Консонирующий интервал

– Погоди, еще раз, где ты вчера был? – переспросила Мэри. Я прокашлялся. Еще раз посмотрел на часы. Что за идиотская привычка звонить с самого утра? – В полицейском участке. Мы просто до этого были в морге… – В каком к черту морге?! – вот видит бог, когда я начинал эту фразу, был уверен, что смогу все объяснить. Но после такого возгласа разуверился в своих способностях говорить в целом. И начались мои попытки заново научиться формулировать свои мысли. Я рассказал ей все: что было после той самой репетиции, где и как я провел ночь, про полицию, про музыкантов. Но что самое главное – про Шерлока. Она слушала почти молча, изредка задавая уточняющие вопросы. А я проживал, на тот момент, недавние события заново. Заново убеждался в том, что помню каждую мелочь, каждый взгляд, который он бросил в мою сторону. Голову обдавало теплом живых, настоящих эмоций, которые испытал в те моменты. Однако в то же время я выдал что-то, чем не готов был делиться, даже с ней. Ведь видеть, хотя, в данном контексте, слышать реакцию желание отсутствовало. Это было чем-то большим, многогранным, тем, во что хотелось вернуться. Но таковым оно являлось лишь для меня. Мэри молчала. На другом конце провода было даже слишком тихо, будто я спал и в реальности так никто и не узнал, что на самом деле происходит со мной вне стен академии. Какая новая жизнь строится вокруг. – Это… – она медлила, подбирая слова. «Пытается не задеть? Не обидеть?» – летало в моей голове. Однако пауза на деле не была такой большой, она продолжила почти сразу: – это очень интересно. – Серьезно? Ты именно это хочешь сказать? – почти с обидой отбил мой голос. Воздух застыл в ожидании. – Да, конечно. Именно это я и хочу сказать, – спокойно ответила она. – Если тебе нравится, что происходит, я могу быть только счастлива за тебя, Джон, – голос Мэри звучал тепло, даже успокаивающе. – Меня пугает Холмс. Он как будто… ненастоящий? Не такой как я? Да, определенно. Но если тебе хорошо с ним, то это очень здорово. Только будь аккуратнее, ладно? – Да, конечно, дорогая, – с каждой буквой я расцветал в улыбке. Не знаю, что такого хорошего сделал в своей прошлой жизни, однако такой человек мне послан свыше, это точно. – А теперь главный вопрос. – Я рефлекторно кивнул телефону. – Какого черта ты все это время молчал?! Вот почему из тебя нужно все игольным ушком вытаскивать, м? – в ответ на это мне оставалось лишь облегченно выдохнуть и ответить на все вопросы, последовавшие после. *** На дворе стоял прекрасный, погожий денек. Если все правильно помню, октябрь вступил в свои законные права с неделю как; желтая листва перемалывалась ногами прохожих уже не первый день, а людские щеки ласкали последние лучики такого редкого явления как солнце. И ведь даже утро началось хорошо. Я выспался. После того диалога с Мэри все стало в разы проще. Я и до этого понимал, что она бы никогда не осудила меня за что-либо. В конце концов, сколько мы уже прошли вместе и все говорило о том, что Мэри Морстен просто любит контролировать таких идиотов как я. Однако ощущение, что все происходящее стоит обязательно скрывать, не покидало. Ведь я сам понимал это на уровне чувств из разряда «драйв», «адреналин» и «нравится». Нравилось, однозначно. Но объяснить я это не мог. Единственное, что было понятно определенно точно, заключалось в следующем: утаивая это чудесное «нравится», я выкидывал Мэри из своей системы координат, пусть и обновленной. В общем, последующие сутки прошли в приподнятом настроении. Понимание, что ты крепко стоишь на ногах не только от того, что не являешься инвалидом, а еще и потому, что за тобой кто-то есть, – одно из лучших чувств на планете. Я сидел на кухне и впервые за долгое время читал. Не учебник по классической композиции, не методическое пособие, а так, для себя. Я даже не вспомню, что конкретно попалось под руку, но даже если бы это была желтушная газета, я существовал исключительно лично для себя. А это являлось самым важным и ценным фактом, поверьте. Но абсолютной радости добавило другое событие. Линдси вышла из комнаты бодрая и веселая, а за ней показалась ее мама. Она посвежела. Что-то поменялось. Пропали обида и холод из взгляда, вечно собранные в хвост волосы рассыпались по плечам. Миссис Уэйсон улыбалась. И я, отлипнув от бортика чашки, застыл в изумлении. – Здравствуйте, миссис Уэйсон, – на полуслове прервала Линдси, радостно влетевшая куда-то в район живота. – Вы прекрасно выглядите. – Женщина