжимал бортик ванны. Голова раскалывалась на части, язык прилип к нёбу, словно обмотанный ватой. Во рту стоял мерзкий, горько-химический привкус фенозепама, смешанный с желчью. Её стошнило —лужица засохшей рвоты с кусочками непереваренной таблетки присыхала к полу рядом с коленом. Она попыталась пошевелить рукой, но мышцы ответили мучительной судорогой. Весь организм был вывернут наизнанку: сухость, тремор, тошнота, сдавливающая боль в висках, полная дезориентация. Взгляд упал на разбитый телефон. Экран, покрытый паутиной трещин, тускло светился. Папа. Она вцепилась пальцами в холодный кафель, пытаясь подняться. Ноги не слушались, с трудом доползая до раковины, она включила ледяную воду и сунула лицо под струю. Холод обжег, но прояснил сознание на грань. Она набрала полный рот воды, прополоскала, выплюнув остатки горечи. Одевалась она уже на автомате: старые рваные джинсы, мятая футболка, растянутая зипка с капюшоном, кеды. Сумочка — легкая, почти пустая, ведь последние деньги ушли Сокке. Она подняла разбитый телефона и вышла на улицу. Серое, низкое небо давило, воздух был спертым, пахло выхлопами и гнилью. Она поймала такси. Больница «Святой Джанг Ху» встретила запахом хлорки и лекарств. Реанимация. Холодный, стерильный свет, тихий гул аппаратуры, шелест шагов медсестер в бесшумной обуви. Доктор Широ, невысокий, усталый мужчина в белом халате, с лицом, изрезанным морщинами, ждал её у поста медсестер. Его взгляд, профессионально-отстраненный, скользнул по её виду, но не задержался. — Мисс Катара. Ваш отец… — он повел её в сторону, подальше от чужих ушей. Голос тихий, но каждое слово било по натянутым нервам. — Состояние критическое. Отек легких мы купировали, но почечная недостаточность прогрессирует. Сердце работает на пределе. Ему срочно нужен гемодиализ. И препараты нового поколения, поддерживающие сердечную функцию и фильтрацию почек. Без них… — он развел руками. — Шансы минимальны. Прогноз крайне неблагоприятный в любом случае, но без терапии ему осталось меньше месяца. Катара сглотнула ком, вставший в горле. Мир поплыл, но она успела ухватиться за холодный металл стойки. — Какие препараты? Доктор Широ достал из кармана халата листок. — Вот список и стоимость курса на месяц… — он назвал цифру. Сумма, за которую в «Империи Огня» можно было купить день с самой дорогой девушкой и пять килограмм кокаина. Или несколько жизней в их квартале. — Плюс оплата за срочный гемодиализ вне очереди. Это ещё… — он добавил другую, чуть меньшую, но все равно астрономическую цифру. — Вам нужно срочно найти средства. У нас много пациентов. — Я найду, — выдавила Катара, сжимая листок в кулаке так, что бумага порвалась. Голос был хриплым, но твердым. — Сделайте всё, что можно. Пожалуйста. Я принесу деньги. Доктор кивнул. — Мы делаем все возможное. Но время против нас. Он развернулся и пошел к палате, откуда доносилось прерывистое, хриплое шипение кислородного аппарата. Катара стояла, глядя ему вслед. Отчаяние сжимало горло ледяным обручем. Она вышла из больницы на улицу, слепящий серый свет ударил в глаза. Достала из сумки телефон, попыталась набрать на разбитом экране номер, дрожащими пальцами нажимая на кнопки. Экран моргнул и погас окончательно. Ей нужно было найти Сокку, сказать ему про отца. Она нашла таксофон, опустила последние монеты, набрала номер брата. Долгие гудки. Потом — мертвый гул, и механический голос автоответчика: «Абонент временно недоступен…». — Блядь! Сука! Долбоеб! — Катара в ярости ударила кулаком по кабине таксофона. Пластик затрещал. — Когда ты уже сдохнешь, ублюдок! — прошипела она сквозь зубы, чувствуя, как слезы злости и беспомощности жгут глаза. Её крик привлек внимание пары прохожих, которые ускорили шаг. Она вышла из кабины, пошатываясь. Голова кружилась, тошнота подкатывала с новой силой. Нужно собраться. Она увидела вывеску «Кафе «Золотой Лотос». Чистое, теплое окно, запах свежего кофе. Ей нужно было место, чтобы прийти в себя, составить план и подготовиться к экзамену. Мысль об учебе казалась абсурдной на фоне кошмара, но