Консонирующий интервал

– …а потом он просто взял и ушел, представляешь? – Не представляю, – честно говоря, я потерялся в повествовании примерно на втором предложении. А ведь так и не понял, была ли это очередная сплетня, или Мэри рассказывала про дядю с тетей, которые опять выкинули что-то на семейном вечере. В общем, это было и не так важно, наверное. – Эх, ладно. Мне тоже с трудом это представлялось, – я перевел на нее мутный взгляд. – Ну, до тех пор, пока не столкнулась, конечно. – Да, могу понять. В висках гудела ночь. В тот день я приехал только под конец пар. Это, наверное, был первый раз, когда у меня отсутствовала какая-то вразумительная причина все пропустить. Еще и выглядел, скажем прямо, не фонтан. Наверное, поэтому Герц моментально отпустил мне все грехи и просто не задавал лишних вопросов. А я сделал вид, будто ничего не произошло. А на самом деле же так оно и было. Ведь каким образом можно было хоть кому-нибудь рассказать о том, где я был и что видел в ту ночь? Да что там кому-нибудь, когда самому не верилось до последнего. Да, знали бы вы, насколько долго убеждал себя в том, что заболел, лишь бы не утруждать сознание даже воспоминаниями. Однако не получилось. Почему? Ну, причина проста: все ж таки осталось одно вещественное доказательство, подтверждающее трезвость моего ума (насколько это вообще возможно). Записка, которую он оставил. Что это значило? Признание? Принятие? – Как ты себя чувствуешь? – Что? – переспросил я. В голосе Мэри чувствовалось стекло. Это когда человек вроде спокоен, а потом выясняется, что он на грани срыва. – Я спросила: как ты себя чувствуешь? У тебя все хорошо? – и вот смотрел я ей в лицо. Смотрел и думал, что же ответить. Как я себя чувствую? Что-то между превосходно и хуже некуда. Все ли у меня хорошо? С какой стороны посмотреть, с какой посмотреть… Вокруг гудели студенты. День. Солнечно, даже очень солнечно. Кажется, это был вторник. Жизнь текла прозрачным, искрящимся в лучах ручьем. А я только смотрел Мэри в глаза и как-то неуверенно кивал. Поняв, что говорить со мной почти бессмысленно, все равно сам бы когда-нибудь рассказал, она лишь обняла меня за плечи. Мышцы обмякли, расслабились под ее легкими руками. И ничто не могло сравниться с донельзя родным прикосновением. Наверное, оно меня и вернуло хотя бы частично на землю, в мир, который все еще существовал. В мир, где была Мэри, которая вообще-то живая, которая волновалась, которой я был важен. А она, что также примечательно, важна мне. – Я не понимаю, что с тобой происходит, но я рядом, Джон… – она говорила вполголоса. Не шепотом, нет. Мэри будто и не направляла эти слова мне, просто озвучивала мысли. – Я всегда рядом. И я обнял ее в ответ. *** Вы сможете вспомнить последнее, что вас поистине напугало? Может, паук в ванной или инфляция? Ну давайте же, я точно никому не расскажу. Хотя, почем знать, почем знать… Страх в принципе вещь тяжелая и непредсказуемая. Вот кто-то, например, панически боится неодушевленных предметов: кукол, чучел животных, митингов и прочих продуктов жизнедеятельности человеческого мозга. Другие же до безумия боятся очень даже живых существ. Забавно, что обычно эти существа сильно проигрывают в размерах тем, кто их страшится. Находятся личности, кого пугают человеческие пороки или слабости, а с этим в придачу полагаются и обладатели, носители тех самых злополучных качеств. Что же дело до меня? Имелась в изначальной комплектации машины под названием «Джон Ватсон» одна отвратительная черта. Никогда не признавался, что чего-то боюсь. Почему она отвратительная? Ну, обманывать это плохо. А я обманывал самого себя, что, определенно, еще хуже. Однако случился таки переломный момент, когда пришлось смириться с фактом, что что-то все-таки пугает. Да еще и с такой силой, что