Консонирующий интервал

Дзынь-щелк-щелк-щелк… Маятник метронома четко, размеренно, качался из стороны в сторону. Походил на время: все так же неумолимо двигается вперед. Только намного медленнее секундной стрелки. Поэтому, если время бежало слишком быстро, то метроном вышагивал старательно, растягивая каждое мгновение. Представьте себе швейцара, который только-только начинает готовится к этому делу: вот он старательно выстраивает все тело, как по струнке, - дзынь! - потом медленно поднимает ногу - щелк - оттягивает носок - щелк - опускает ее - щелк - и все сначала. Да, утро началось не с кофе. Пришлось приехать в академию к открытию, чтобы успеть перехватить класс. Конечно, можно было бы и в коридоре поиграть, но тогда особого смысла в том, что я приперся в такую рань, не было. В общем, тяжела и неказиста. Еще и улица встретила меня без улыбки. Мерзкий дождик своими холодными каплями так и норовил забраться под куртку или шарф, а ветер пронизывал до самых костей. Короче, не люблю я эту английскую осень, про которую все так говорят. Какие живописные пейзажи? Какая романтика? И все же я добрался. Серые, длинные коридоры, угрюмая вахтерша. Класс, пропитанный пылью, а в центре всего этого великолепия одинокая лампочка, которая мигала примерно раз в четыре минуты. Да, красивый фасад не всегда скрывает под собой такую же красивую начинку. Начал я неплохо, даже хорошо. Но это длилось, к сожалению, недолго: пальцы начали заплетаться, скользить, но не попадать. Именно поэтому в итоге я около часа тянул пассажи противным, отвратительным штрихом, в медленном, тягучем темпе. Наверное, когда попаду в ад, именно этим и буду заниматься всю оставшуюся вечность. Вечность… Дзынь-щелк-щелк-щелк… За окном все еще стоял туман. Густой, можно сказать даже безнадежный. Как будто он никогда и не рассеется, не кончится, точно так же как и не перестанет шагать маятник, бежать стрелка. Густой, но все же что-то проглядывалось. Например, теплый свет фонарей, темные размытые силуэты пешеходов. Кто-то, кто намного сильнее меня, не позволил заглянуть глубже. Тем не менее от этого не было грустно. Полный загадок, туман чарует своей тайной, своей неприступностью и недосягаемостью. А вот дурацкий пассаж такими свойствами не обладал. Он все так же не получался. Если с оркестровой программой, ноты которой раздали буквально со дня на день, было все просто (читалось с листа, ничего примечательного, чтобы долго сидеть с ней), то вот с сольной… не знаю. Шеф сказал бы, что перехалтурил. Но, кажется, все-таки неправильно рассчитал силы. Да, я из тех упрямых придурков, которые сами корректируют программу. Поэтому, сверх обязательного выпускного набора, я корячился с прекрасными, потрясающими, но жутко забористыми фантазиями «Кармен». Конечно, изначально, они вообще не для моего инструмента. Скрипичные произведения в целом тяжело перекладываются на инструменты других групп: слишком разная механика игры. Но эти фантазии… пожалуй, одно из немногих произведений, которое стоит затраченных усилий. И нервов. Да господи, эти тройные стаккато даже автор переложения не слишком тянет! Устал. Стоило взять паузу, ибо переиграть руки или губы в самом начале сезона — хуже смертного приговора. Да и голова уже начинала гудеть от нескончаемых ударов метронома. Через минут пять я уже шел по пустынному коридору, в умиротворенном одиночестве. Хотя, такое состояние, наверное, какие-то более возвышенные личности называют иначе. Единение, например. Единение с сиянием своего внутреннего «я». Ну и бред. А вот людей и вправду не было. Оно и немудрено: первая пара начиналась позже, да и не в этом корпусе. – Чтобы начало получаться, стоит играть пунктиром. И, желательно, не подражать параллельно с этим сирене. – с этими словами меня резко развернули за плечи в противоположном направлении. Как думаете, я испугался? У вас есть три попытки, чтобы ответить правильно. Ну конечно же да. Чуть богу душу не отдал в тот момент, вот честно. На минуту я усомнился в собственной адекватности: не заметил самого человека. Просто не увидел даже кусочка тени. Обернулся. Вглубь коридора удалялась знакомая длинная фигура. Так и не выразив