это была её иллюзия выхода. Она зашла внутрь. Тепло, мягкий свет, тихая музыка, запах кофе и ванили. Люди за столиками — студенты с ноутбуками, парочки, деловитые мужчины в костюмах. Никто не смотрел на нее с похотью или презрением. Здесь она была просто ещё одной девушкой в худи. Она нашла столик в углу, заказала самый крепкий черный кофе и маффин. Когда официантка, миловидная девушка с аккуратным хвостиком, принесла заказ и улыбнулась, Катара чуть не расплакалась от этой простой человеческой вежливости. Она достала из сумочки помятые конспекты по гостиничному менеджменту. «Управление доходами», «Кросс-культурные коммуникации в индустрии гостеприимства». Слова расплывались перед глазами. Она пыталась сосредоточиться, но мысли возвращались к отцу, к Сокке, к цифрам в списке доктора Широ. К боли внизу живота. Голова гудела, концентрация была нулевой. Паника начала подниматься по позвоночнику. Нет. Не сейчас. Она судорожно полезла в сумочку. Глубоко на дне, в потайном кармашке, её пальцы нащупали маленький смятый пакетик. Остатки подгона от Шу — амфетамин. Она встала, направилась в туалет. Чистый, пахнущий освежителем. Она заперлась в кабинке, дрожащими руками высыпала немного белого порошка на тыльную сторону ладони, втянула одной ноздрей. Резкий, химический удар в носоглотку, мгновенный привкус батарейки. Через минуту мир преобразился. Тревога отступила, уступив место ледяной, сфокусированной ясности. Мысли выстроились в четкие ряды, а слова в конспектах обрели смысл. Она вернулась за столик, открыла тетрадь. Кофе остыл, но она не замечала. Она читала, делала пометки, схватывала сложные концепции управления ценами и логистикой номерного фонда с пугающей быстротой. Почему я раньше так не делала? Химия работала, и она погрузилась в учебники. Здание университета казалось чужеродным, монументальным и бездушным. Катара шла по коридору к аудитории, чувствуя, как действие амфетамина начинает спадать. На смену ясности пришла нервозность, тремор в руках усилился. Она вошла. За столом сидела профессор Канна — женщина лет пятидесяти, с безупречной строгой прической, в очках в тонкой оправе и дорогом костюме цвета морской волны. Её взгляд, острый и оценивающий, скользнул по Катаре: помятая одежда, синяки под глазами, нервное подергивание руки. В уголке губ профессора мелькнуло что-то похожее на презрение. — Вы последняя, — произнесла Канна холодно. — Начнем сразу с опроса. Вопрос первый: основные принципы управления доходностью в условиях сезонного спада спроса. Катара глубоко вдохнула. Остатки допинга ещё держали её, поэтому она начала говорить, четко, по пунктам, вспоминая конспекты: гибкое ценообразование, пакетные предложения, стимулирование бронирования на длительный срок, работа с корпоративными клиентами. Голос звучал уверенно, почти профессионально. Она видела, как брови профессора Канны слегка поползли вверх от удивления. — Ответ принят, — процедила Канна, делая пометку в ведомости. — Вопрос второй: стратегии преодоления культурных барьеров в коммуникации с гостями из стран Юго-Восточной Азии. И тут её окончательно отпустило. Катара почувствовала, как мысль расплывается. Она замялась. — Эм… Уважение к… иерархии? Избегание прямого отказа… — Она пыталась выудить из памяти хоть что-то, но там был только туман и нарастающая паника. Она запиналась, теряла нить, повторялась. Видела, как взгляд профессора Канны снова становится ледяным. — Достаточно, — резко прервала её Канна. — Первый вопрос вы сдали на отлично. Во втором… плавали. Итоговая оценка — «хорошо». — Она поставила отметку в ведомость. — В следующем семестре советую готовиться ко всем вопросам, а не выборочно. Можете идти. «Хорошо». Это был подарок. Катара едва не рухнула от облегчения. — Спасибо, профессор! До свидания! — выдохнула она и почти выбежала из аудитории, не видя осуждающих взглядов одногруппников. У нее не было времени на передышку, ведь работа ждала. Басы били в грудь, неоновые драконы на стенах мерцали ядовитыми цветами, воздух был густым от дыма, пота и запаха «веселящего