вгоняет в натуральный ужас. Приближалась первая репетиция. Ее я ждал как судного дня. Почему? Да потому что все вокруг только и говорили про это. Спустя пару дней после открытия сезона, уже все углы академии гудели исключительно об оркестре. Обсуждали и список участников назначенных от академии, и список прошедших конкурс. Даже программу (хотя казалось бы, что тут интересного?) и, непосредственно, дирижера. Вот он и привлекал наибольшее внимание студентов. Той робости, с которой встретили его фамилию на открытии, и в помине не было. Высказывались все, высказывали всё. Кто-то строил теории, доходящие порой до безумных параноидальных бредней, кто-то (в основном, его же немногочисленные студенты) обелял преподавателя. Мэри на все варианты лишь устало качала головой, запоминала, а затем передавала мне. И от этого становилось только хуже. Меня не пугал этот человек. С чего бы? Я с ним даже не общался. Меня пугал тот огромный ажиотаж вокруг коллектива. Как будто обсудить больше нечего, ей богу. С другой стороны это правда стало единственным большим событием за последние годы. Ничего не могло перекричать этот феномен, настоящий взрыв в маленьком мирке академии. Наконец-то в очень экологичной обстановке появился реальный шанс «проявить себя». Вмиг выпускники стали не только теми ребятами, которые наконец-то заканчивают свое обучение и, по идее, врываются в большой музыкальный мир, так еще и участниками вроде как неплохого коллектива, достаточно престижного оркестра. Прошедшие конкурс стали постоянными гостями каких-то странных разговоров и мелких сплетен. Появились свои небожители. Таким образом, еще до начала репетиций, всей котовасии искусственно придали огромное значение. Возвращаясь к страху: он не был следствием груза новоиспеченной ответственности. Он был невидимым, но по ощущениям огромным и давящим. И имя у него существовало. Тревога. Зал встретил со всей строгостью и прочими почестями, полагающимися человеку, всяк сюда входящему. Как я уже говорил, именно это место занимает особую часть в сердце. До сих пор иногда вижу во сне блеск органных труб, вечно мешающуюся челесту, а главное – огромный рояль. Чудесный, всегда идеально точно отстроенный концертный Steinway. Какой же бархатный звук он давал в кантилене, какие же шикарные басы он давал даже в «Колоколах» Рахманинова, словами не передать… И вот вы спросите: Джон, ведь ты же не пианист, почему именно рояль? Ну, да, не пианист. А инструмент замечательный. На него хотелось смотреть, на нем хотелось играть. Во время выступлений спиной всегда чувствовался его вес, мощь и величие, настолько это был шикарный инструмент. Именно он аккомпанировал мне на первом серьезном экзамене. Именно этот рояль звучал на моем первом сольном концерте. Красота. Но, справедливости ради, зал был в целом весьма и весьма недурен. Тем более, учитывая тот факт, что он учебный, а не профессиональный. Не знаю, кто конкретно выстраивал акустику, но мозги у этого человека просто потрясающие. Насколько тонко продумана каждая мелочь, вплоть до краски, покрывающей стены, чтобы получался максимально чистый звук, какого можно добиться только при занятиях на улице. Универсальность делала его капризным, однако если хотя бы раз подберешь тот самый звук и ту самую подачу, то все, назад пути не будет. После этого зал будет встречать тебя исключительно радушно, будто вы старые друзья. Помещение наполнялось людьми. Пахло пылью и канифолью, деревом и лаком. Девушки разоделись как на праздник, молодые люди уже натянули свои лучшие маски, составленные из спеси легкой флегматичности, присущей виртуозам, и задумчивого прищура. Все приготовления были закончены к концу сентября. Академия стояла на ушах, но в срок уложилась. Расписание переделано, участники вознесены до уровня гениев, партии