очаровательно улыбнулась. – Спасибо, Джон, мне приятно слышать, – она светилась изнутри; ее голос был по-матерински теплым и добрым, а главное - очень спокойным. – Мы тебе не помешаем? – Что вы, конечно, нет! Но я могу уйти, если смущаю, – на это Линдси лишь больше навалилась на мою ногу. Пришлось незамедлительно усадить ее на колени. Миссис Уэйсон впервые так много говорила. Когда я только переехал, они уже жили в комнате напротив, однако за все это время мы не обменялись и десятком предложений. Максимум нашего взаимодействия заключался в том, что она смущенно, даже стыдливо кивала в ответ на приветствия и иногда извинялась за Линдси, которая могла зайти ко мне в любое время дня и ночи. Она знала, что ей я был только рад, но упорно руководствовалась банальными нормами морали. В тот день она щебетала птичкой о погоде, каких-то людях, передачах. А я сидел и слушал, открыв рот, не понимая, что, а главное в какой момент, произошло. Стоит заметить, она оказалась приятной и интересной собеседницей, со своим взглядом на многие вещи. Взглядом, который она впервые представляла. По крайней мере за последние пару лет точно. Дорога после такого прекрасного начала дня тоже показалась изумительной. Все мне казалось красивым и безмятежным, чудесным и однозначно привлекательным. Рассматривал прохожих, что спешили куда-то, обращал внимание на каждое дерево в сквере, через который ходил изо дня в день. Я чувствовал себя свободным, ведь ничто меня не тянуло вниз. Никакие мысли не могли омрачить сознание. Да таких мыслей и не было. Мэри даже сначала испугалась. Наверное, она и вправду не ожидала увидеть меня таким, но и ее настроение выровнялось, стало приподнятым, радостным, даже несмотря на приближающуюся репетицию. О том инциденте Мэри больше ничего не говорила, будто специально убедила себя забыть об этом. И, возможно, в этом была крошка рациональности. Зал гудел. Артисты престижного молодого коллектива превратились в обычных студентов, сетующих на преподавателей и трудные темы. Как будто и не было той спеси, масок. Все прощупали почву, стали свободнее и проще, вернулись к привычному состоянию, что не могло не радовать еще больше. Мэри сидела рядом со мной и, щурясь от яркого освещения зала, рассказывала, что выкинул ее племянник. Я поймал себя на мысли, что понимаю, о чем она! Впервые с начала сезона улавливал детали правда забавной истории, как он попытался сбежать с уроков к другу играть в приставку, а потом наплел невероятную историю на уровне спасения кошки с дерева. Меня будто перенесли во времена, когда мы только познакомились, и Мэри вызывала у меня дичайший восторг одним своим существованием. И это определенно опьяняло. – Привет, Шерлок! – Мэри закричала через всю сцену и активно замахала рукой. Кажется, он немного пошатнулся от такого резкого звука – интересно, это вывело его из мыслей? – но в ответ все же кивнул. По залу прокатилась тишина. Он смотрел на меня, выжидая чего-то, а я лишь тупо пожал плечами. Возник, будто из ниоткуда, Пилаце. Он снова перебирал партии, только предсказуемо остановился на «Испанской рапсодии». На него уже никто не смотрел с замиранием сердца, энтузиазмом или великим интересом. Он стал таким же рядовым преподавателем. – Коллеги, добрый день, – все притихли. – Ну что ж, открываем «Испанскую рапсодию». Сегодня все есть, или кто-то отпрашивался? Как на рефлексе студенты начали смотреть на соседей, кто-то замотал головами, мол, тот, за кого я ответственный, на месте. – Я не понял, а где пиатти ходят? Или у нас уже официально свободная явка?– говорил он с явной долей раздражения. И вправду, Пита не было. Стоит заметить, что от накрывшей меня эйфории, я абсолютно не обратил на это внимания. В конце концов, люди наглеют и дуреют, кто знает, какие счеты у него с этим Пилаце? Все-таки ударников, из-за их великого дефицита, сюда сгоняли насильно. После небольшой порции мрачных пыхтений от маэстро, началась репетиция. Она шла своим чередом: Пилаце останавливался, точил кусок, делал под себя. Текст звучал снова. Оливер опять останавливался, начиная настаивать еще больше своего авторского видения. Он то в конце концов лучше знал, чего конкретно хотела администрация, которая эту программу утверждала. Да и отторжения весь процесс больше не вызывал. Дошли до каденции. Стоило взвыть, но я стоически пережил все возгласы о вертящемся в гробу Равеле, кривых руках и отсутствии мозгов. Мой напарник по натуре флегматик, а по факту