газа», который кто-то курил у барной стойки. Катара прошла в раздевалку, где уже во всю кипела жизнь: девушки переодевались, наносили макияж под вой музыки, курили, делились сплетнями на повышенных тонах. — Приветик! — крикнула Мэй, уже почти готовая. На ней был костюм из искусственной красной кожи — мини-юбка, едва прикрывавшая ягодицы, и лифчик с косточками, подчеркивающий грудь. Её лицо было безупречным холстом — матовая основа, скульптурные скулы, алые губы, ровные и длинные стрелки. — Как экзамен, профессорша? Катара кивнула, скидывая уличную одежду. — Пронесло, у меня «хорошо», — она полезла в свой шкафчик за «униформой» — набором из черных стрингов и сетчатого топа с длинными рукавами, который скорее подчеркивал, чем скрывал. — Постоянников сегодня нет? — Ага, не везет, — Мэй пыхнула сигаретой. — Придется отрабатывать в зале. Катара быстро нанесла макияж — плотный тональный крем, чтобы скрыть синяки и бледность, темные тени, удлиняющие тушь, ярко-красная помада. Она вышла в зал. Музыка вдарила с новой силой. Она поднялась на свою сцену к шесту, начиная с медленных, разогревающих движений, чувствуя, как сотни глаз впиваются в её тело. Деньги за вип — это одно. Работа в зале — конвейер унижения. Она крутилась вокруг шеста, изгибалась, закидывала ноги, демонстрируя все, что можно. Деньги летели на сцену, их подбирал помощник, но часть купюр гости засовывали ей прямо в стринги, шлепая по ягодицам, сжимая грудь через сетку топа. — Давай, детка, вестись! Покажи, что у тебя там! — орал какой-то мужик в толпе, брызгая слюной. Катара улыбалась своим дежурным, сладковато-пошлым выражением лица, продолжая танец. Кто-то из толпы швырнул на сцену бумажный стаканчик с пивом. Липкая жидкость облила её ногу. Смех. Она даже не вздрогнула. Рядом, у самого края сцены, Мэй сидела на коленях у здоровенного лысого мужика в майке «Adidas». Его рука была засунута ей под юбку, он что-то яростно делал пальцами между её ног. Лицо Мэй было каменным, только легкая гримаса презрения мелькала на губах. Она поймала взгляд Катары, подмигнула и жестом показала: «Пойдём на перекур, когда этот урод кончит». Катара кивнула. После особенно изматывающего танца Катара спустилась со сцены, направляясь в раздевалку передохнуть. По пути кто-то шлепнул её по заднице так, что аж звонко хлопнуло. Она обернулась, игриво тряхнула бедрами: «Осторожнее, тигр, не сломай игрушку». А затем пошла дальше, чувствуя, как горит её пятая точка. В раздевалке было немного тише. Мэй уже была там, протирая влажной салфеткой внутреннюю сторону бедра. —Бля, мудила, чуть не порвал трусы, — буркнула она. Внезапно к ним подошла Суюки, та самая рыжая с пирсингом. Сегодня её форма состояла из кожаных шорт и топа с вырезом до талии, демонстрирующим татуировки. — Девочки, спасайте! Презики есть? Этот чувак в ложе № 3 — просто конь, рвет их как бумажные. Мэй, не глядя, полезла рукой в чашечку своего бюстье, достала несколько презервативов в ярких упаковках. — На, бери три. — Она бросила их Суюки. — Смотри, чтобы он не порвал тебе задницу. Суюки поймала резинку, ухмыльнулась, — Спасибо, мамочка! – и скрылась за дверью. Мэй закурила, опершись о зеркало. — Бля, как же я заебалась, Кат. Ненавижу это место всем своим сердцем. Я завидую тебе немного, по-доброму завидую. Я ведь тоже была студенткой, приехала в новый город искать возможности, устроилась сюда на подработку просто танцевать. Деньги хорошие, женский коллектив, весело. Тогда мой отец… — её голос на мгновение дрогнул, — …тогда он ещё был уважаемым бизнесменом. А потом, как и все богатые дядьки, проиграл всё до последнего доллара в покер. Ещё и торчал сотню тысяч, за что в окантовке его посадили, а нам с мамой и братом начали угрожать те, кому он был должен… — Мэй сделала глубокую затяжку. — Пришлось идти и обслуживать гостей в вип-залах. Сначала только самых богатые и щедрых. Потом пошло-поехало. Теперь я говорю маме, что работаю менеджером в солидной фирме. Деньги шлю ей на учебу брату. — Она горько усмехнулась. — Забавно, да? Шлюха содержит