Хроники Сектора Копрулу: Реквием по Мар-Саре

Часть I: Шёпот в Пыли

Ранчо «Красная Скала» утопало в красной пыли Мар-Сары, что поднималась с каждым порывом ветра, забиваясь в каждую щель, словно живая. Два солнца, белое и оранжевое, висели над горизонтом, заливая каньоны резким светом, от которого кристаллические деревья, торчавшие из песка, переливались, как осколки звёзд. Их ветви, острые и хрупкие, поскрипывали, когда ветер всё же решал потревожить их, но этот звук был единственным, что нарушало тяжёлую тишину пустыни. Ранчо стояло на краю обрыва, окружённое покосившимся забором из ржавого металла, который Джедедайя Хэннон, или просто Джед, чинил уже третий раз за месяц. Его дом — приземистое строение из бетона и стали, покрытое пылью и шрамами от песчаных бурь, — выглядел так, будто сам был частью этой суровой земли.       Джед, 58-летний колонист с обветренным лицом и седыми волосами, что торчали из-под потрёпанной шляпы, сидел на крыльце, вытирая пот со лба грязным рукавом. Его руки, мозолистые и крепкие, сжимали гаечный ключ, а рядом, на пыльной доске, лежал его старый журнал — потрёпанная тетрадь с обугленными краями, куда он записывал свои мысли, чтобы не сойти с ума в одиночестве. Пыльник, его старый пёс с бурой шерстью, покрытой красной пылью, лежал у ног, лениво помахивая хвостом. Джед бросил взгляд на горизонт, где каньоны Мар-Сары извивались, как шрамы на теле планеты, и сплюнул в пыль. Проклятая жара. Проклятая пыль. И проклятый генератор, который снова заглох, оставив периметр без защиты.       Он открыл журнал, его пальцы, грубые, как наждачка, листали страницы, пока не дошли до чистой. Схватив карандаш, он начал писать, его почерк был угловатым, но разборчивым, как у человека, привыкшего к делу, а не к словам.       День 23, 7-й месяц Проклятый генератор опять сдох. Третий раз за неделю, чтоб его. Пыль забивает всё — фильтры, провода, мои лёгкие. Сидел с утра, ковырялся в его кишках, пока руки не покрылись мазутом. Проводка окислилась, как обычно. Починил, но надолго ли? Эта хрень старше меня, а Конфедерация, чтоб им пусто было, не торопится присылать запчасти. Говорят, «экономим ресурсы». Ага, на нас, колонистов, экономят, пока мы тут гниём в этой пыли.       День был жарким, как в печи. Два солнца палят, будто хотят выжечь всё живое. Починил забор у западного загона — опять прогнулся, чертовы бронтолиты налегли всей тушей. Эти твари жрут всё, что не приколочено, а потом ещё и воют, если кормушка пустая. Наполнил её к вечеру, пока Пыльник бегал кругами и лаял на кристаллическое дерево. Дурной пёс, но хоть не даёт сойти с ума.       Каньоны сегодня тихие. Слишком тихие, если подумать. Обычно скантиды орут, как черти, но сегодня — ни звука. Может, жара их доконала. Или просто лень вылезать из нор. Завтра проверю периметр, мало ли, вдруг рейдеры опять шныряют. Последний раз, когда эти ублюдки сунулись, Пыльник их учуял за милю. Хороший пёс.       Джед отложил карандаш, его взгляд скользнул по ранчо. Загон для бронтолитов, громоздких, покрытых костяными пластинами существ, стоял в стороне, окружённый забором, который он чинил сегодня. Их низкое мычание доносилось через пыльный воздух, смешиваясь с поскрипыванием кристаллических деревьев. Он встал, его старые кости скрипнули, и похлопал Пыльника по загривку. Пёс поднял морду, его глаза, умные и преданные, смотрели на хозяина, как будто спрашивая, что дальше.       — Ну что, старина, — пробормотал Джед, его голос был хриплым от пыли и усталости.       — Пойдём, проверим этих коров, пока они не разнесли загон к чертям.       Пыльник вильнул хвостом и потрусил за ним, его лапы оставляли следы в красной пыли. Джед прошёл к загону, его ботинки хрустели по песку, а рука невольно легла на старый револьвер, висевший на поясе. Он не доверял тишине. Мар-Сара была суровой, но предсказуемой — скантиды, рейдеры, бури, всё это он знал, как свои пять пальцев. Но сегодня что-то было не так. Он покачал головой, отгоняя мысль. Просто жара, сказал он себе. Просто проклятая жара. Он остановился у загона, проверяя замки. Бронтолиты, их массивные туши, покрытые костяными наростами, лениво жевали кормовую смесь, их дыхание поднимало маленькие облачка пыли. Джед бросил взгляд на каньоны, где тени удлинялись, сливаясь с красными скалами. Тишина давила, но он списал это на усталость.       — Завтра разберёмся, Пыльник, — сказал он, почёсывая пса за ухом.       — А сейчас — спать. Если этот генератор опять сдохнет, я его сам пристрелю.       Пыльник тявкнул, как будто соглашаясь, и они побрели обратно к дому, где свет фонаря отбрасывал длинные тени на пыльную землю. Мар-Сара молчала, но её тишина была тяжёлой, как предчувствие. Джед не знал, что она скрывает, но где-то в глубине души, там, где жили его инстинкты, зажёгся первый огонёк тревоги.       Ранчо «Красная Скала» утопало в сумраке, когда два солнца Мар-Сары скрылись за горизонтом, оставив после себя лишь багровое марево, что цеплялось за края каньонов, как кровь, застывшая на песке. Кристаллические деревья, торчавшие из земли, слабо мерцали в лунном свете, их острые ветви отбрасывали зазубренные тени, что извивались на красной пыли, словно живые. Ночь была душной, воздух тяжёлым, пропитанным запахом сухой земли и металла, а тишина, обычно привычная для Джеда Хэннона, сегодня казалась какой-то неправильной, слишком плотной, будто пустыня затаила дыхание. Дом Джеда, приземистый и потрёпанный, стоял одиноко на краю обрыва, окружённый ржавым забором, который скрипел под порывами ветра. Внутри, в тусклом свете керосиновой лампы, Джед сидел за столом, его обветренное лицо, изрезанное морщинами, было напряжено. Его мозолистые руки, всё ещё испачканные мазутом от утренней возни с генератором, сжимали карандаш, а перед ним лежал потрёпанный журнал, открытый на новой странице.       Пыльник, его верный пёс с бурой шерстью, покрытой красной пылью Мар-Сары, не лежал, как обычно, у ног хозяина. Вместо этого он забился под кровать в углу комнаты, его глаза, блестящие в полумраке, были полны тревоги, а низкий, жалобный скулёж раздавался каждые несколько минут. Джед бросил взгляд на пса, нахмурился и покачал головой. Что-то было не так, и это «не так» сидело в его груди, как заноза, которую он не мог вытащить.       Он начал писать, его почерк был резким, угловатым, как будто каждая буква вырезалась с усилием.       День 24, 7-й месяц Прошлой ночью случилось что-то странное. Где-то после полуночи земля дрогнула. Не как обычно, когда плиты в каньонах трутся друг о друга и всё трясётся, как в лихорадке. Нет, это было другое — глубокая, быстрая дрожь, будто под ранчо гигантский бур заработал. Я проснулся, чуть не свалившись с кровати, а Пыльник уже скулил, как щенок, и лез под кровать. Думал, может, шахтёры Конфедерации опять что-то роют в каньонах, но они обычно предупреждают, если взрывчатку используют. А тут — ничего. Ни звука, ни эха, только эта дрожь, от которой зубы лязгнули.       Пыльник всю ночь не вылезал из-под кровати. Этот пёс видал и бури, и скантидов, и даже рейдеров, что пару лет назад пытались угнать бронтолитов, но чтоб так скулить? Никогда. Я его утром вытаскивал чуть ли не за шкирку, а он всё равно жался к ногам, глаза дикие, хвост поджат. Не нравится мне это. Мар-Сара — суровая, но предсказуемая. Если пёс боится, значит, что-то не так.       День прошёл как обычно — чинил генератор, опять. Эта рухлядь, похоже, решила меня дожить. Пыль забила фильтры, пришлось вытряхивать. Бронтолиты вели себя спокойно, жрали, как всегда, но я заметил, что они жмутся к центру загона, подальше от каньонов. Может, они тоже что-то чуют. Завтра схожу к дальнему забору, проверю, нет ли там чего. Если это рейдеры, Пыльник их учует. А если не рейдеры… Чёрт, не знаю. Лучше бы это был просто бур.       Джед отложил карандаш, его пальцы, всё ещё пахнущие мазутом, потёрли виски. Он встал, его старые кости скрипнули, и подошёл к окну, отодвинув выцветшую занавеску. За стеклом, покрытым тонким слоем пыли, каньоны Мар-Сары тонули в темноте. Луны, две тусклые точки в небе, едва освещали гребни скал, а кристаллические деревья мерцали, как далёкие звёзды. Тишина была абсолютной — ни карканья скантидов, ни воя ветра, только слабый скрип забора, качавшегося на ветру. Джед нахмурился, его рука невольно легла на револьвер, висевший на поясе. Он не был суеверным, но что-то в этой тишине, в этом скулеже Пыльника, в этой дрожи земли заставило его кожу покрыться мурашками.       — Что с тобой, старина? — пробормотал он, опустившись на корточки рядом с кроватью. Пыльник поднял морду, его глаза блестели в свете лампы, и он издал низкий, жалобный звук, будто пытаясь что-то сказать. Джед протянул руку, почесал пса за ухом, но тот не расслабился, а лишь сильнее прижался к полу.        — Да ладно тебе, это просто шахтёры, небось, опять породу взрывают. Завтра разберёмся.       Но его голос, обычно твёрдый, как сталь, звучал неубедительно даже для него самого. Он поднялся, бросив последний взгляд на каньоны. Тени скал, казалось, шевелились, но он списал это на усталость и тусклый свет лун. Вернувшись к столу, он погасил лампу, оставив комнату в полумраке. Пыльник снова заскулил, и этот звук, тихий и дрожащий, эхом отозвался в груди Джеда, как первое предупреждение о буре, что уже собиралась над Мар-Сарой.       