разобраны. На пультах шуршали тетради нот. Кстати, знаете, в чем идиллия первой репетиции? На нее все приходят заранее. Поэтому уже за полчаса до начала звучала какофония из пассажей и неудобных мест, продувались и нагревались инструменты, натягивались смычки. Воздух становился тяжелым и густым. Мэри в тот день была особенно хороша. Сейчас поясню, почему. Она была так воодушевлена… я даже не смогу это с чем-то сравнить, но ее глаза буквально блестели от энтузиазма в какой-то абсолютно высшей степени. Ее настрой был и вправду боевой, ведь играть в большом оркестре являлось для нее чем-то новым и интересным. Мне даже стало неловко, что не чувствую того же. Хотя, за Мэри я безусловно радовался. Пришел и Шерлок. Он сел за пульт, как будто для вида поводил канифолью по волосу. Казалось, что ему абсолютно все равно не только на окружающих, а на все происходящее в целом. Это было даже логично. Со стороны Шерлока репетиция, а вернее театральное представление, которое разыгрывал из нее каждый присутствующий, было самым скучным проявлением человеческой слабости перед величием системы. Началась настройка. Он пусто водил смычком по струне, показывая свое лишь физическое присутствие. На деле же он был где-то далеко в размышлениях. Шерлок, подобно звуку, растворялся в этом тяжелом воздухе, становился совсем уж прозрачной и еле заметной тенью. – Коллеги добрый день, – послышалось в гомоне инструментов. – Давайте познакомимся. Меня зовут мистер Оливер Пилаце, в этом сезоне будем с вами работать. За дирижерским пультом материализовался невысокий мужчина средних лет. Я даже сначала не понял, что происходит. А дело вот в чем. Сознание настолько поглотили слухи и чужие высказывания о нем, что я не узнал того, кого никогда до этого не видел. Академия настолько велика, что есть риск никогда и не пересечься с определенными людьми. Это и произошло. Итак, за дирижерским пультом стоял самого обычного вида мужчина. Хотя, чего я от него ожидал? Леопардовых штанов, или футболки с надписью «Я растлеваю малолетних»? Мистер Пилаце перебирал партитуры, выбирая, с чего бы начать. Доставал по одной, открывал первую страницу, рассматривал несколько секунд, закрывал и доставал следующую. Наконец-то большая часть присутствующих обратила внимание на «маэстро». К фигуре Оливера метнулось около пятидесяти пар глаз. Он же, все-таки остановившись на одной из тетрадей программы, поставил ноты на пульт. Перекручивая пальцами дирижерскую палочку, мистер Пилаце снова подал голос. – Рад всех сегодня видеть, – он обвел рукой присутствующих, – хорошо, что у большинства из вас подходящий настрой. Ну, думаю, вы уже наслышаны о том, что нас ждет в данном концертном сезоне… – смысл его слов терялся. Они казались пластиковыми, ненастоящими. Я смотрел в его темные глаза, на легкие волосы и не верил. Не верил ничему, что слышу. Таким он казался несуществующим, будто голограмма. На мое удивление, Мэри тоже быстро потеряла интерес. Брови свелись к переносице, лишь изредка поднимаясь в рефлекторном удивлении. Мисс Морстен заскучала. – …кажется, ничего не забыл. – Все застыли. – Так, я бы попросил сейчас встать тех, чьи имена прозвучат. – он зачитывал список, поднимались фигуры, затем, с его кивком, будто после выстрела куда-то в район плеча, садились на места. Почему-то мне казалось, что он с каким-то презрением перебирал буквы, пытаясь как можно быстрее избавиться от их вкуса на языке. Встал я, встала Мэри. Он еле заметно ухмыльнулся, произнося имя Шерлока. – Имя Майкрофт о чем-нибудь вам говорит, мистер Холмс? – он склонил голову, прищуриваясь. – Говорит. – Его голос звучал металлически, как при разговоре с полицией. – Тогда все ясно. – Пилаце резко изменился в лице, стал таким же, каким пришел изначально: маска добродушия вновь разрезала