раздолбай, поэтому все прошло без кровопролития и вселенских обид. Играли мы неплохо, но мистер Пилаце был прав: звучало пресно и неинтересно. Со взмахом ладони, мы резко остановились. Он смотрел то на нас, то на партию, то возводил глаза к потолку. – Как думаешь, это инсульт, или он придумывает, кого из нас обвинить во всех грехах? – прошептал, не наклоняясь Майк. Чтобы не сильно привлекать внимание, прикусил щеку изнутри, потому что вся эта картина вмиг показалась верхом комедии. Поэтому я только и сделал, что неопределенно повертел рукой под пультом. – Понимаете, коллеги, мы же здесь собрались для того чтобы делать музыку, ведь так? – он шумно выдохнул и посмотрел на бестолочей в виде нас. – Так почувствуйте эту самую музыку. Это же сольный дуэт в конце концов, а вы лишний раз друг на друга посмотреть не можете. И так началось долгое и нудное выстраивание нашей коммуникации. Он то и дело орал через всю сцену какие-то ассоциации, как это должно прозвучать. На партию времени не было, пришлось вертеться как ужу, чтобы успеть и на Майка посмотреть (больше для вида), и на Пилаце, который активно рассекал руками воздух, даже не пытаясь дирижировать понятно. Бывший оперник, что ли? Но пытка закончилась относительно быстро и без весомых потерь. В какой-то момент его таки устроило, как мы сыграли. Он удовлетворенно улыбнулся, сказал пару слов о «настоящем» звучании и оркестр пошел дальше. В целом, нужно сказать, что мистер Пилаце перестал казаться самым ужасным на планете. Вторая встреча прошла куда легче: в нем не кипел яд, выражался обтекаемо и почти всегда корректно. По крайней мере открыто он уже не терроризировал лично кого-то. Оливер пытался привнести свое видение в известные произведения, делая это так, как умеет. И это перестало быть чем-то странным, он же все-таки имел право преподавать так, как считает нужным. Но произошло кое-что, что совсем убедило в том, что я мог и поторопиться с выводами после первой репетиции. Когда мы выходили, он перехватил Мэри, отвел в сторону. Я наблюдал за этим со стороны, напрягшись с головы до ног, однако… она улыбалась. Сначала сосредоточенно слушала, кивала, а затем просияла. – До свидания, – бросил Пилаце, пронесшись мимо. Я смотрел на Мэри, глаза которой снова блестели великим энтузиазмом. – Что он от тебя хотел, все хорошо? – прозвучало как-то слишком резко, но Морстен не обратила никакого внимания на интонацию. – Не поверишь. Он извинился. *** – А ты правда можешь все-все про меня рассказать? – Шерлок выглядел измученным. Активность Мэри еще никому не давалась легко, а ему в особенности, даже со скрипом. Сразу по окончанию репетиции, она рванула к нему, оправдывая это на бегу тем, что «врага нужно знать в лицо». – Я не гадалка. – Он говорил спокойно, привычным тоном, обращенным к малознакомым людям. То и дело Шерлок незаметно поглядывал на меня, будто сверяя, все ли хорошо, так ли это должно выглядеть. Я лишь показывал рукой, мол, все хорошо. – Это я понимаю, – Мэри выкрутила свое обаяние на максимум, что даже Шерлок не смог ее сразу послать. – Но вот говорят, что ты визуально, по каким-то внешним признакам, рассказать, чем человек занимается. Что это? – Это дедукция, – он начал объяснять, а она слушала, раскрыв рот. Задавала кучу вопросов, а затем началась увлекательнейшая игра «Кто этот человек». Так как Мэри знала большинство студентов, если не всех, ей было в пору удивленно смотреть на все сходящиеся с реальностью факты о людях. Но бесконечно эта, по-настоящему прекрасная, идиллия длиться не могла. Нас ждало дело, стоило поторопиться в архив, пока там перерыв, чтобы мы могли, никому не помешав, посмотреть все, что нужно. Хоть Хольман и закончил тоже самое учебное заведение, что и мы, личные дела такой давности не хранили в самом здании Академии. Для этого сняли чердак центральной общественной библиотеки, утрамбовав все, что еще не полагалось на сжег. Кажется, диалог с Мэри для Шерлока представился испытанием. По крайней мере, стал точно намного более выматывающим, чем расследование. Поэтому, как думалось мне, он уставше водил глазами по окружающей его действительности, передвигался не так быстро. – Ты извини, что Мэри так сегодня навалилась на тебя. Она не со зла, – Шерлок посмотрел на меня своим фирменным изучающим взглядом. – Нормально. Она из тех, кто чаще всего так и ведет себя в обществе. Мы такую позицию очень редко выбираем осознанно, так что в этом нет ничего плохого, – его голос звучал так, будто выносил