Он лёг на кровать, но сон не шёл. Дрожь земли, этот странный, глубокий гул, всё ещё звучал в его памяти, как эхо чего-то древнего и зловещего. Джед закрыл глаза, но его рука осталась на рукояти револьвера, а уши ловили каждый шорох в ночи. Мар-Сара молчала, но её тишина была живой, и в ней уже затаилось нечто, что Джед пока не мог понять.       Рассвет на Мар-Саре был безжалостным. Белое солнце, едва поднявшись над горизонтом, уже обжигало красную пыль, превращая каньоны в раскалённую сковороду, а оранжевое, лениво ползущее следом, добавляло воздуху тяжести, будто кто-то накрыл ранч;D «Красная Скала» горячим одеялом. Кристаллические деревья, торчавшие из песка, переливались, как битое стекло, их острые ветви поскрипывали под редкими порывами ветра, а тени, что они отбрасывали, извивались на земле, словно змеи. Ранчо Джеда Хэннона стояло одиноко на краю обрыва, его бетонные стены, покрытые шрамами от песчаных бурь, казались такими же усталыми, как и сам хозяин. Забор вокруг загона для бронтолитов, ржавый и покосившийся, скрипел, когда Джед, сгорбившись под тяжестью жары и вчерашней бессонницы, шёл к нему, сжимая в руке старый револьвер. Пыльник, его бурый пёс, покрытый красной пылью, трусил рядом, но его хвост был поджат, а уши прижаты к голове — он всё ещё не отошёл от ночного страха.       Джед, с обветренным лицом и седыми волосами, торчащими из-под потрёпанной шляпы, остановился у загона, его мозолистые руки упёрлись в бока. Его серые глаза, прищуренные от солнца, обшаривали загон, где массивные бронтолиты, покрытые костяными пластинами, лениво жевали кормовую смесь. Их низкое мычание, глубокое и глухое, было единственным звуком в этой проклятой тишине, что накрыла ранчо после ночной дрожи земли. Но что-то было не так. Джед пересчитал туши — раз, два, три… Он нахмурился, пересчитал снова. Четыре. Должно быть пять. Один бронтолит пропал. Просто исчез, как будто его никогда и не было.       — Чёрт возьми, — пробормотал Джед, его голос был хриплым от пыли и злости. Он сплюнул в песок, и красная пыль тут же поглотила слюну.       — Пыльник, где эта туша? Ты что, проспал?       Пёс посмотрел на него, его глаза, умные и тревожные, будто пытались что-то сказать. Он тявкнул, но не весело, как обычно, а коротко, нервно, и тут же прижался к ногам Джеда, оглядываясь на каньоны. Джед покачал головой, его рука сжала рукоять револьвера крепче. Он не верил в дурные предчувствия, но эта пропажа была неправильной. Рейдеры всегда оставляли следы — смазку от ховер-байков, окурки, рваные провода. Скантиды, эти проклятые пустынные твари, рвали забор и оставляли клочья шерсти. Но здесь? Ничего. Забор цел, замки на месте, даже пыль вокруг загона была нетронутой, кроме его собственных следов от вчерашней починки.       Он двинулся вдоль периметра, его ботинки хрустели по песку, поднимая маленькие облачка пыли, что оседали на его потрёпанных брюках. Пыльник следовал за ним, но держался ближе, чем обычно, его шерсть топорщилась, а низкое рычание вырывалось из груди, когда он смотрел на каньоны. Джед обошёл весь загон, его глаза, острые, как у ястреба, искали хоть что-то — след, царапину, клочок костяной чешуи бронтолита. Ничего. Только красный песок, да кристаллические деревья, что молчали, как свидетели, не желающие говорить.       — Да чтоб вас, — прорычал Джед, ударив кулаком по ржавому забору. Металл загудел, и бронтолиты в загоне подняли головы, их мычание стало громче, но они жались к центру, подальше от краёв.       — Куда ты делся, чёртова корова? В воздух испарился?       Он вернулся к дому, его шаги были тяжёлыми, а лицо пылало от злости и недоумения. Пыльник трусил за ним, его рычание не прекращалось, и Джед почувствовал, как в груди зашевелился холодок — не страх, нет, он не позволял себе бояться, но что-то близкое к нему. Он вошёл в дом, хлопнув дверью так, что она задребезжала, и сел за стол, где лежал его потрёпанный журнал. Керосиновая лампа отбрасывала тусклый свет, и тени на стенах казались слишком длинными, слишком живыми. Джед схватил карандаш, его пальцы, всё ещё грязные от мазута, сжали его так, будто он мог выдавить ответы из бумаги.       День 25, 7-й месяц Пропал один бронтолит. Чёртова туша, полтонны весом, просто исчезла. Утром считал — должно быть пять, а их четыре. Забор цел, замки на месте, ни следа, ни царапины. Рейдеры? Эти ублюдки всегда оставляют грязь, да и Пыльник бы их учуял. Скантиды? Они рвут всё, как черти, но тут — ничего. Пыль вокруг загона чистая, только мои следы от вчера. Обходил периметр дважды, как дурак, искал хоть что-то — клочок чешуи, кровь, следы шин. Пусто.       Пыльник весь день сам не свой. Рычит, жмётся к ногам, смотрит на каньоны, будто там дьявол прячется. Бронтолиты тоже странные — жмутся к центру загона, будто боятся краёв. Никогда такого не видел. Мар-Сара суровая, но тут всегда всё понятно — или рейдеры, или звери, или буря. А это? Это как будто кто-то пришёл и утащил тушу по воздуху. Чёрт, я злюсь, но в башке крутится, что это не просто так. Завтра ещё раз проверю всё. Если это рейдеры, я им глотки перережу. Если нет… не знаю. Не нравится мне это.       Джед отложил карандаш, его пальцы дрожали, хотя он и не хотел этого признавать. Он встал, подошёл к окну и отодвинул занавеску. Каньоны тонули в тенях, их красные стены, изрезанные ветром, казались выше, чем обычно, будто сжимали ранчо в кулак. Кристаллические деревья мерцали, их блики отражались в песке, создавая иллюзию, что земля шевелится. Джед нахмурился, его рука легла на револьвер, висевший на поясе. Он не верил в чушь про призраков или проклятья, но эта пропажа, эта тишина, этот взгляд Пыльника, полный тревоги, — всё это било по нервам, как молот по наковальне.       — Пыльник, ко мне, — позвал он, его голос был резким, но пёс только тявкнул, не вылезая из-под кровати. Джед покачал головой, его губы сжались в тонкую линию.       — Ну и сиди там, трус.       Он вернулся к столу, бросив взгляд на журнал. Его собственные слова — «это не просто так» — жгли глаза, как предупреждение. Он не знал, что происходит, но чувствовал, что Мар-Сара, его дом, его суровая, но знакомая планета, начала меняться. И это изменение, пока невидимое, но ощутимое, как дрожь земли, уже стучалось в его дверь. Ранчо «Красная Скала» дрожало под палящим взглядом двух солнц Мар-Сары, чьи лучи, белый и оранжевый, жгли красную пыль, превращая её в раскалённый ковёр, что хрустел под ботинками. Каньоны, окружавшие ранчо, высились, как древние стражи, их изрезанные ветром стены отбрасывали длинные тени, что извивались на песке, словно предчувствуя бурю. Кристаллические деревья, торчавшие из земли, переливались в свете, их острые ветви поскрипывали, когда ветер, горячий и сухой, касался их, но даже этот звук тонул в тяжёлой тишине, что накрыла пустыню. Дом Джеда Хэннона, потрёпанный и покрытый пылью, стоял одиноко на краю обрыва, его бетонные стены, исцарапанные песчаными бурями, казались такими же уставшими, как и сам хозяин. Забор вокруг загона для бронтолитов, ржавый и покосившийся, скрипел, а сами бронтолиты, их массивные туши, покрытые костяными пластинами, жались к центру загона, будто чуяли что-то, чего Джед пока не мог понять.       Джед, с обветренным лицом, изрезанным морщинами, и седыми волосами, торчавшими из-под потрёпанной шляпы, стоял у загона, его мозолистые руки сжимали старую винтовку. Пыльник, его бурый пёс, покрытый красной пылью, сидел рядом, но его уши были прижаты, а глаза, полные тревоги, не отрывались от каньонов. Пропажа бронтолита вчера выбила Джеда из колеи. Он всю ночь ворочался, прислушиваясь к каждому шороху, а Пыльник так и не вылез из-под кровати, поскуливая, как щенок. Джед не был суеверным, но эта тишина, эта дрожь земли, этот пропавший бронтолит — всё это било по нервам, как молот по ржавому гвоздю.       День был в самом разгаре, когда земля снова дрогнула. Это было не похоже на ночной толчок — тот был глубоким, но быстрым. Этот был сильнее, резче, как будто что-то огромное рванулось под песком. Посуда в доме зазвенела, старая жестяная кружка упала со стола и покатилась по полу, оставляя за собой пыльный след. Джед, стоявший у загона, чуть не потерял равновесие, его рука вцепилась в забор, а винтовка брякнула о ржавый металл. Пыльник взвизгнул и рванулся к дому, его лапы скользили по песку, а хвост был поджат так, будто он убегал от самой смерти.       — Чёрт возьми, что за дрянь?! — рявкнул Джед, его голос прорезал тишину, но тут же утонул в ней. Он повернулся к каньонам, и его глаза, прищуренные от солнца, расширились. Вдалеке, где красные скалы растворялись в мареве жары, пыль поднялась столбом, высоким и узким, как будто кто-то взорвал заряд под землёй. Она вихрилась, подсвеченная лучами солнц, и медленно оседала, оставляя после себя ощущение, что пустыня что-то скрывает.       Джед бросился к дому, его ботинки поднимали облака пыли, а Пыльник уже забился под крыльцо, его скулёж был высоким и отчаянным. Джед влетел внутрь, хлопнув дверью так, что она задребезжала, и рванулся к старому радиопередатчику, стоявшему в углу. Его пальцы, грубые и испачканные мазутом, закрутили ручки, пытаясь поймать сигнал. Он должен был связаться с соседями — с стариком Келсо, чьё ранчо было в десяти километрах, или с шахтёрской станцией у Бэквотера. Но эфир отвечал только шипением и треском, как будто кто-то заклинил частоты.       — Келсо, ты там? — рявкнул Джед в микрофон, его голос дрожал от раздражения. — Бэквотер, кто-нибудь, ответьте! Это Джед Хэннон, «Красная Скала»! Что за чёрт творится с землёй?       