его мимику и даже голос. – Итак, коллеги, откройте, пожалуйста, господина Равеля. Сложности будут, но музыка приятная, так что не страшно. Оркестр зазвучал. Воздух сотрясали обертоны, рассекала дирижерская палочка. Оливер почти не поднимал глаз, только механически показывал вступления, точно ножом отрезал динамику. Текст был очень красивым. «Испанская рапсодия» – до сих пор одно из самых милых душе произведений, хоть и играли мы его в тот день кошмарно. К сожалению, если посадить полсотни талантливых солистов, поставить такого же человека за дирижерский пульт и сказать: «Сделайте оркестровую музыку,» – ничего не получится. Так и у нас ничего не получалось. – Спасибо, – палочка ударилась о пульт. – Звучите вы ужасно, господа, – Оливер самодовольно оскалился. – А теперь время поработать по-настоящему. И началась обычная оркестровая работа. Крики, проклятия, вопли… Он прошелся по группам. Каждая из них, как он считал, «не дотягивала». Стоит заметить, что группы не то чтобы не дотягивали, – групп как таковых и не существовало. Оливер дергал по одному музыканту, измучал бас-кларнет почти до предобморочного состояния, заставляя тянуть брэвисы на легато. Досталось и Мэри по полной программе. Хочу сказать, что в тот день в этом не было и толики справедливости. Да и смысла тоже. Не попадал концертмейстер. Аллан хоть и был хорошим музыкантом, в ансамбле показывал себя из рук вон плохо. Никогда не мог с первого (да и с десятого) раза сыграться со всеми. Поэтому он вечно тушевался, пропускал доли и подставлял всех. Однако доставалось почему-то одной только Мэри, которая партию знала почти наизусть. – Вот как вас зовут? – Мэри вспыхнула, но, заикаясь, протянула свое имя. – Так вот, мисс Морстен, запомните раз и навсегда: из вас не выйдет музыканта. Я вообще сомневаюсь в ваших человеческий качествах, если вы настолько не уважаете окружающих, что вставляете палки в колеса. – Она сжала зубы. Казалось, Мэри сейчас расплачется, но лишь выдохнула и продолжила играть. Почти без звука, лишь бы не помешать никому. Несмотря ни на что, процесс пошел. Со скрипом мы сдвинулись с мертвой точки. Сначала родилась партия меди, затем появились струнные. Каждому пришлось смириться с тем, что он играет не один, сломать себе кости, чтобы они срослись напрямую с соседом по пульту. Пилаце пытался создать из нас единую корневую систему, чтобы уже от нее произрастало все произведение в целом. Он выжимал по одной ноте из каждой струны и трости, останавливался на каждом миллиметре. И ведь ближе к концу репетиции у нас таки получилась экспозиция! – У нас уже время. Как вы понимаете, коллеги, называть вас так я не могу чисто из этический соображений, – казалось, что он пытался зацепиться за каждую из пар глаз хотя бы на долю секунды, – обманывать все-таки нехорошо, ведь так? – было понятно, что Пилаце не нужны ответы. Ему не нужно было мнение - мы становились шестеренками в изощренном механизме, который он упорно величал оркестром. – Будем работать. На сегодня все свободны! Кларнеты учат каденцию, на следующей репетиции восхитимся вашей игрой. – он сгреб партии в охапку и, развернувшись на пятках, удалился так же быстро, как и пришел. Зал начал пустеть. Гремели кофры, шуршали стягивающиеся смычки, хрустели мундштуки. А Мэри так и сидела, смотрела в пустоту перед собой. Я положил ей руку на плечо. Мэри, конечно, попыталась ее скинуть, но я только крепче сжал. В голове все полыхало. Злился на себя жутко: как я мог позволить продолжаться этой изощренной показательной порке? Почему ничего не ответил? Вообще-то, причины были, однако озвучивать их даже здесь – один большой стыд и позор. С вашего позволения, оставлю для личных размышлений читателей на тему, почему было плохо просто существовать в данной ситуации. В моменте она