своего возмущения вслух (оно и к лучшему, ничего связного, а уж тем более цензурного, точно из себя не выдавил бы), продолжил стоять на месте, глотая ртом воздух. «Черт, да откуда только выполз?!» – бегущей строкой выдавало мое сознание. И вроде же ясно, откуда: любой класс в это время можно было взять без всяких препятствий. Но как я мог не обратить внимания на звук шагов, например? После того случая в администрации мне было еще долгое время стыдно. Даже погано. Понимаете, я ненавижу выглядеть дураком. С другой стороны, а кто любит так выглядеть? В общем, в тот момент я был фактически идиотом, что тоже мало приятно, а потому всячески избегал Шерлока. Но вот неудача: после того инцидента, я сразу же начал повсюду его замечать. Представьте себе, до этого ни разу его не видел, учились практически восемь лет в одном здании и никогда не сталкивались. А тут пожалуйста: как только у нас произошел один-единственный максимально неудачный диалог, так сразу вся академия взяла за центр своей вселенной неподражаемого мистера Холмса. Без шуток, он был везде. На общих парах черные, как смоль, свиду непослушные кудри постоянно оказывались аккурат рядом ниже меня. В коридорах я часто начал замечать на себе взгляд холодных, голубо-серых глаз. Черт, даже в разговорах со случайными собеседниками то и дело мелькало это имя. Правда почему-то в каких-то странных контекстах. Как выяснилось позже, большинство из сказанного правдой не являлось. «Вы слышали, что Шерлок будет играть на конкурсе Чайковского в Москве?» - или: «Вы знали, что этот Холмс поступил сюда прямиком из психиатрии?» Вернулся. Понял, что уже достаточно предпринял попыток проветриться и расслабиться. Хватит с меня. «Черт, вот засранец, получилось!» – прошипел я, поиграв по совету великого и ужасного. *** День тянулся нещадно медленно. Соблазн свалить с последней пары был велик, но я стойко держался и боролся с искушением. Хотя, по сути… – Если ты смоешься без меня, деревяшка несчастная, я лично тебя удушу, – с улыбкой маньяка прошипела Мэри. Ну, да, в общем, вы поняли. Пришлось повиноваться. Мы сидели в репетиционном. Уж не знаю, почему именно моей и Мэриной группам так везло, но из года в год расписание становилось все страннее и страннее. Перерывы между парами росли, а рабочая неделя все растягивалась и растягивалась. Как будто мы к четвертому курсу должны были поселиться в академии. Собственно, именно поэтому зал был почти пустым. Однако присутствующие, хоть и немногочисленные, пытались создать видимость мало-мальской работы: кто-то из ударников лениво бил в пэт, я не то дремал, не то пытался учить домашку по истории. Морстен же развалилась на стульях и, примостившись в районе моего бедра, задумчиво глядела в потолок. Один из редких моментов, когда она молчала. И вот стоило задуматься же, да? Посудите сами: человек, который большую часть своей жизни не затыкается, резко словил долгую, затяжную паузу. Это же не может не насторожить, ведь так? – Так, ладно. В каком конкретно районе Лондона родился человек в погонах? – в ответ раздался лишь тихий смешок. – Мэри, ну правда, что с тобой? Мэри мерно втягивала носом воздух. Кажется, болтовня со мной в ее тяжелый мыслительный процесс не входила. Но ничто не вечно: солнце заходит, листья опадают, а льды оттаивают. Оттаяла и Мэри. – Просто я все никак не могу понять. Почему… – О, наша сладкая парочка уже тут как тут! Ну здравствуйте, мои милые воробьишки! «Да чтоб тебя валторнисты во все щели драли, петрушка!» – подумал я. Постарался улыбнуться в знак приветствия. Получился оскал, но на это внимания никто не обратил, ведь была картина в разы интереснее. Просто поверьте мне на слова: Мэри так выразительно закатила глаза, а затем настолько драматично переместилась в более вертикальное положение, что можно было бы снять целый короткометражный фильм, который точно получил бы Оскар сразу в нескольких номинациях. Актерская игра прежде всего, естественно. Время познакомить вас с еще одним персонажем. Может показаться не таким уж важным, но, уверяю, не стоит сразу списывать со счетов. Итак, торжественно вам представляю: мой шеф, руководитель ансамбля и просто специфичный