Тишина. Только треск и шипение, как насмешка. Джед ударил кулаком по столу, и передатчик задрожал, но ответа не было. Он попробовал ещё раз, переключив частоты, но результат был тот же — мёртвый эфир. Его лицо, обветренное и покрытое потом, стало багровым от злости, но в груди зашевелился холодок. Связь на Мар-Саре всегда была паршивой, но не настолько. Не так, чтобы вообще ничего.       — Проклятье, — пробормотал он, откидываясь на стуле. Пыльник, всё ещё под крыльцом, заскулил громче, и Джед почувствовал, как его собственные нервы натягиваются, как струны. Он встал, схватил потрёпанный журнал, лежавший на столе, и открыл его на чистой странице. Его пальцы, всё ещё дрожащие от адреналина, сжали карандаш, и он начал писать, выплёскивая злость и тревогу на бумагу.       День 26, 7-й месяц Опять трясло. Днём, прямо посреди работы. Сильнее, чем ночью. Земля рванулась, будто кто-то огромный дёрнул её за корни. Посуда в доме зазвенела, кружка свалилась со стола, чуть не разбила лампу. Пыльник, бедняга, визжал, как щенок, и забился под крыльцо. Я стоял у загона, чуть сам не свалился. Посмотрел на каньоны — там пыль столбом поднялась, будто взрыв. Высокий, узкий, как от шахтёрского заряда. Но шахтёры молчат. Пытался связаться с Келсо, с Бэквотером — ничего. Радио трещит, как будто кто-то глушит сигнал.       Пыльник до сих пор не в себе. Не вылезает из-под крыльца, скулит, смотрит на каньоны, будто там дьявол прячется. Бронтолиты тоже жмутся к центру загона, не подходят к забору. Вчера пропал один, сегодня — этот толчок. И эта пыль в каньонах. Не нравится мне это. Мар-Сара — суровая, но я всегда знал, чего ждать. А теперь… чёрт, не знаю. Будто что-то под землёй шевелится. Завтра ещё раз обойду периметр. Если это рейдеры, я их найду. А если нет… лучше бы это были рейдеры.       Джед отложил карандаш, его пальцы сжались в кулаки. Он встал, подошёл к окну и отодвинул занавеску. Каньоны тонули в мареве, их красные стены, изрезанные ветром, казались выше, мрачнее, чем обычно. Кристаллические деревья мерцали, их блики отражались в песке, создавая иллюзию, что земля дышит. Тишина была тяжёлой, как камень, и Джед почувствовал, как холодок в груди превращается в нечто большее — не страх, нет, он не позволял себе бояться, но что-то близкое к нему. Он повернулся к Пыльнику, всё ещё скулившему под крыльцом, и его голос, обычно твёрдый, дрогнул.       — Ну, старина, вылезай, — позвал он, стараясь звучать уверенно.       — Это просто шахтёры, чёрт их дери. Завтра разберёмся.       Пыльник не ответил, только заскулил громче, и этот звук, тонкий и отчаянный, эхом отозвался в груди Джеда. Он вернулся к столу, бросив взгляд на журнал. Его собственные слова — «будто что-то под землёй шевелится» — жгли глаза, как предупреждение. Он не знал, что происходит, но чувствовал, что Мар-Сара, его дом, его суровая, но знакомая планета, начала меняться. И это изменение, пока невидимое, но ощутимое, как дрожь земли, уже стучалось в его дверь.       Ранчо «Красная Скала» задыхалось под палящим взглядом двух солнц Мар-Сары, чьи лучи, белый и оранжевый, выжигали красную пыль, превращая её в раскалённый пепел, что хрустел под ботинками и забивался в каждую щель. Каньоны, окружавшие ранчо, высились, как молчаливые стражи, их изрезанные ветром скалы отбрасывали тени, что извивались на песке, словно предчувствуя беду. Кристаллические деревья, торчавшие из земли, переливались в свете, их острые, как стекло, ветви поскрипывали под редкими порывами ветра, но даже этот звук тонул в зловещей тишине, что накрыла пустыню. Дом Джеда Хэннона, приземистый и покрытый шрамами от песчаных бурь, стоял на краю обрыва, окружённый ржавым забором, который скрипел, как будто жалуясь на свою судьбу. Загон для бронтолитов, обычно полный низкого мычания, был пугающе тих, и эта тишина, тяжёлая, как свинец, давила на плечи Джеда, как предвестник чего-то, что он не мог объяснить.       Джед, с обветренным лицом, изрезанным морщинами, и седыми волосами, торчавшими из-под потрёпанной шляпы, стоял у загона, его мозолистые руки сжимали старую винтовку так сильно, что суставы побелели. Его серые глаза, прищуренные от солнца, обшаривали загон, где бронтолиты, их массивные туши, покрытые костяными пластинами, жались к центру, их мычание было едва слышным, как будто они боялись привлечь внимание.       Пыльник, его бурый пёс, покрытый красной пылью, сидел у ног, но его уши были прижаты, а глаза, полные тревоги, не отрывались от каньонов. Пропажа одного бронтолита вчера была ударом, но Джед списал её на рейдеров или скантидов, хотя следов не нашёл. Ночная дрожь земли, что заставила Пыльника скулить и прятаться под кровать, всё ещё звучала в его памяти, как эхо чего-то зловещего. Но сегодня утром, когда он вышел к загону, его сердце сжалось — ещё два бронтолита пропали. Просто исчезли, как и первый, без следа, без звука, без единого намёка на то, что могло их утащить.       — Проклятье, — прорычал Джед, его голос был хриплым от злости и усталости. Он сплюнул в песок, и красная пыль тут же поглотила слюну, как будто насмехаясь над ним.       — Пыльник, ты где был, чёрт возьми? Ты же должен чуять этих ублюдков!       Пёс посмотрел на него, его глаза блестели в свете солнц, и он издал низкий, жалобный скулёж, будто извиняясь. Джед покачал головой, его рука сжала рукоять винтовки крепче.       Он не верил в чушь про призраков или проклятья, но эта пропажа, эта тишина, этот взгляд Пыльника, полный страха, — всё это било по нервам, как молот по ржавому гвоздю. Он двинулся вдоль загона, его ботинки хрустели по песку, поднимая облачка пыли, что оседали на его потрёпанных брюках. Его глаза, острые, как у ястреба, искали хоть что-то — след, царапину, клочок костяной чешуи. Но ничего. Только следы самих бронтолитов, глубокие и неровные, обрывались у края загона, как будто их унесли по воздуху. Забор был цел, замки на месте, даже пыль вокруг была нетронутой, кроме его собственных следов.       — Это не рейдеры, — пробормотал Джед, его голос дрожал от смеси ярости и недоумения. Он опустился на корточки, его пальцы коснулись песка, где обрывались следы бронтолитов.       — Не скантиды. Тогда что, чёрт возьми?       Пыльник заскулил громче, его шерсть топорщилась, а глаза не отрывались от каньонов, где тени скал, подсвеченные солнцами, казались живыми, будто что-то двигалось в их глубине. Джед встал, его лицо, покрытое потом и пылью, стало багровым. Он обошёл периметр ещё раз, затем ещё, его шаги становились всё тяжелее, а дыхание — прерывистым. Ничего. Ни крови, ни рваных кусков забора, ни следов шин ховер-байков. Только тишина, что давила, как камень, и взгляды оставшихся бронтолитов, которые жались друг к другу, как будто знали, что их ждёт та же участь.       Джед вернулся к дому, его походка была тяжёлой, а сердце колотилось, как двигатель старого «Стервятника». Пыльник трусил за ним, его скулёж был едва слышен, но он резал уши, как нож. Джед влетел в дом, хлопнув дверью так, что она задребезжала, и бросился к столу, где лежал его потрёпанный журнал. Керосиновая лампа отбрасывала тусклый свет, и тени на стенах казались слишком длинными, слишком зловещими. Он схватил карандаш, его пальцы, всё ещё грязные от песка и мазута, дрожали, когда он начал писать, выплёскивая свою злость и нарастающее беспокойство на бумагу.       День 27, 7-й месяц Пропали ещё два бронтолита. Два, чёрт возьми! Утром выхожу — их три, а должно быть пять. Обходил загон трижды, как идиот, искал хоть что-то — следы, кровь, рваный забор. Ничего. Только следы самих бронтолитов, глубокие, будто они топтались, а потом — пустота. Как будто их унесли по воздуху. Забор цел, замки на месте, пыль не тронута. Рейдеры бы оставили грязь, шины, окурки. Скантиды бы разнесли всё к чертям. Но тут — ничего.       Пыльник весь день на взводе. Скулит, жмётся к ногам, смотрит на каньоны, будто там сам дьявол прячется. Бронтолиты тоже боятся — жмутся к центру загона, не подходят к краям. Никогда такого не видел. Эта проклятая дрожь земли вчера, теперь это. Что-то здесь не так. Совсем не так. Пытался связаться с Келсо, с Бэквотером — радио молчит, только треск в эфире. Завтра проверю всё снова. Если это не рейдеры, не скантиды, то что? Чёрт, я не знаю. Но это не просто пропажа. Это что-то хуже.       Джед отложил карандаш, его пальцы дрожали сильнее, чем он хотел признать. Он встал, подошёл к окну и отодвинул занавеску. Каньоны тонули в тенях, их красные стены, подсвеченные солнцами, казались выше, мрачнее, чем обычно. Кристаллические деревья мерцали, их блики отражались в песке, создавая иллюзию, что земля шевелится. Тишина была тяжёлой, как могильная плита, и Джед почувствовал, как холодок в груди превращается в нечто большее — не страх, нет, он не позволял себе бояться, но беспокойство, острое и липкое, как смола. Он повернулся к Пыльнику, всё ещё скулившему у порога, и его голос, обычно твёрдый, дрогнул.       — Ну, старина, что там? — спросил он, опустившись на корточки. Пёс посмотрел на него, его глаза блестели в свете лампы, и он заскулил громче, будто умоляя уйти.       — Да ладно, это просто… просто что-то странное. Завтра разберёмся.       Но его слова звучали пусто, как эхо в каньонах. Джед вернулся к столу, бросив взгляд на журнал. Его собственные слова — «что-то здесь не так» — жгли глаза, как предупреждение. Он не знал, что происходит, но чувствовал, что Мар-Сара, его суровая, но знакомая планета, начала меняться. И это изменение, невидимое, но ощутимое, как дрожь земли, уже подбиралось к его ранчо, стуча когтями в темноте.