семью, чтобы семья не узнала, что она шлюха. Катара молчала. История была до боли знакомой. Она хотела что-то сказать, но дверь снова распахнулась. Вошла Тай Ли, бледная, в своем легком наряде — прозрачная юбка и прозрачный топ, сквозь которые было видно розовое кружевное белье. — Катара? Тебя спрашивают в вип-ложе № 6. — Она выглядела испуганной. Катара нахмурилась. — Кто? Я никого не ждала. — Не знаю… Мужик. Сказали — спросить тебя. Выглядит строго. Катара почувствовала тревогу. Она собралась уходить, но Мэй вдруг резко развернула её к себе, притянула за талию и крепко, почти грубо поцеловала в губы. Катара ахнула от неожиданности, но не отстранилась. В поцелуе она почувствовала, как чужой язык проталкивает ей в рот маленькую, твердую таблетку. Мэй отстранилась, смотря ей прямо в глаза. — Экстази. Тебе сейчас нужнее. Она сглотнула таблетку без воды. —Спасибо, Мэй. — Она улыбнулась, и поцелуй, и таблетка внезапно разожгли в ней тлеющие угли. Она чувствовала прилив странной уверенности. Кто бы там ни был, я его обслужу так, что он оставит все свои деньги. Она поправила сетчатый топ, тряхнула волосами и вышла из раздевалки, походкой хищницы, готовой к охоте. Ложа № 6 была затемнена, освещена лишь слабым красным светильником у дивана. На диване полулежал мужчина. Он сидел непринужденно, но в его позе чувствовалась скрытая сила. Лет тридцати, может, чуть больше. Одет просто, но дорого: черная водолазка из тонкого кашемира, подчеркивавшая рельеф мышц груди и плеч, черные джинсы, дорогие ботинки. На лице был шрам. Большой, грубый, багрово-розовый рубец, тянущийся от левого виска к уголку челюсти, делая черты лица жестче и опаснее. Волосы — темные, коротко стриженные и стильно уложенные. Глаза — темные, почти черные, смотрели на нее с холодной, изучающей оценкой. — Ты опоздала, — произнес он. Голос был низким, спокойным, но в нем чувствовалась сталь. Катара замерла на пороге. Её сердце бешено заколотилось. Кто это? Она заставила себя улыбнуться, войти, закрыть дверь, заглушив шум зала. — Прости, задержалась. — Она подошла ближе, стараясь сохранить игривость. — Чего желаешь? Танец? Или… сразу к делу? — Она сделала полуоборот, демонстрируя профиль. Он не ответил сразу. Его взгляд медленно прошелся по её телу: сетчатый топ, стринги, блестки на скулах. Задержался на синяках на шее. — У тебя же есть деньги? — спросила Катара, теряя терпение. Экстази начинал действовать — легкая волна тепла разливалась по телу, тревога притупилась, сменившись нарастающей эйфорией и желанием. Уголок его рта с шрамом дернулся в подобии улыбки. — За это не переживай. Давай уже, не тяни. Покажи, что можешь. Катара насторожилась. Так обычно вели себя самые неприятные клиенты — те, кто не знал, чего хочет, а потом вымещал свои извращенные фантазии. Она начала танцевать. Медленно, чувственно, подходя ближе, скользя руками по своему телу, закидывая ногу на спинку дивана рядом с ним. Он следил за её движениями, но в его глазах не было привычного огня желания. Соблазни его. Она опустилась на колени перед ним, между его ног, положила руки ему на бедра. — Хочешь снять напряжение? — прошептала она хрипло, заглядывая ему в глаза, её губы были в сантиметре от его. Её рука потянулась к ширинке его джинсов. И тут он действовал молниеносно. Его рука схватила её запястье, не грубо, но с такой силой, что движение остановилось. Другая рука обхватила её за задницу, сжав ягодицу через тонкую ткань стрингов. Катара ахнула, больше от неожиданности. Она попыталась застонать, сделать вид возбуждения, прижаться к нему. Но его лицо было близко, его дыхание коснулось ее шеи. — Теперь я вижу, что ты на все пойдешь, чтобы помочь своему брату, — прошептал он. Голос был тихим, но каждое слово било, как молот. — Готова сразу сесть на колени или встать на них. Катара отпрянула, как от удара током. Эйфория экстази сменилась ледяным ужасом. Она попыталась прикрыться руками, инстинктивно. — Ты?.. — выдохнула она, узнавая его по описаниям, по этому шраму, по этой ауре абсолютной власти. Он усмехнулся, видя