товарищ. Мистер Герц имел, как он говорил, русские корни. На деле же его семья обладала чуть более интересной, но в тоже время банальной и распространенной историей. То ли его прадед, то ли еще кто-то и вправду имели связь с Россией. Однако по каким-то обстоятельствам, возможно политическим, ассимилировались и уехали. Не знаю, связано ли с нацией или чем-то другим, но вся династия Герцев состояла из музыкантов как по женской, так и по мужской линиям. Как-то раз я даже попал на урок к его двоюродному брату, но это уже совсем другая история. Почему же он петрушка? Ну, с его странным стилем общения и необъятной любовью к творчеству Стравинского придумать что-то другое было бы очень даже сложно. Однако не подумайте, что мы таким образом издевались над ним. Со всеми своими закидонами Мистер Герц был гениальнейшим музыкантом, чувствовавшим музыку совершенно по-другому. Он не то чтобы проживал произведения, нет. Герц вживлял музыку в себя, делал чем-то жизненно важным, а потом жертвовал ею на сцене, что воспринималось исключительно как героический подвиг. Наверное, только за это его уже можно было по-настоящему уважать. Под странные каламбуры Герца и мерное возмущенное сопение Мэри репетиционный зал потихоньку наполнялся студентами. Сонными, скучающими. Один только ударник пришел радостный, как будто до этого не по парам бегал, а виноград с рук проституток ел. Не буду уподобляться струнникам с их ненавистью ко всем, кто работает каким либо иным образом нежели они, но эти ребята редко попадаются вполне понятными. Спустя десять минут от начала репетиции духовой октет Высшей академии музыки наконец зазвучал. Сказать, что Петрушка был гением - ничего не сказать. Из такого сборища лоботрясов, какими являлись мы, он из года в год делал настолько красивый муляж слаженного музыкального коллектива, что даже больших профессионалов иногда получалось сбить с толку. Фактически, всем участникам было плевать, как получится. Они приходили на урок, чтобы получить за сессию зачет, и расходились, так и не образовав сыгранности двоек, а тем более троек, одинаковой мысли, а главное желания звучать. Герц дураком не был, поэтому, быстро смекнув, что все ужасно еще даже до начала репетиций, он потихоньку вживлял нам разные трактовки одного и того же, которые в конечном итоге давали хороший, даже качественный результат. За окном распогодилось. Туман рассеялся, земля подсохла, лучи солнца пробивались сквозь ленточные шторы, колыхавшиеся от легкого ветра. Мне даже понравилось, что звучит: бас-кларнет гудел пароходным гудком, стелясь под неуклюжей партией меди, чтобы над ней порхала нежная флейта. Но тут я перехватил взгляд: холодные серо-голубые радужки глаз сосредоточенно бегали по воздуху, запоминая каждый миллиметр, а затем остановились на мне. Конечно же, это был мистер загадка Холмс, но даже учитывая этот факт, я по-настоящему тонул в этом манящем взгляде, ловил еле заметное изменение положения зрачков и просто не отдавал себе отчета. Да, он действительно не был галлюцинацией: вполне себе реальный Шерлок спокойно сидел в рубке звукорежиссера и, сложив ладони, наблюдал за всем происходящим. Он действительно разглядывал меня: как тогда, чуть наклонив голову, сосредоточенно сканировал все, что поддавалось… Духовой октет Высшей академии музыки перестал звучать. Мистер Герц начал бить палочкой по пульту и пытаться выяснить, какого черта я перестал играть. Мэри удивленно уставилась куда-то в район моего носа. Холмс ухмыльнулся и, подмигнув, вальяжно ушел из рубки. *** – А теперь объясняйся, внимательно тебя слушаю. – сказала Мэри, отложив телефон в сторону. Ненавидел попадать в такие ситуации. Посудите сами: взгляд, голос, интонации и весь ее образ в целом организовывали жесточайший моральный прессинг. Эта девушка буквально превращалась в фурию. Репетиция уже давно закончилась. Стоит ли говорить, какую тираду пришлось выслушать от Петрушки, а главное, сколько подозрительных взглядов поймать на себе? Ответ «восемь», если что, неправильный. – Я просто не вполне понимаю, что ты хочешь от меня услышать. – «Я просто не вполне понимаю», да все ты понимаешь! – она сверкнула глазами, – не