Часть II: Дрожащая Земля

Ранчо «Красная Скала» задыхалось под палящим зноем двух солнц Мар-Сары, чьи лучи, белый и оранжевый, жгли красную пыль, превращая её в раскалённый пепел, что хрустел под ботинками и забивался в каждую щель. Каньоны, окружавшие ранчо, высились, как угрюмые стражи, их изрезанные ветром скалы отбрасывали длинные тени, что извивались на песке, словно живые. Кристаллические деревья, торчавшие из земли, переливались в свете, их острые ветви поскрипывали под редкими порывами ветра, но их звук тонул в зловещей тишине, что накрыла пустыню, как саван. Дом Джеда Хэннона, приземистый и покрытый шрамами от песчаных бурь, стоял на краю обрыва, окружённый ржавым забором, который скрипел, будто жалуясь на свою судьбу. Загон для бронтолитов, теперь почти пустой, был зловеще тих, и оставшиеся три туши жались к центру, их низкое мычание звучало как плач. Тишина, тяжёлая и липкая, давила на плечи Джеда, как предвестник бури, которую он не мог предугадать.       Джед, с обветренным лицом, изрезанным морщинами, и седыми волосами, торчавшими из-под потрёпанной шляпы, стоял у загона, его мозолистые руки сжимали старую винтовку так сильно, что суставы побелели. Его серые глаза, прищуренные от солнца, обшаривали пустое пространство, где ещё вчера были два бронтолита. Пропажа трёх животных за три дня — без следов, без крови, без рваного забора — выбила его из колеи. Пыльник, его бурый пёс, покрытый красной пылью, сидел у ног, но его уши были прижаты, а глаза, полные тревоги, не отрывались от каньонов. Дрожь земли, что сотрясла ранчо дважды за последние дни, всё ещё звучала в памяти Джеда, как эхо чего-то зловещего. Радио молчало, соседи не отвечали, и эта тишина, эта проклятая тишина, была хуже любого воя скантидов.       Джед обошёл загон, его ботинки хрустели по песку, поднимая облачка пыли, что оседали на его потрёпанных брюках. Он искал хоть что-то — след, царапину, клочок костяной чешуи. Но, как и вчера, ничего. Только следы бронтолитов, обрывавшиеся у края загона, как будто их утащили в небо. Он остановился, его взгляд упал на угол загона, где песок был странно влажным, блестящим, как будто кто-то пролил масло. Джед нахмурился, его рука сжала винтовку крепче, и он медленно подошёл ближе. То, что он увидел, заставило его замереть.       Перед ним была лужа — не воды, не масла, а чего-то… другого. Фиолетовая, липкая слизь, блестящая в свете солнц, словно жидкий металл, медленно растекалась по песку. Она пузырилась, будто дышала, и от неё исходил запах — едкий, сладковатый, как смесь гнили и озона, от которого горло сжалось, а глаза начали слезиться. Джед почувствовал, как его желудок сжался, но любопытство, смешанное с гневом, пересилило. Он оглянулся, нашёл обломок старой ветки кристаллического дерева, валявшийся неподалёку, и осторожно ткнул в лужу. Слизь дрогнула, как живая, и палка зашипела, словно попала в кислоту. Конец ветки начал дымиться, покрываясь пузырями, и Джед, сдавленно выругавшись, отшатнулся назад, чуть не упав.       — Чёрт возьми, что за дрянь?! — рявкнул он, его голос прорезал тишину, но тут же утонул в ней. Пыльник, стоявший в нескольких шагах, взвизгнул и рванулся к дому, его лапы скользили по песку, а хвост был поджат. Джед смотрел на лужу, его сердце колотилось, а рука с винтовкой дрожала. Слизь, словно почувствовав его взгляд, медленно потекла дальше, поглощая красную пыль, и в её глубине что-то шевельнулось — едва заметное, но достаточно, чтобы его кожа покрылась мурашками.       — Пыльник, ко мне! — крикнул Джед, но его голос сорвался, и пёс, уже забившийся под крыльцо, только заскулил громче. Джед отступил ещё на шаг, его глаза не отрывались от лужи. Она была чужой, неправильной, не принадлежала ни Мар-Саре, ни этому миру. Он видел много дряни за свои годы — ядовитых скантидов, токсичные выбросы шахт, даже химические лужи от старых машин Конфедерации. Но это? Это было что-то другое. Что-то, от чего его инстинкты, отточенные годами выживания, кричали: «Беги».       Он развернулся и быстрым шагом двинулся к дому, его ботинки поднимали облака пыли, а винтовка билась о бедро. Пыльник, всё ещё скуливший под крыльцом, поднял морду, его глаза блестели в тени, и Джед почувствовал, как его собственное сердце сжимается от тревоги. Он влетел в дом, хлопнув дверью так, что она задребезжала, и бросился к столу, где лежал его потрёпанный журнал. Керосиновая лампа отбрасывала тусклый свет, и тени на стенах казались слишком живыми, слишком длинными. Его пальцы, всё ещё грязные от песка и мазута, дрожали, когда он схватил карандаш и начал писать, выплёскивая смесь ужаса и гнева на бумагу.       День 28, 7-й месяц Нашёл у загона какую-то дрянь. Лужа, фиолетовая, липкая, как смола, но живая, будто дышит. Пахнет гнилью и озоном, от вони глаза режет. Ткнул палкой — она зашипела, начала дымиться, как будто кислота. Я чуть не свалился, так отшатнулся. Пыльник визжал, рванул к дому, будто за ним черти гнались. Эта слизь… она не отсюда. Не от Мар-Сары. Я видел токсичные лужи, видел, как шахтёрская химия разъедает металл, но это? Это что-то другое. Оно шевелится, будто смотрит на тебя.       Три бронтолита пропали. Следов нет, только их собственные, обрываются у края загона. Как будто их в воздух утащили. Пыльник не вылезает из-под крыльца, скулит, как щенок. Бронтолиты жмутся друг к другу, боятся. Радио молчит, Келсо не отвечает, Бэквотер тоже. Дрожь земли, эта дрянь, пропавшие туши — всё это не случайно. Что-то здесь не так. Совсем не так. Завтра проверю каньоны. Возьму винтовку, патроны, всё, что есть. Если это рейдеры, я их найду. А если нет… чёрт, я не знаю, что это. Но оно уже здесь.       Джед отложил карандаш, его пальцы дрожали сильнее, чем он хотел признать. Он встал, подошёл к окну и отодвинул занавеску. Каньоны тонули в тенях, их красные стены, подсвеченные солнцами, казались живыми, будто дышали. Кристаллические деревья мерцали, их блики отражались в песке, создавая иллюзию, что земля шевелится. Тишина была тяжёлой, как могильная плита, и Джед почувствовал, как холодок в груди превращается в нечто большее — не страх, нет, он не позволял себе бояться, но ужас, острый и липкий, как та фиолетовая слизь. Он повернулся к Пыльнику, всё ещё скулившему под крыльцом, и его голос, обычно твёрдый, дрогнул.       — Ну, старина, что там? — спросил он, опустившись на корточки. Пёс посмотрел на него, его глаза блестели в тени, и он заскулил громче, будто умоляя уйти.        — Это не рейдеры, да? Это что-то хуже.       Джед вернулся к столу, бросив взгляд на журнал. Его собственные слова — «оно уже здесь» — жгли глаза, как предупреждение. Он не знал, что это за дрянь, но чувствовал, что Мар-Сара, его суровая, но знакомая планета, начала меняться. И это изменение, чужеродное и зловещее, как та фиолетовая слизь, уже проникло на его землю, стуча когтями в темноте. Ранчо «Красная Скала» тонуло в ночной тьме, где два солнца Мар-Сары уступили место двум лунам, чей тусклый, серебристый свет едва пробивался через каньоны, окрашивая их в призрачный серый. Кристаллические деревья, торчавшие из красной пыли, мерцали, как осколки звёзд, их острые ветви поскрипывали под редкими порывами ветра, создавая звук, похожий на шёпот, от которого волосы вставали дыбом. Каньоны, окружавшие ранчо, высились, как молчаливые великаны, их изрезанные скалы отбрасывали тени, что извивались на песке, будто живые. Дом Джеда Хэннона, приземистый и покрытый шрамами от песчаных бурь, стоял на краю обрыва, окружённый ржавым забором, который скрипел, как будто оплакивал свою судьбу. Тишина, тяжёлая и липкая, накрыла пустыню, но она была неестественной, как затишье перед бурей, и в ней чувствовалось что-то зловещее, что-то, что заставляло сердце биться быстрее.       Джед сидел у окна, его обветренное лицо, изрезанное морщинами, было напряжено, а седые волосы, торчавшие из-под потрёпанной шляпы, прилипли ко лбу от пота. Его мозолистые руки сжимали старую винтовку, лежавшую на коленях, а палец замер на спусковом крючке, готовый к движению. Керосиновая лампа на столе отбрасывала тусклый свет, и тени на стенах казались слишком длинными, слишком живыми. Пыльник, его бурый пёс, покрытый красной пылью, лежал под столом, его уши были прижаты, а глаза, блестящие в полумраке, не отрывались от окна. Пёс не скулил, но его низкое, едва слышное рычание резало уши, как нож. Пропажа трёх бронтолитов за три дня, без следов, без крови, без рваного забора, выбила Джеда из колеи. Фиолетовая слизь, найденная у загона, всё ещё стояла перед глазами — её едкий запах гнили и озона, её пузырящаяся поверхность, её жуткая живость. Радио молчало, соседи не отвечали, а дрожь земли, что сотрясла ранчо дважды, звучала в его памяти, как эхо чего-то, что подбиралось ближе.       Сон не шёл. Джед сидел, уставившись в окно, его серые глаза, острые, как у ястреба, вглядывались в каньоны, где тени лун играли на скалах, создавая иллюзии, от которых кожа покрывалась мурашками. Он пытался убедить себя, что это просто усталость, просто жара, просто паранойя. Но после той лужи, после того, как палка задымилась в его руках, он не мог избавиться от ощущения, что Мар-Сара, его суровая, но знакомая планета, изменилась. Что-то было здесь, рядом, и оно смотрело на него из темноты.       Внезапно земля дрогнула. Толчок был резким, глубоким, как будто что-то огромное рванулось под песком. Лампа на столе задрожала, её свет мигнул, и тени на стенах заплясали, как призраки. Пыльник взвизгнул, его рычание перешло в отчаянный лай, и он забился глубже под стол. Джед вцепился в винтовку, его сердце заколотилось, а взгляд метнулся к окну. Вдалеке, на гребне каньона, где лунный свет падал на красные скалы, он увидел это. Тени — нечёткие, быстрые, дёргающиеся, как сломанные марионетки, двигались по краю обрыва. Они были неправильными, нечеловеческими, их движения — резкие, рваные, как будто кто-то дёргал их за нити. Джед замер, его дыхание остановилось, а палец на спусковом крючке задрожал.       — Чёрт возьми, — прошептал он, его голос был хриплым, едва слышным.       — Что это за дрянь?       Он прищурился, вглядываясь в темноту. Тени двигались, но не как звери, не как скантиды, не как люди. Они скользили, дёргались, исчезали и появлялись снова, словно растворяясь в тенях скал. Джед почувствовал, как холодный пот стекает по спине, а его инстинкты, отточенные годами выживания, кричали: «Опасность». Но он сжал челюсти, заставляя себя дышать ровнее. Это просто свет, сказал он себе. Просто лунный свет играет на скалах. Просто усталость. Просто проклятая паранойя.       — Пыльник, тихо, — рявкнул он, но его голос дрогнул, и пёс не послушался, продолжая лаять, его глаза блестели в полумраке, полные ужаса. Джед повернулся к нему, его лицо, освещённое лампой, было бледным.       — Да замолчи ты! Это просто тени, чёрт возьми!       Но Пыльник не замолчал, его лай стал громче, отчаяннее, и Джед почувствовал, как его собственные нервы натягиваются, как струны. Он снова посмотрел в окно, но тени исчезли, растворились в темноте каньонов, как будто их никогда и не было. Только лунный свет, тусклый и холодный, освещал гребень, где скалы молчали, как свидетели, не желающие говорить.       Джед откинулся на стуле, его руки всё ещё сжимали винтовку, а сердце колотилось, как двигатель старого «Стервятника». Он встал, его кости скрипнули, и подошёл к столу, где лежал потрёпанный журнал. Лампа отбрасывала тени, что плясали на стенах, и Джед почувствовал, как холодок в груди превращается в нечто большее — не страх, нет, он не позволял себе бояться, но паранойя, острая и липкая, как та фиолетовая слизь. Он схватил карандаш, его пальцы дрожали, когда он начал писать, выплёскивая смесь тревоги и сомнений на бумагу.       День 28, ночь Не сплю. Сижу у окна с винтовкой, смотрю на каньоны. Пыльник лает, как сумасшедший, забился под стол. Только что земля опять дрогнула, сильнее, чем днём. Лампа чуть не упала, тени заплясали, как черти. А потом я увидел… что-то. На гребне каньона, в лунном свете. Тени, быстрые, дёргающиеся, будто сломанные куклы. Двигались неправильно, не как звери, не как люди. Я замер, чуть не выстрелил, но они пропали. Растворились, будто их и не было. Может, это просто лунный свет? Просто тени на скалах? Чёрт, я хочу так думать, но не могу. Пыльник видел их тоже, я знаю. Он лает, как будто дьявол за дверью. Три бронтолита пропали, эта фиолетовая дрянь у загона, дрожь земли, теперь эти тени. Радио молчит, Келсо не отвечает. Что-то здесь не так. Совсем не так. Я не суеверный, но это… это не рейдеры, не скантиды. Это что-то другое. Завтра пойду в каньоны. Возьму винтовку, все патроны. Если там что-то есть, я его найду. А если это просто моя башка шутки шутит… лучше бы так.       Джед отложил карандаш, его пальцы дрожали сильнее, чем он хотел признать. Он вернулся к окну, отодвинул занавеску и вгляделся в каньоны. Луны освещали гребень, но тени больше не двигались. Только тишина, тяжёлая и зловещая, накрывала ранчо, как саван. Пыльник заскулил, его лай сменился жалобным воем, и Джед почувствовал, как его собственные нервы натягиваются до предела. Он сжал винтовку крепче, его взгляд не отрывался от каньонов, где тени, казалось, шевелились в глубине, ожидая своего часа.       — Это просто свет, старина, — пробормотал он, но его голос был пустым, как эхо в пустыне.       — Просто свет.       Но он знал, что лжёт. Что-то было там, в каньонах, и оно смотрело на него. Мар-Сара, его суровая, но знакомая планета, изменилась, и это изменение, невидимое, но ощутимое, как дрожь земли, уже подбиралось к его ранчо, стуча когтями в темноте.       Ранчо «Красная Скала» задыхалось под безжалостным зноем двух солнц Мар-Сары, чьи лучи, белый и оранжевый, выжигали красную пыль, превращая её в раскалённый пепел, что хрустел под ботинками и забивался в каждую щель. Каньоны, окружавшие ранчо, высились, как угрюмые стражи, их изрезанные ветром скалы отбрасывали тени, что извивались на песке, словно предчувствуя беду. Кристаллические деревья, торчавшие из земли, переливались в свете, их острые ветви поскрипывали под редкими порывами ветра, но даже этот звук тонул в зловещей тишине, что накрыла пустыню, как саван. Дом Джеда Хэннона, приземистый и покрытый шрамами от песчаных бурь, стоял на краю обрыва, окружённый ржавым забором, который скрипел, будто оплакивая свою судьбу. Загон для бронтолитов, теперь почти пустой, был пугающе тих, и оставшиеся три туши жались к центру, их низкое мычание звучало как плач. Тишина, тяжёлая и липкая, давила на плечи Джеда, как предвестник бури, которую он уже не мог игнорировать.       Джед, с обветренным лицом, изрезанным морщинами, и седыми волосами, торчавшими из-под потрёпанной шляпы, двигался с мрачной решимостью. Его мозолистые руки, испачканные мазутом и пылью, сжимали молоток, которым он заколачивал доски на окна нижнего этажа. Его серые глаза, острые, как у ястреба, были полны напряжения, а лицо, покрытое потом, было багровым от гнева и тревоги. Пропажа трёх бронтолитов без следов, фиолетовая слизь у загона, дрожь земли, тени в каньонах — всё это сложилось в картину, которую он больше не мог отмахнуться, списывая на рейдеров или усталость. Ночью он видел их — дёргающиеся, нечеловеческие тени на гребне каньона, и хотя он пытался убедить себя, что это игра света, его инстинкты, отточенные годами выживания, кричали об опасности. Пыльник, его бурый пёс, покрытый красной пылью, не отходил от него ни на шаг, его шерсть топорщилась, а низкое рычание, направленное на каньоны, было постоянным, как тиканье часов.       Джед вбил последний гвоздь в доску, закрывшую окно гостиной, и отступил, вытирая пот со лба рукавом. Доски, грубо вырезанные из старых ящиков, выглядели неуклюже, но они закрывали свет, делая дом похожим на крепость — или на гроб. Он перешёл к входной двери, где уже лежали стальные листы, которые он вытащил из старого сарая. Его руки, сильные, но дрожащие от усталости, подняли лист, и он начал прикручивать его к двери болтами, каждый поворот ключа сопровождался скрипом металла, который резал уши, как визг. Пыльник сидел рядом, его глаза, блестящие в полумраке, не отрывались от каньонов, и его рычание становилось громче с каждым ударом молотка.       — Ну, старина, — пробормотал Джед, его голос был хриплым от пыли и напряжения.       — Если эти ублюдки сунутся, мы их встретим. Верно?       Пыльник тявкнул, но не весело, как раньше, а резко, нервно, и его взгляд остался прикованным к каньонам, где тени, подсвеченные лунами, казались живыми. Джед покачал головой, его губы сжались в тонкую линию. Он закончил с дверью, отступил и осмотрел свою работу. Дом теперь выглядел как бункер, но это не успокаивало. Он чувствовал, что что-то подбирается ближе — не рейдеры, не скантиды, а что-то гораздо хуже.       Он вошёл внутрь, его ботинки оставляли пыльные следы на деревянном полу. Пыльник последовал за ним, его когти цокали по доскам, а рычание не прекращалось. Джед направился к шкафу, где хранил боезапас, и вытащил старую жестяную коробку. Внутри лежали патроны для винтовки — не так много, как ему хотелось бы. Он пересчитал их, его пальцы, грубые и испачканные, дрожали, когда он раскладывал патроны на столе. Двадцать два. Этого хватит на рейдеров, может, на стаю скантидов. Но на то, что он видел в каньонах? Он не был уверен.       — Чёрт, Пыльник, — сказал он, бросив взгляд на пса, который сидел у двери, его шерсть топорщилась, а глаза блестели, как угли.       — Если это не рейдеры, то что? Что за дрянь там прячется?       Пёс зарычал громче, его взгляд не отрывался от окна, теперь закрытого досками. Джед почувствовал, как холодок в груди превращается в ледяной ком. Он встал, подошёл к окну и прижался к щели между досками, вглядываясь в каньоны. Луны освещали гребень, их свет отражался от кристаллических деревьев, создавая блики, что танцевали на песке, как призраки. Тишина была тяжёлой, как могильная плита, и Джед почувствовал, как его нервы натягиваются до предела. Он сжал винтовку крепче, его палец замер на спусковом крючке.       Он вернулся к столу, где лежал его потрёпанный журнал, и схватил карандаш. Керосиновая лампа отбрасывала тусклый свет, и тени на стенах казались слишком живыми, слишком зловещими. Его пальцы, всё ещё грязные от мазута и пыли, дрожали, когда он начал писать, выплёскивая смесь гнева и нарастающей паранойи на бумагу.       День 29, 7-й месяц Хватит надеяться, что это случайность. Сегодня весь день заколачивал окна, укреплял дверь стальными листами из сарая. Дом теперь как крепость, но чувствую себя в ловушке. Пыльник не отходит от меня, рычит на каньоны, будто там сам дьявол. Проверил боезапас — двадцать два патрона. Маловато, но лучше, чем ничего. Три бронтолита пропали, та фиолетовая дрянь у загона, дрожь земли, тени ночью — это не рейдеры, не скантиды. Это что-то хуже.       Вчера видел тени на гребне каньона, дёргающиеся, как сломанные куклы. Пытался убедить себя, что это свет лун, но Пыльник их тоже видел. Он рычит, не замолкает, смотрит в темноту, будто знает, что там. Радио молчит, Келсо не отвечает, Бэквотер тоже. Что-то подбирается к ранчо, я это чувствую. Завтра пойду в каньоны, возьму винтовку, все патроны. Если там что-то есть, я его найду. А если нет… чёрт, лучше бы это была моя паранойя. Но я знаю, что это не так.       Джед отложил карандаш, его пальцы дрожали сильнее, чем он хотел признать. Он встал, подошёл к окну и прижался к щели между досками. Каньоны тонули в тенях, их красные стены, подсвеченные лунами, казались живыми, будто дышали. Кристаллические деревья мерцали, их блики отражались в песке, создавая иллюзию, что земля шевелится. Пыльник зарычал громче, его шерсть топорщилась, и Джед почувствовал, как его собственное сердце сжимается от тревоги. Он повернулся к псу, его голос, обычно твёрдый, дрогнул.       — Пыльник, старина, — сказал он, опустившись на корточки.       — Мы с тобой не сдадимся, правда? Что бы там ни было, мы его встретим.       