её страх. — В живую даже интереснее. У вас классная семья, знаешь? — Его тон был ядовито-вежливым. — Братец — законченный наркоман и вор. А сестра — проститутка, готовая трахаться с кем угодно за наличку. Катара сжала кулаки. Страх боролся с яростью. — Что тебе нужно? Если ты за долгом Сокки… — Долг? — Зуко махнул рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Твой братик не просто должен. Этот ублюдок кинул моего клиента. Решили подсунуть левый мефедрон под моей маркой вместе со своим дружком, — Зуко усмехнулся коротко, беззвучно. — Его, кстати, уже частями раскидывают по помойкам города. Катара почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Зачем ты здесь? —прошептала она. — Предложение, — сказал Зуко просто. Он откинулся на спинку дивана, сложив руки на груди. — Ты будешь работать на меня, будешь моими глазами и ушами здесь, в «Империи» и в других подобных заведениях. Узнавать о планах моих конкурентов. Об их сделках. О слабых местах. Всё, что может быть полезно. — Как? — вырвалось у Катары. Зуко посмотрел на нее с искренним удивлением. — Ты шлюха, детка. Дай им в рот, раздвинь ноги, и слушай, что они болтают после оргазма или под кайфом. Мужики любят хвастаться. Особенно перед тем, кто их только что удовлетворил. — Его взгляд стал жестким. Катара стояла, переваривая его слова. — Что я получу? — Во-первых, я спишу долг твоего брата-неудачника. Во-вторых, — он назвал сумму в месяц и цифра эта была огромной. За нее можно было оплачивать самое дорогое лечение отцу, положить Сокку в лучший реабилитационный центр, учиться, не думая о деньгах. Катара смотрела на него. Экстази окрашивал реальность в яркие цвета, притуплял страх, усиливал ощущение возможности. Эта сделка могла стать решением, она помогла бы ей выбраться со дна. — Когда? —спросила она, голос дрожал, но в нем была решимость. Зуко усмехнулся, а затем встал. Ростом он был лишь немного выше её, но казался гигантом. — Информацию ты будешь передавать через моего человека. Вы с ним уже знакомы. Катара почувствовала ледяной ком в животе. Она вопросительно посмотрела на него. — Чан. — Зуко произнес имя, и Катара невольно вспомнила огромный член, грубые толчки, плевок в лицо и странное, неконтролируемое возбуждение от его жестокости. — Он будет следить за тобой, охранять и проверять твою лояльность. — Он направился к двери. — Даю тебе время на размышление. — Он уже стоял в дверях, не смотря на неё он произнёс: «Не затягивай, твоему отцу нужны лекарства». Он вышел, оставив её одну в красноватом полумраке ложи, с головой, гудевшей от экстази. Она вышла в раздевалку на крыльях химической эйфории. Но атмосфера там была гнетущей. Девушки столпились вокруг Мэй, которая сидела бледная, сжимая в руке мобильник. Лицо её было искажено гневом. — …ничего не отвечает! — говорила Мэй, голос срывался. — Уже второй день! Последний раз писала вчера утром: «Все ок, еду, место шикарное». И все! Ни звонков, ни сообщений! Дурочка! Она даже не читала контракт, который этот гандон ей подсунул. Просто подписала и всё. — О чем контракт? — спросила Катара, подходя ближе. — Никто не знает! — вскрикнула Суюки. — Это Менг, новенькая, которую взяли вместе с Тай Ли. Джет устроил её на неделю какому-то жирному козлу. Сказал, что она поедет с ним на «деловую встречу», просто сопровождать. А теперь… — Суюки махнула рукой. – Где она? Что в том контракте было? — Блядь! — выругалась Мэй, швырнув телефон на пол. Он отскочил, но не разбился. — Они продают нас как скот! И мы подписываем это своими руками, потому что нам нужны деньги! Катара стояла, слушая. Эйфория экстази резко пошла на спад, сменившись новой волной леденящего ужаса. Предложение Зуко казалось теперь не просто грязной сделкой, а единственным выходом. Но цена могла быть и её жизнью. Как у Менг. Она посмотрела на лица подруг — испуганные, злые, безнадежные. Она достала из тумбочки пакетик с остатками кокаина. Нужно забыться. Хотя бы на час. Она направилась в туалет. Путь к спасению лежал через самое дно. И она была готова нырнуть туда снова.