прикидывайся бараном, тебе не идет. – Так говоришь, будто я сам понял, что произошло. Он просто… смотрел? Да, я правда не догнал, что это, черт возьми, было. Будто Шерлок снимал с меня по миллиметру кожи, пытаясь что-то найти, разглядеть. Но что, а главное, зачем? На мгновение я почувствовал отчаяние. Отчаяние от непонимания, усталости и собственной беспомощности, ведь снова гениальный Шерлок Холмс вогнал не то что в состояние дискомфорта, а в самый настоящий ступор одним лишь своим существованием. – Выглядишь хреново, Джон, – смягчилась Мэри. – Поспи подольше сегодня, а то скоро будешь падать в обморок, как маленькая анорексичка, – она улыбнулась. А на душе снова стало легче и лучше. – Хорошо, мамаша Кураж, будет так, как захочешь. – Ах, ну если я Кураж, то из всего моего выводка ты – Катрин! – рассмеялась Мэри. А я лишь улыбнулся в ответ. – Боже мой, я ж скоро опоздаю, – практически одними губами прошептала она, подхватывая сумку и завязывая волосы в один и тот же момент. – Так, веди себя хорошо, из дома отпишись. Увидишь высокого кудрявого дядю, кричи «Караул!» – чмокнув меня в щеку, Морстен стремительно двинулась к выходу. Я поплелся в класс. Домой было ехать по большей части бессмысленно. Дзынь-щелк-щелк-щелк… Как только прикоснулся к инструменту, мысли унесли меня далеко от музыки. Может, именно поэтому я только и делал, что тянул длинные звуки? Я перебирал весь день от начала до той секунды, в которой находился. Ничего необычного: небо было на месте, маятник все также качался из стороны в сторону, учеба шла своим чередом. Только сюрреалистичные выходки Шерлока выбивались из стройной рутины. Я наполнился ненавистью. Оправданной, в какой-то степени, наверное. Ведь и правда, какого черта он вообще делает? Но потом я понял, что в общем то ничего он и не делал. Еще и Мэри со своим допросом… хуже, чем немцы над евреями, ей-богу. Я слишком давно ее знал. Она просто излишне волновалась обо всем: по поводу и без. Но здесь то чего? Ну попал я под гипноз какого-то психованного дурня. Лучше бы промолчала. Конечно, во мне говорила обида, но не на Мэри. Меня задевало, что я такое количество эмоций уделяю на человека, который был никем и ничем. Он являлся, устраивал какой-то перфоманс и сваливал в закат. До следующей цыганочки с выходом, естественно. Поэтому переизбыток волнения Мэри, хоть и был проявлением заботы, еще больше укоренил неоспоримость того факта, что все эти эпатажные па Шерлока работали. Этого же он добивался, да? Просто решил развлечься за счет чего-нибудь нового? Но в какой-то момент достало. В этом всем не было ни малейшего смысла. От этих размышлений «на тему» только загудела голова, нового ничего не узнал, только опять потратил кучу времени. Все варианты исчерпались, пришлось поработать. *** Прохладная улица мгновенно упрятала в свои объятия. К тому моменту, как я закончил заниматься, солнце, выглянувшее так ненадолго, снова спряталось. А в целом погода никогда не имела для меня очень большого значения. Только вот выходить в темень и возвращаться домой в ней же было немного грустно. Будто и не для меня этот дневной свет существовал, будто я был не достоин этого блага. Но это уже какие-то более поэтические размышления, на которые я права не имею. Снаружи было суетно. Оно и понятно: кто-то спешит с работы к семье, кто-то - готовится к завтрашней учебе, а кто-то наоборот на работу. Скука. Некоторых из прохожих я знал. Ребята с потока, ансамбля, пересдач и прочих возможностей познакомиться, учась в университете. Парочка человек из тех, кого я знал достаточно близко, а не на уровне «привет/пока», заискивающе улыбались. Вот гады, уже наплели с три короба. Интересно, что конкретно про меня говорили? А говорили ли вообще? Улица плыла огнями. Фонарные столбы, фары машин, экраны телефонов сливались в одну сплошную массу. Несмотря на всю окружающую атмосферу, это походило на морскую гладь во время штиля. Она медленно качалась, показывая, что организм, что бы не казалось со стороны, работает в штатном режиме. Из вновь сгущающегося тумана появилась фигура. Ну, я уже не удивился. Да-да, по самому идиотскому совпадению, коих со мной в тот период