Пёс посмотрел на него, его глаза блестели в полумраке, и он зарычал, но не на Джеда, а на тьму за окном. Джед поднялся, сжал винтовку и вернулся к окну. Тишина, тяжёлая и зловещая, накрывала ранчо, и он знал, что она лжива. Что-то было там, в каньонах, и оно ждало. Мар-Сара, его суровая, но знакомая планета, изменилась, и это изменение, невидимое, но ощутимое, как дрожь земли, уже стучалось в его дверь, когтями царапая тьму.       Ранчо «Красная Скала» задыхалось под безжалостным зноем двух солнц Мар-Сары, чьи лучи, белый и оранжевый, выжигали красную пыль, превращая её в раскалённый пепел, что хрустел под ботинками и забивался в каждую щель. Каньоны, окружавшие ранчо, высились, как угрюмые стражи, их изрезанные ветром скалы отбрасывали тени, что извивались на песке, словно живые. Кристаллические деревья, торчавшие из земли, переливались в свете, их острые ветви поскрипывали под редкими порывами ветра, но их звук тонул в зловещей тишине, что накрыла пустыню, как саван. Дом Джеда Хэннона, приземистый и покрытый шрамами от песчаных бурь, теперь выглядел как крепость: окна нижнего этажа заколочены грубыми досками, а входная дверь укреплена стальными листами, которые скрипели под тяжестью болтов. Загон для бронтолитов, почти пустой, был пугающе тих, и оставшиеся три туши жались к центру, их мычание звучало как отчаянный шёпот. Тишина, тяжёлая и липкая, давила на плечи Джеда, как предвестник неизбежной беды.       Джед, с обветренным лицом, изрезанным морщинами, и седыми волосами, торчавшими из-под потрёпанной шляпы, вышел на крыльцо на рассвете, его мозолистые руки сжимали старую винтовку. Его серые глаза, острые, но усталые, были полны напряжения, а лицо, покрытое потом и пылью, было бледнее обычного. Пропажа трёх бронтолитов, фиолетовая слизь у загона, дрожь земли, тени в каньонах — всё это сложилось в картину, которую он больше не мог игнорировать. Ночью он не спал, сидя у окна с винтовкой, вглядываясь в каньоны, где дёргающиеся, нечеловеческие тени двигались в лунном свете, как сломанные марионетки. Пыльник, его бурый пёс, покрытый красной пылью, не отходил от него, его шерсть топорщилась, а низкое рычание, направленное на каньоны, было постоянным, как тиканье часов. Джед пытался убедить себя, что это игра света, но после той фиолетовой дряни, что разъела палку, он знал: что-то пришло на его землю, и оно не было ни рейдером, ни зверем.       Утром, едва рассвело, Джед направился к полю за домом, где он выращивал скудный урожай кормовых трав для бронтолитов. Его ботинки хрустели по песку, поднимая облачка пыли, что оседали на его потрёпанных брюках. Пыльник трусил рядом, его рычание стало громче, а глаза, блестящие в утреннем свете, не отрывались от каньонов. Джед остановился на краю поля, и его сердце сжалось, как будто кто-то сдавил его в кулаке.       Часть поля, где ещё вчера росли чахлые стебли, теперь была покрыта ею — той же фиолетовой биомассой, что он видел у загона. Она раскинулась, как живое пятно, блестящее и липкое, словно жидкий металл, пульсирующее, будто дышало. Её поверхность вздымалась и опадала, как кожа на спине спящего зверя, а красная пыль вокруг неё исчезала, поглощённая этой дрянью, как вода в губку. Запах — едкий, сладковатый, смесь гнили и озона — ударил в ноздри, заставив Джеда закашляться, а его глаза начали слезиться.       — Чёрт возьми, — прошептал он, его голос дрожал от смеси ужаса и гнева. Он отступил на шаг, его рука сжала винтовку крепче. Пыльник зарычал громче, его шерсть встала дыбом, и он попятился, прижимаясь к ногам Джеда. Биомасса, словно почувствовав их присутствие, дрогнула, её поверхность забурлила, и Джед увидел, как она медленно расползается, поглощая ещё больше красной пыли, оставляя за собой блестящую, влажную корку.       — Это что, на моей земле?! — рявкнул Джед, его голос прорезал тишину, но тут же утонул в ней. Его гнев пересилил страх, и он поднял винтовку, прицелившись в центр биомассы.       — Проклятая дрянь, убирайся с моего поля!       Он выстрелил. Грохот винтовки эхом разнёсся по каньонам, и пуля ударила в биомассу, пробив в ней дыру. Фиолетовая слизь брызнула во все стороны, как кровь, но не красная, а густая, блестящая, с тем же едким запахом. Биомасса дёрнулась, будто от боли, её поверхность заколыхалась, и Джед замер, его глаза расширились. Дыра, пробитая пулей, начала затягиваться — медленно, но неотвратимо, как кожа, срастающаяся над раной. Через несколько секунд от раны не осталось и следа, только гладкая, пульсирующая поверхность, которая продолжила расползаться, поглощая песок.       — Нет… — прошептал Джед, его голос сорвался, а винтовка опустилась. Он отступил ещё на шаг, его ботинки скользили по песку, а Пыльник заскулил, его лай перешёл в отчаянный визг. Джед почувствовал, как его сердце колотится, а кожа покрывается холодным потом. Это было не просто пятно, не просто химия. Это было живое. И оно было на его земле.       Он развернулся и рванулся к дому, его шаги были тяжёлыми, а дыхание — прерывистым. Пыльник мчался за ним, его визг резал уши, как нож. Джед влетел в дом, хлопнув дверью так, что стальные листы загудели, и бросился к столу, где лежал его потрёпанный журнал. Керосиновая лампа отбрасывала тусклый свет, и тени на заколоченных окнах казались слишком живыми, слишком зловещими. Его пальцы, всё ещё грязные от песка и мазута, дрожали, когда он схватил карандаш и начал писать, выплёскивая смесь ужаса и гнева на бумагу.       День 30, 7-й месяц Оно на моей земле. Утром вышел к полю — половина заросла той фиолетовой дрянью. Пульсирует, будто живая, дышит, шевелится. Поглощает пыль, как губка воду. Пахнет гнилью и озоном, от вони горло сжимает. Выстрелил в неё — пуля пробила дыру, слизь брызнула, как кровь, но рана затянулась за секунды. За секунды, чёрт возьми! Это не химия, не яд. Это живое. И оно растёт.       Пыльник визжал, чуть не сбил меня с ног, когда убегал к дому. Бронтолиты молчат, жмутся друг к другу, боятся. Тени в каньонах, дрожь земли, эта дрянь — всё связано. Радио молчит, Келсо не отвечает. Я забаррикадировал дом, но это не поможет, если оно уже здесь. Что-то подбирается, и оно не боится пуль. Завтра пойду в каньоны. Возьму винтовку, все патроны. Если это тварь, я её прикончу. Но, чёрт, я не знаю, что это. Оно уже на моей земле. И оно не уйдёт.       Джед отложил карандаш, его пальцы дрожали сильнее, чем он хотел признать. Он встал, подошёл к заколоченному окну и прижался к щели между досками. Каньоны тонули в тенях, их красные стены, подсвеченные солнцами, казались живыми, будто дышали. Кристаллические деревья мерцали, их блики отражались в песке, создавая иллюзию, что земля шевелится. Пыльник заскулил, его шерсть топорщилась, и Джед почувствовал, как его собственное сердце сжимается от ужаса. Он повернулся к псу, его голос, обычно твёрдый, дрогнул.       — Пыльник, старина, — сказал он, опустившись на корточки.       — Мы с тобой не сдадимся, правда? Но, чёрт возьми, что это за дрянь?       Пёс посмотрел на него, его глаза блестели в полумраке, и он зарычал, но не на Джеда, а на тьму за окном. Джед поднялся, сжал винтовку и вернулся к окну. Тишина, тяжёлая и зловещая, накрывала ранчо, и он знал, что она лжива. Что-то было там, в каньонах, и оно уже пришло на его землю. Мар-Сара, его суровая, но знакомая планета, изменилась, и это изменение, живое и неуязвимое, как та фиолетовая биомасса, уже стучалось в его дверь, когтями царапая тьму.       Ранчо «Красная Скала» тонуло в сумраке, когда два солнца Мар-Сары скрылись за горизонтом, оставив лишь багровое марево, цепляющееся за края каньонов, словно кровь, застывшая на песке. Две луны, тусклые и холодные, едва освещали пустыню, их свет отражался от кристаллических деревьев, чьи острые ветви мерцали, как осколки льда, и поскрипывали под порывами ветра, создавая звук, похожий на шёпот мертвецов. Каньоны, окружавшие ранчо, высились, как угрюмые стражи, их изрезанные скалы отбрасывали тени, что извивались на красной пыли, словно живые. Дом Джеда Хэннона, теперь похожий на крепость с заколоченными окнами и укреплённой стальными листами дверью, стоял на краю обрыва, окружённый ржавым забором, который скрипел, будто оплакивая свою судьбу. Загон для бронтолитов, почти пустой, был зловеще тих, и оставшиеся три туши жались друг к другу, их мычание звучало как отчаянный шёпот. Тишина, тяжёлая и липкая, накрыла ранчо, но она была лживой, скрывая нечто, что уже проникло на землю Джеда.       Джед сидел у заколоченного окна, его обветренное лицо, изрезанное морщинами, было бледным, а седые волосы, торчавшие из-под потрёпанной шляпы, прилипли ко лбу от пота. Его мозолистые руки, испачканные мазутом и пылью, сжимали старую винтовку, лежавшую на коленях, а палец дрожал на спусковом крючке. Керосиновая лампа на столе отбрасывала тусклый свет, и тени на стенах плясали, как призраки, готовые наброситься.       Пыльник, его бурый пёс, покрытый красной пылью, лежал у двери, его шерсть топорщилась, а низкое рычание, направленное на каньоны, было постоянным, как биение сердца. Пропажа трёх бронтолитов, фиолетовая биомасса, пульсирующая на поле, дрожь земли, тени в каньонах — всё это сложилось в картину, которую Джед больше не мог отрицать. Утром он видел, как эта дрянь поглощает его поле, как она затягивает пулевую рану за секунды, и этот образ — живое, неуязвимое пятно — жёг его разум, как кислота. Радио молчало, соседи не отвечали, и он знал: что-то пришло на его землю, и оно было не из этого мира.       Вечер был душным, воздух пропитан запахом пыли и чего-то ещё — едкого, сладковатого, как та фиолетовая слизь. Джед сидел, вглядываясь в щель между досками, его глаза, острые, но усталые, искали движение в каньонах. Пыльник вдруг вскочил, его рычание перешло в яростный лай, и он бросился к двери, царапая её когтями. Джед вздрогнул, его сердце заколотилось, а рука сжала винтовку.       — Пыльник, тихо! — рявкнул он, его голос был хриплым от напряжения.       — Что там, чёрт возьми?       