закрыла лицо руками. И ведь не плакала, просто не хотела видеть чего-то определенного перед собой. – Джон, иди. Спасибо, что ты рядом, – пролепетала она. Сердце сжало спазмом, но помочь я уже ничем не мог. – Может, лучше останусь? Давай до дома доведу, – Мэри выпрямилась. Она внимательно посмотрела на меня, затем улыбнулась. Тепло и искренне. Однако отрицательно помотала головой. – Все хорошо, не переживай. Я же не сахарная. Тем более, это просто стечение обстоятельств: я самая младшая в группе, значит, можно попридираться ко мне. Ну где такого не было, – она похлопала меня по руке, лежавшей у нее на плече. – Тем более, тебя, кажется, кто-то ждет. – Мэри махнула рукой на рубку, в которой сидел Шерлок и расхохоталась. *** Несмотря ни на что, в обществе Шерлока лучше всего получалось молчать, чем я активно занимался. Он кратко ввел меня в курс дела. Нам предстояло провести допрос пообщаться с коллегами Хольмана. А значит, путь наш лежал прямиком в филармонию, где проходила репетиция Большого симфонического оркестра. Холмс, как я понял позже, ближе его узнав, был не в духе. Конечно, на первый взгляд, это состояние у него не сильно отличалась от удовлетворения. Да от любых состояний в принципе. Он шел со своим стандартным выражением лица. Легкое осуждение всех окружающих за их существование на этой планете и небольшая толика снобизма. Только вот губы кривились вдвое чаще обычного. – Что скажешь о репетиции? – я даже не ожидал, что он в целом заговорит в тот день. – Не знаю, как это описать… – А ты говори как можешь. Я же не экзамен у тебя принимаю. – Неприятный тип. – Даже испугался, с какой интонацией я это произнес. Ответ прозвучал резко, как выстрел. – По крайней мере, это первое впечатление. Может, он с нами так знакомился, но… – Это из-за Мэри? – перебил меня Шерлок. Я тупо смотрел на него. Что больше меня удивило, то, что он запомнил ее имя, или что он в целом обратил внимание на эти унижения Пилаце – без понятия. Однако я смотрел на него в оба и не понимал. Это издевка? Попытка сочувствовать? – В том числе. Однако Пилаце не умеет работать с коллективом, – Шерлок коротко кивнул. – Он был не прав. Наверное, Мэри было… – он на секунду задумался, какое слово подобрать. – больно? – Да, ей определенно было больно. – ошеломленно протянул я. Казалось бы, что здесь такого? Чистая логика: человеку сказали что-то неприятное, значит, ему плохо. Если сильно неприятное – человеку уже больно. Но слышать это именно от Шерлока было неожиданно. Хотя, приятно, что он тоже понимал, как это было неправильно. – Мне жаль. – Шерлок обрубил все мои мысли. Жаль? Кого конкретно? Или что? – Что вас связывает? – Не понял. – Я нахмурился. – В плане? – Джон, кто вы друг другу? – повторил он. – Друзья. Лучшие друзья, – будто в забытьи проговорил я. Такая реакция не могла быть сомнением: мы действительно друзья, близкие друг другу люди. Хотя, в моем случае она была единственным человеком, кого я мог причислить к таковым. Просто… даже не мог помыслить, что это может интересовать его. – Ясно. Больше он ничего не говорил. Смешались фонари, деревья, светофорные столбы. Я тупо следовал за человеком, облаченным в темно-серое пальто. Шерлок то и дело периодически закрывался от ветра воротником. Даже не пытался понять, какой дорогой мы идем. Да этого и не требовалось. Здание филармонии всегда казалось странным. Внешне оно чем-то напоминало большой отель в каком-нибудь курортном городе. Как будто при входе должен обязательно оказаться ресепшен, где люди регистрируются и получают карточки от номеров. Чуть дальше столовая, ну, и так далее. На деле же внутри было все очень даже прилично: мраморный пол, желто-оранжевый свет, билетная касса. Когда-то филармонический зал казался самым большим на свете. Я помню свое удивление, когда