происходило слишком много, у светофора, неподалеку от меня, стоял Шерлок. В такт дуновениям ветра покачивались его кудри, обвивая, сглаживая острые черты лица. За спиной покоился кофр со скрипкой. В этом человеке что-то было. Загадочное или манящее, такое, что смотришь и не можешь глаз отвести. Холмс притягивал, но даже вторгаясь в мое личное пространство – держал на расстоянии смычка. Казалось, что он полностью ушел в себя и не замечает ничего вокруг. Вот мимо пронеслась машина: все негодуют, ибо близко стоящих к дороге окатило водой, а он лишь инертно качнулся от содрогания всего организма. Вот кто-то попытался с ним поздороваться, не удостоившись и кивка в ответ. Загорелся зеленый свет. Наконец-то. Сам того не ожидая, рванул сильно ускоренным шагом, пробиваясь сквозь толпу. Перспектива идти параллельно с Холмсом абсолютно не прельщала. Галопом бежали дома, деревья, скверы, улицы. Какой же это все было глупостью. От кого я убегал? От чего пытался спрятаться? Все равно на следующий день я снова встретился бы с ним в библиотеке, на общей паре, на… – Быстро бегаешь для своего роста, мне подходит. Плечо закостенело, будто пальцы Шерлока врастали в меня, пуская корни где-то в районе подреберья. Сердце билось так, что я чувствовал его черепом. Он смотрел на меня морозно и темно. В его глазах было что-то большее, чем сухая насмешка и ирония. Он прожигал во мне портал в свои мысли, свой мир, который понимал только он сам. – Меня это устраивает, – отчеканил Шерлок. – Да что тебе от меня нужно? – Хрипота - признак подавления эмоций. – он ухмыльнулся довольно, словно кот. Прищур лишь усугубил внутреннее разрастающееся бешенство. Я молчал. Не имел морального права «взорваться», ведь это означало бы однозначную победу Шерлока. Но он в любом случае был в выигрыше: я подавил это в себе, именно об этом он сказал с самого начала. Это и довело до предела кипения. – Я вообще-то по делу. По делу к человеку, который вроде как умеет разговаривать, а не только зло смотреть на оппонента. – Ты специально меня выводишь, да? – Чем это? – резко перебил Холмс. – Я ничего не делал, ты об этом знаешь. – Спрашиваю последний раз: что тебе от меня нужно? – почти прошипел я. – Ты. – он посмотрел мне в глаза. Серо-голубые радужки блестели в свете фонаря. – мне нужен ты. Как человек подходишь. – Да что ты вообще обо мне знаешь? – Достаточно. – он поднял воротник пальто, укрывшись от косой мороси. – Кто-то из твоих близких, – на этом слове я невольно скривился, – имеет отношение к военной службе. Отец? – не услышав ничего в ответ, он продолжил. – Ты из Эссекса. Акцент почти пропал, но как только ты говоришь с этой девушкой… – он нахмурился, будто пытался вспомнить имя. – Мэри. – Ну, хорошо, пусть будет Мэри. Ты засиделся. В попытках хоть как-то разнообразить свою унылую жизнь, ты взял эти идиотские Фантазии, но этим тоску не скрасишь. Ты сомневаешься во всем, но люди видят в тебе сильного защитника. Этакое животное, загнанное кнутом, но в любую секунду способное убить за свое потомство. Ах, да, – на минуту пропала его флегматичная спесь, а радужки уже заблестели словно в лихорадке. – Ты боишься меня. – Так, Шерлок, это, конечно, все очень мило, – тихо начал я, чтобы не сорваться раньше времени. – Ты весь такой умный и все обо мне знаешь. Требуются овации? Так скажи, если у тебя единственная цель - потешить свое эго. Только запомни, я тебя не боюсь. – Мы еще и умеем рычать! – Шерлок усмехнулся. – Готов признать твою правоту. И вправду, боишься не меня, а моего влияния на тебя. Не вижу смысла отрицать очевидного. Я проглотил ком в горле. Сердце было похоже сломанным метрономом, в загнанном бешенном темпе. Он был прав, и било это больнее всего остального. – В общем, мне нужна твоя помощь. Прямо сейчас. – Я никуда с тобой не пойду. И помогать тебе ни в чем не буду. – буркнул я в ответ. – И куда же ты пойдешь? Кто тебя ждет дома? Соседи-алкаши, или еще кто хуже? – Шерлок наклонил голову, а я съежился. – Тебе скучно. А если ничего с этим не делать, то ничего никогда и не изменится. Не уверен, что со мной случилось, но что-то сломалось. И я кивнул. Дзынь-щелк… Дзынь-щелк… Дзынь-щелк-щелк…