Но пёс не послушался. Его лай стал громче, отчаяннее, и он рванулся к двери, будто увидел самого дьявола. Джед вскочил, подбежал к двери и прижался к щели, вглядываясь в темноту. Каньоны тонули в тенях, лунный свет отражался от кристаллических деревьев, создавая блики, что танцевали на песке, как призраки. Но там, на гребне, что-то шевельнулось — быстрое, дёргающееся, как те тени, что он видел прошлой ночью. Джед замер, его дыхание остановилось, а палец на спусковом крючке задрожал.       — Пыльник, назад! — крикнул он, но пёс, обезумев от ярости, с силой ударил в дверь, и стальной лист, плохо закреплённый, дрогнул. Прежде чем Джед успел схватить его за ошейник, Пыльник выскочил наружу, его лай разорвал тишину, как выстрел. Джед рванулся за ним, распахнув дверь, и выбежал на крыльцо, его винтовка была наготове.       — Пыльник! Ко мне! — крикнул он, его голос сорвался от паники. Пёс мчался к полю, где фиолетовая биомасса пульсировала в лунном свете, её поверхность вздымалась, как кожа на спине зверя. Лай Пыльника был яростным, полным ярости и страха, и Джед увидел, как он остановился у края поля, его шерсть встала дыбом, а зубы сверкали в темноте.       Внезапно раздался визг — короткий, полный боли, разрывающий сердце. Джед замер, его глаза расширились, а винтовка чуть не выпала из рук. Визг оборвался, и наступила тишина — тяжёлая, мёртвая, как могильная плита. Пыльник исчез. Поле, покрытое биомассой, пульсировало, будто ничего не произошло, а каньоны молчали, их тени скрывали то, что забрало его пса.       — Пыльник… — прошептал Джед, его голос дрогнул, а глаза наполнились жгучей болью. Он шагнул вперёд, но ноги подкосились, и он опустился на колени, его винтовка упала в пыль. Его руки дрожали, а грудь сжималась от горя, как будто кто-то вырвал кусок его души. Пыльник, его единственный друг, его спутник в этой проклятой пустыне, был мёртв.       И Джед знал, что они забрали его.       Он поднялся, его лицо, покрытое пылью и слезами, было искажено гневом и отчаянием. Он влетел в дом, хлопнув дверью так, что стальные листы загудели, и бросился к столу, где лежал его потрёпанный журнал. Керосиновая лампа отбрасывала тусклый свет, и тени на стенах плясали, как насмешка. Его пальцы, дрожащие от горя, схватили карандаш, и он начал писать, его почерк был неровным, рваным, как будто каждая буква вырезалась из его сердца.       День 30, вечер Они забрали моего пса. Пыльник выбежал, лаял, как сумасшедший, рванулся к полю. Я кричал, звал его, но он не слушал. А потом — визг. Короткий, полный боли. И тишина. Эти твари забрали Пыльника. Мой пёс… мой друг… он мёртв. Они здесь. На моей земле. И они не остановятся.       Джед отложил карандаш, его пальцы дрожали так сильно, что он едва удержал его. Он уткнулся лицом в ладони, его плечи содрогались от беззвучных рыданий. Каньоны молчали, их тени, подсвеченные лунами, казались живыми, будто смеялись над ним. Лампа мигнула, и тени на стенах задрожали, как когти, царапающие тьму. Джед поднял голову, его глаза, полные боли и гнева, горели в полумраке. Он схватил винтовку, его пальцы сжали её так, что суставы побелели.       — Вы забрали моего пса, — прошептал он, его голос был низким, полным ярости.       — Но я вас найду. Клянусь, я вас найду.       Он встал, его шаги были тяжёлыми, как удары молота. Тишина, тяжёлая и зловещая, накрывала ранчо, но Джед знал, что она лжива. Что-то было там, в каньонах, и оно забрало Пыльника. Мар-Сара, его суровая, но знакомая планета, стала чужой, и эта чужеродность, живая и жестокая, как та фиолетовая биомасса, уже проникла в его дом, оставив за собой только тишину и боль.

Часть III: Голод Снизу

Ранчо «Красная Скала» задыхалось под знойным дыханием двух солнц Мар-Сары, чьи лучи, белый и оранжевый, выжигали красную пыль, превращая её в раскалённый пепел, что хрустел под ботинками и забивался в каждую щель. Каньоны, окружавшие ранчо, высились, как угрюмые стражи, их изрезанные ветром скалы отбрасывали тени, что извивались на песке, словно предчувствуя беду. Кристаллические деревья, торчавшие из земли, переливались в свете, их острые ветви поскрипывали под редкими порывами ветра, но их звук тонул в зловещей тишине, что накрыла пустыню, как саван. Дом Джеда Хэннона, теперь похожий на осаждённый бункер с заколоченными окнами и укреплённой стальными листами дверью, стоял на краю обрыва, окружённый ржавым забором, который скрипел, будто оплакивая свою судьбу. Загон для бронтолитов, теперь почти пустой, был пугающе тих, и оставшиеся две туши жались друг к другу, их мычание звучало как отчаянный шёпот. Тишина, тяжёлая и липкая, давила на плечи Джеда, как предвестник неизбежной беды, а боль от потери Пыльника, его единственного друга, жгла грудь, как открытая рана.       Джед, с обветренным лицом, изрезанным морщинами, и седыми волосами, торчавшими из-под потрёпанной шляпы, двигался с мрачной решимостью. Его мозолистые руки, испачканные мазутом и пылью, сжимали старую винтовку, а серые глаза, острые, но полные боли, обшаривали окрестности. Пропажа трёх бронтолитов, фиолетовая биомасса, пульсирующая на поле, дрожь земли, тени в каньонах — всё это сложилось в картину, которую он больше не мог отрицать. Вчера он потерял Пыльника, его верного пса, чей короткий, полный боли визг всё ещё звучал в ушах, как эхо кошмара. Радио молчало, соседи не отвечали, и Джед знал: что-то чужеродное, неуязвимое, как та биомасса, пришло на его землю. Он больше не мог ждать. Сегодня он решил выйти к загону, проверить оставшихся бронтолитов, даже если это означало встретиться с тем, что забрало его пса.       День был жарким, воздух пропитан запахом пыли и едким, сладковатым смрадом, исходившим от фиолетовой биомассы, что теперь покрывала половину поля. Джед вышел на крыльцо, его ботинки хрустели по песку, а винтовка лежала на плече, готовая к бою. Он бросил взгляд на каньоны, где тени скал, подсвеченные солнцами, казались живыми, будто дышали. Кристаллические деревья мерцали, их блики отражались в песке, создавая иллюзию, что земля шевелится. Джед сжал челюсти, его гнев и боль переплелись, образуя стальной узел в груди. Он не позволит этим тварям забрать всё, что у него осталось.       — Пыльник, старина, — пробормотал он, его голос был хриплым от горя.       — Я найду их. Клянусь, я найду их.       Он направился к загону, его шаги были тяжёлыми, а сердце колотилось, как двигатель старого «Стервятника». Бронтолиты, оставшиеся в загоне, жались друг к другу, их костяные пластины блестели в свете солнц, а мычание было едва слышным, как будто они боялись привлечь внимание. Джед остановился у забора, его глаза обшаривали периметр, ища следы, но, как и раньше, ничего — только красная пыль да обрывистые следы животных. Он уже собирался повернуть назад, когда земля дрогнула — короткий, резкий толчок, как будто что-то огромное рванулось под песком. Джед вцепился в забор, его винтовка брякнула о ржавый металл, а бронтолиты в загоне замычали громче, их массивные туши задрожали.       И тогда он увидел это. Из-за ближайшей скалы, всего в сотне метров, выскочило существо — кошмар из хитина и когтей, быстрое, как молния. Его тело, покрытое блестящей чёрной бронёй, изгибалось, как у насекомого, но двигалось с ужасающей грацией, рвано, как тень, которую он видел в каньонах. Его красные глаза, горящие, как угли, уставились на загон, а когти, длинные и острые, как кинжалы, сверкали в свете солнц. Джед замер, его дыхание остановилось, а винтовка, которую он сжимал, вдруг стала тяжёлой, как свинец.       Существо рванулось к загону, его движения были дёргающимися, нечеловеческими, и в один миг оно вцепилось в бронтолита. Массивная туша, полтонны весом, взревела, но когти твари разорвали её костяные пластины, как бумагу. Кровь брызнула, тёмная и густая, а существо, издав резкий, пронзительный визг, утащило бронтолита в темноту каньона, исчезнув за скалой быстрее, чем Джед успел моргнуть.       — Боже… — прошептал Джед, его голос сорвался, а ноги подкосились. Он рухнул на колени, винтовка выпала из рук и утонула в красной пыли. Его сердце колотилось, а кожа покрылась холодным потом. Он не выстрелил. Не смог. Ужас, чистый и первобытный, сковал его, как цепи. Это была не тень, не игра света. Это была тварь — живая, смертоносная, не из этого мира. И она забрала ещё одного бронтолита, прямо у него на глазах.       Джед поднялся, его руки дрожали, а лицо, покрытое пылью и потом, было бледным, как лунный свет. Он подхватил винтовку и рванулся к дому, его шаги были неровными, как у человека, бегущего от кошмара. Он влетел внутрь, хлопнув дверью так, что стальные листы загудели, и бросился к столу, где лежал его потрёпанный журнал. Керосиновая лампа отбрасывала тусклый свет, и тени на заколоченных окнах плясали, как когти, царапающие тьму. Его пальцы, дрожащие от ужаса, схватили карандаш, и он начал писать, его почерк был неровным, рваным, как будто каждая буква вырезалась из его души.       День 31, 7-й месяц Я видел одного. Боже, я видел его. Выскочило из-за скалы, кошмар из хитина и когтей, быстрое, как молния, с горящими красными глазами. Схватило бронтолита, разорвало его, как тряпку, и утащило в каньон. Я не выстрелил. Не смог. Замер, как трус. Эта тварь… она не отсюда. Не с Мар-Сары. Она двигалась, как тень, но живая, смертоносная. Пыльник… они забрали его так же. Я знаю. Они здесь. На моей земле. И я не могу их остановить.       Джед отложил карандаш, его пальцы дрожали так сильно, что он едва удержал его. Он уткнулся лицом в ладони, его плечи содрогались от беззвучных рыданий. Каньоны молчали, их тени, подсвеченные лунами, казались живыми, будто смеялись над ним. Лампа мигнула, и тени на стенах задрожали, как когти, царапающие тьму. Джед поднял голову, его глаза, полные боли и ужаса, горели в полумраке. Он схватил винтовку, его пальцы сжали её так, что суставы побелели.       — Вы забрали моего пса, — прошептал он, его голос был низким, полным ярости и отчаяния.       — Забрали моих бронтолитов. Но меня вы не возьмёте. Клянусь, я вас прикончу.       Он встал, его шаги были тяжёлыми, как удары молота. Тишина, тяжёлая и зловещая, накрывала ранчо, но Джед знал, что она лжива. Что-то было там, в каньонах, и оно уже пришло на его землю. Мар-Сара, его суровая, но знакомая планета, стала чужой, и эта чужеродность, живая и смертоносная, как та тварь, уже стучалась в его дверь, когтями царапая тьму.       