приговор или ставил диагноз. Однако, в этом и вправду не было даже капли негатива. Здание центральной библиотеки было воистину величественным. Огромное количество самых разнообразных текстов собрано именно здесь, под большой крышей. Несмотря ни на что, место все еще пользовалось популярностью как и у молодого, так и у старшего поколения. Для детей проводились мероприятия, для интересующихся искусством – лекции, а студенты там сидели сутками, подбирая литературу для очередного реферата или же работы сложнее и крупнее. Эта библиотека славилась также и компьютерным залом, в который свободно мог прийти каждый и за небольшую плату пользоваться такой роскошью. Винтовая лестница вывела нас к единственному этажу, в который вход был строго воспрещен для всех, кроме персонала. Вообще, я не вполне понимаю, кто был инициатором идеи со сдачей чердака в аренду в качестве хранилища. То ли у библиотеки все настолько плохо с финансированием, то ли консерватория хотела уже хоть куда-нибудь приткнуть весь этот бюрократический кошмар, не знаю. Однако за этим следили, вели картотеку, даже в какой-то момент появился, вроде как, электронный учет. Но слова «вроде как» здесь ключевые. У маленькой двери нас встретил долговязый парень. Выглядел он на редкость плохо: поросшее щетиной лицо, абсолютно неживой, даже отсутствующий взгляд. В общем, типичная жертва анемии, или, в простонародии, малокровия. Он слабо кивнул Шерлоку в знак приветствия, провел к нужному стеллажу и ушел, кинув на ходу, что у нас на поиски примерно полчаса. Что они называют инвентаризацией, я так и не понял: логики в расстановке папок не было от слова «совсем». Благо по году выпуска они были распределены, а большего не нужно. Мы перебирали все, натыкались на своих преподавателей, но нужный поток бывших студентов все-таки нашли. С фотографий смотрели серьезные лица молодых людей чуть младше нас. Шерлок останавливался на каждом подходящем деле, рассматривал, фотографировал, а затем искал дальше. В какой-то момент по лицу прошла тень ухмылки, а затем он молча протянул мне одно. Я раскрыл. Дело Пилаце. Молодой, симпатичный парень с все теми же легкими волосами и кривоватой улыбкой. Однако, в нем не было ничего интересного. Успеваемость средняя, какие-то пометки отсутствовали. Наткнулись и на дело Хольмана. В его глазах было настоящее счастье, скорее всего, снимок был сделан сразу после появления списков. Не выдержал. Захлопнул. Отложил. По времени мы успели в аккурат к назначенному сроку. Я хотел расставить распотрошенные конверты аккуратнее, но после строгого взгляда Шерлока просто сгреб в охапку и запихнул обратно. Больше здесь делать было нечего. – Как думаешь, это чем-то поможет? – Сомневаюсь. Я тебе даже сейчас могу сказать, что большинство из этих людей разъехались кто куда. – Он задумчиво перебирал пальцами в воздухе. – Сейчас все проверим и можно уходить. Дорога лежала в компьютерный зал. Но там мы не провели и получаса: Шерлок оказался прав. Из всех, кто учился с Хольманом, в Лондоне осталось от силы человек пять. Остальные уехали задолго до всей истории с его убийством, поэтому не могли попадать в потенциальных подозреваемых. – Теперь нужно провести допросы? – спросил я, когда мы уже приближались к двери. – Официально – нет. Но поездить по квартирам было бы очень даже хорошо. Даже если они и не общались с Хольманом последние несколько лет, точно могут иметь представление о его круге знакомств в прошлом. Мы наконец-то попали на улицу. По сравнению с чердаком, здесь кислорода было не то чтобы больше, а даже в избытке. Остановились чуть дальше входа. Шерлок хлопал себя по карманам пальто, пытаясь что-то найти. Через мгновение он уже чиркал спичкой, а скрипичный кофр стоял на асфальте. – Не думал, что ты куришь. – Но этот возглас остался без малейшего внимания. Он смотрел куда-то вдаль, смакуя каждую секунду тления сигареты. Достал телефон после звука, характерного уведомлениям от смс («Кто же ему там все пишет?» – из раза в раз думал я), внимательно пробежался глазами по строчкам. Аппарат ушел в карман так же быстро, как и появился в руке. То и дело Шерлок облизывал губы, «щупал» воздух, качался, будто от холода, из стороны в сторону. Еще один путь мыслительного процесса? – Джон, у меня новости, – сказал он, затушивая сигарету пальцами. От такого зрелища рефлекторно свело колено. – Какие же? – стало интересно, даже весьма. Очевидно, это было связано с загадочным сообщением. – Мы переезжаем. «Мы»?..