впервые пришел туда зрителем. Петрушка – дай бог старику Герцу здоровья! – в какой-то момент решил показать всю широту своей души и взял нас. Кажется, кто-то из его родственников сидел в администрации, поэтому контрамарки ему поступали регулярно. Честно говоря, в тот день там играли не вполне хорошо. Ума не приложу, что случилось с солистом, но, несмотря на то, что он играл с шикарным оркестром, хватило его лишь на экспозицию. А дальше, как бы он не гладил рояль, звука приличнее мяуканья не издал ни разу. Однако не волнуйтесь, все приличия были соблюдены: я похлопал стоя, Мэри покричала «браво». Да и в целом ушли мы довольные. Денег то не заплатили ни пенса, так что никакого сильно неприятного осадка не осталось. И тем более оркестр. Какие же они были сыгранные по двойкам, какой же у них был тандем! Второе отделение принесло куда больше радости. Я смотрел и радовался, радовался и понимал, что эти люди в себе так не уверены, как в соседе. С какой же любовью были сделаны все виртуозные куски, насколько прекрасно сформированы кантилены. Я, наверное, до сих пор не слышал исполнения первой симфонии Малера лучше. Помещение кипело людьми. Суетились монтажники сцены, рассчитывающие, сколько и чего нужно будет выставить на сцену, усердно тыкали в какие-то кнопки световики, бегали звуковики и прочие работники тылового фронта. Тылового, а значит, самого важного. Зал, от того что был абсолютно пустым в зрительной части, выглядел еще более огромным, чем в моих воспоминаниях. Я шел с задранной кверху головой, лишь бы осознать весь этот масштаб размеров. Куполообразный потолок был выложен еле-еле заметной лепниной, а красивейшая люстра разливала тепло в каждый уголок. Оправдывает название, тут не подкопаешься. Вообще, со стороны все это было очень странно. Какой-то молодняк прошел спокойно в филармонический зал перед началом репетиции (предконцертной, между прочим!), разгуливал там. И никому до этого не было дела. Но, как оказалось позже, о нашем приезде предупредили службы зала чуть ли не в ту же ночь, когда в дело вошел Шерлок. За пультами сидели люди, которых обычно называют «мэтры». Мэтры это такие музыканты, которые уже чего-то поняли, но не настолько, чтобы можно было от этого вздернуть нос. Вот они и сидели, приписывая что-то в партитурах, готовились к репетиции. Казалось, нас и не существовало. Все жило своей спокойной и размеренной жизнью. – И что теперь? – спросил я, усаживаясь рядом с Шерлоком в зрительном зале. – Будем смотреть репетицию, – обыденно ответил он. – Не можем же мы представиться молодыми полисменами. У нас есть легенда. Сейчас наблюдаем, а потом спрашиваем, – Он едва заметно дернул рукой. Я же был готов к любому раскладу, еще и перспектива просто посмотреть репетицию меня очень даже прельщала. И, да, у нас действительно была «запасная» легенда, как мне ее представил Шерлок. Мы студенты музыкального вуза и, как прилежных студентов, нас отправила дирекция консерватории посмотреть, как репетируют профессионалы. Бредово, конечно, однако при том – логичнее всего. Никакой гениальной работы в тот день не было, ведь все уже сделано, требовалось только прогнать программу, сверить все технические моменты и со спокойной душой ждать выхода на сцену. Но слушать было определенно очень приятно: дирижер, мужчина с местами серебристыми волосами, мягко вел линию, останавливался, что-то напоминал, затем они двигались дальше. Темы переплетались между собой, выстраивая экспозицию, затем разработку, разгонялись до кульминации и в порыве безудержной радости долетали до конца каденции. Я понимал, что, конечно, там уже сидят не те «страстные юноши», для которых все это подвиг и великое достижение. Однако понимал, что им не все равно на то, чем они занимаются. И от этого на душе становилось приятно.