Ранчо «Красная Скала» утопало в ночной тьме, где две луны Мар-Сары, тусклые и холодные, отбрасывали слабый свет, едва пробивающийся через каньоны. Их серебристое сияние отражалось от кристаллических деревьев, чьи острые ветви мерцали, как осколки стекла, и поскрипывали под порывами ветра, создавая звук, похожий на шёпот мертвецов. Каньоны, окружавшие ранчо, высились, как угрюмые стражи, их изрезанные скалы поглощали свет, оставляя лишь тени, что извивались на красной пыли, словно живые. Дом Джеда Хэннона, теперь похожий на осаждённый бункер с заколоченными окнами и укреплённой стальными листами дверью, стоял на краю обрыва, окружённый ржавым забором, который скрипел, как предсмертный стон. Загон для бронтолитов, теперь почти пустой, был зловеще тих, и оставшаяся пара туш жалась друг к другу, их мычание заглохло, будто они знали, что их время истекает. Тишина, тяжёлая и липкая, накрыла ранчо, но она была лживой, скрывая нечто, что уже проникло на землю Джеда и теперь царапало его дом.       Джед сидел в углу комнаты, его обветренное лицо, изрезанное морщинами, было бледным, как лунный свет, а седые волосы, торчавшие из-под потрёпанной шляпы, прилипли ко лбу от пота. Его мозолистые руки, испачканные мазутом и пылью, сжимали старую винтовку, лежавшую на коленях, а палец дрожал на спусковом крючке. Керосиновая лампа на столе отбрасывала тусклый свет, и тени на заколоченных окнах плясали, как когти, царапающие тьму. Пропажа Пыльника, его единственного друга, жгла грудь, как открытая рана, а образ твари — кошмара из хитина и когтей с горящими красными глазами, утащившей бронтолита, — стоял перед глазами, как кошмар, от которого не проснуться. Фиолетовая биомасса, пульсирующая на поле, дрожь земли, тени в каньонах — всё это было не случайностью. Они были здесь. И теперь они пришли за ним.       Ночь была душной, воздух пропитан запахом пыли и едким, сладковатым смрадом, исходившим от той проклятой биомассы. Джед забаррикадировался в доме, но крепость, которую он строил, теперь казалась ловушкой. Он сидел, прижавшись спиной к стене, его глаза, острые, но полные ужаса, вглядывались в щель между досками на окне. Внезапно земля дрогнула — не короткий толчок, как раньше, а постоянная, низкая вибрация, как будто что-то огромное копошилось под песком. Половицы под ногами задрожали, лампа на столе мигнула, и тени на стенах заплясали, как безумные. Джед сжал винтовку крепче, его сердце колотилось, а дыхание стало прерывистым.       И тогда он услышал это. Скрежет — резкий, металлический, как когти, царапающие сталь. Он доносился снаружи, от стен дома, где стальные листы, которыми он укрепил дверь, скрипели под натиском. Джед замер, его глаза расширились, а кожа покрылась холодным потом. Скрежет повторился, теперь ближе, громче, как будто что-то острое скользило по металлу, пробуя его на прочность. Он медленно поднялся, его кости скрипнули, и прижался к щели между досками, вглядываясь в темноту. Каньоны тонули в тенях, лунный свет отражался от кристаллических деревьев, создавая блики, что танцевали на песке, как призраки. Но там, у стены дома, что-то двигалось — быстрое, дёргающееся, как тень, которую он видел в каньонах. Красные глаза, горящие, как угли, мелькнули в темноте и исчезли.       — Боже… — прошептал Джед, его голос сорвался, а винтовка задрожала в руках. Он отступил от окна, его спина упёрлась в стену, и он почувствовал, как пол под ногами снова дрогнул, сильнее, как будто что-то рылось прямо под домом. Скрежет когтей по металлу стал ритмичным, настойчивым, и Джед понял: они не просто снаружи. Они пытаются прорыть ход под его дом.       — Вы не пройдёте, — прорычал он, его голос был низким, полным ярости и отчаяния. Он рванулся к столу, схватил стул и подтащил его к двери, укрепляя баррикаду. Но скрежет не прекращался, и теперь к нему прибавился новый звук — низкий, глухой гул, как будто земля под домом стонала. Джед бросил взгляд на пол, и его сердце сжалось: пыль, просочившаяся через щели в половицах, дрожала, как будто что-то двигалось внизу.       — Пыльник, я обещал, — пробормотал он, его голос дрогнул, а глаза наполнились жгучей болью.       — Я найду их. Я их прикончу.       Но его слова звучали пусто, как эхо в каньонах. Он вернулся к столу, где лежал его потрёпанный журнал, и схватил карандаш. Керосиновая лампа мигнула, и тени на стенах задрожали, как когти, царапающие тьму. Его пальцы, дрожащие от ужаса, начали писать, его почерк был неровным, рваным, как будто каждая буква вырезалась из его души.       День 31, ночь Они здесь. Я слышу их. Скрежет когтей по металлу, будто ножи по стали. Они царапают стены, дверь, всё. Земля дрожит, не переставая, как будто они роют под домом. Пытаются пробраться внутрь. Я забаррикадировал всё, но это не поможет. Они уже на моей земле. Я видел их глаза — красные, горящие, как ад. Они забрали Пыльника, бронтолитов, а теперь пришли за мной. Я сижу с винтовкой, но, чёрт, я не знаю, поможет ли она. Они под домом. Они здесь. И я в ловушке.       Джед отложил карандаш, его пальцы дрожали так сильно, что он едва удержал его. Он уткнулся лицом в ладони, его плечи содрогались от беззвучных рыданий. Каньоны молчали, их тени, подсвеченные лунами, казались живыми, будто смеялись над ним. Лампа мигнула снова, и тени на стенах задрожали, как когти, царапающие тьму. Джед поднял голову, его глаза, полные боли и ужаса, горели в полумраке. Он схватил винтовку, его пальцы сжали её так, что суставы побелели.       — Вы не возьмёте меня, — прошептал он, его голос был низким, полным ярости и отчаяния.       — Не возьмёте.       Но скрежет когтей по металлу стал громче, и земля под ногами задрожала сильнее, как будто что-то огромное, живое и неумолимое уже пробивалось к нему. Дом, его последнее убежище, стал ловушкой, а Мар-Сара, его суровая, но знакомая планета, превратилась в чужой мир, где твари с красными глазами царапали его дверь, готовясь ворваться.       Ранчо «Красная Скала» утопало в предрассветной мгле, где две луны Мар-Сары, тусклые и холодные, гасли в сером мареве, уступая место первым лучам двух солнц, что едва пробивались через каньоны. Их слабый свет отражался от кристаллических деревьев, чьи острые ветви мерцали, как треснувшее стекло, и поскрипывали под порывами ветра, создавая звук, похожий на предсмертный шёпот. Каньоны, окружавшие ранчо, высились, как угрюмые стражи, их изрезанные скалы поглощали свет, оставляя лишь тени, что извивались на красной пыли, словно когти, тянущиеся к дому. Дом Джеда Хэннона, превращённый в осаждённый бункер с заколоченными окнами и укреплённой стальными листами дверью, стоял на краю обрыва, окружённый ржавым забором, который скрипел, как надтреснутый колокол. Загон для бронтолитов, теперь почти пустой, был зловеще тих, и оставшиеся две туши жались друг к другу, их мычание заглохло, будто они сдались. Тишина, тяжёлая и липкая, накрыла ранчо, но она была лживой, скрывая скрежет когтей и глухие толчки, что доносились из-под земли.       Джед сидел на столе в центре комнаты, его обветренное лицо, изрезанное морщинами, было бледным, как пепел, а седые волосы, торчавшие из-под потрёпанной шляпы, прилипли ко лбу от пота. Его мозолистые руки, испачканные мазутом и пылью, сжимали старую винтовку, прижатую к груди, как талисман, а палец дрожал на спусковом крючке. Электричество отключилось ночью, и теперь единственным источником света была аварийная керосиновая лампа, стоявшая на краю стола. Её тусклый, мерцающий свет отбрасывал тени, что плясали на заколоченных окнах, как когти, царапающие тьму. Пропажа Пыльника, его единственного друга, жгла грудь, как раскалённый уголь, а образ твари — кошмара из хитина и когтей с горящими красными глазами, утащившей бронтолита, — преследовал его, как призрак. Фиолетовая биомасса, пульсирующая на поле, дрожь земли, скрежет когтей по металлу — всё это было не случайностью. Они были здесь, под его домом, и Джед знал, что конец близок.       Скрежет начался ночью, резкий и металлический, как ножи, скользящие по стали, но теперь он доносился из-под половиц — низкий, ритмичный, как будто что-то острое рылось в земле прямо под его ногами. Половицы дрожали, пыль просачивалась через щели, и каждый толчок земли, теперь постоянный, отзывался в груди Джеда, как удары молота. Он слышал их — приглушённый визг, высокий и нечеловеческий, пробивающийся сквозь толщу песка. Это был звук, от которого кровь стыла в жилах, звук, который говорил: они близко. Слишком близко.       Джед сидел, прижав винтовку к груди, его глаза, острые, но полные безнадёжности, вглядывались в пол, где пыль дрожала в такт скрежету. Его дыхание было прерывистым, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он бросил взгляд на жестяную коробку, лежавшую на столе, где хранились последние патроны. Он пересчитал их ночью — двенадцать. Двенадцать патронов против тварей, которые разрывали бронтолитов, как бумагу, и чья биомасса затягивала пулевые раны за секунды. Он знал, что этого не хватит.       — Пыльник… — прошептал Джед, его голос был хриплым, едва слышным, полным боли.       — Прости, старина. Я не смог тебя спасти. А теперь… теперь они пришли за мной.       Скрежет под полом стал громче, и половицы затрещали, как будто что-то острое пробивалось сквозь них. Джед вздрогнул, его пальцы сжали винтовку крепче, а глаза метнулись к двери, укреплённой стальными листами. Она дрожала, как будто что-то снаружи испытывало её на прочность. Визг, приглушённый землёй, стал резче, и Джед почувствовал, как его кожа покрывается мурашками. Он знал, что дом, его последнее убежище, стал ловушкой, и твари, что рыли под полом, были ближе, чем он мог вынести.       Он протянул дрожащую руку к потрёпанному журналу, лежавшему на столе, и схватил карандаш. Лампа мигнула, и тени на стенах задрожали, как когти, готовые вцепиться. Его почерк был неровным, рваным, как будто каждая буква вырезалась из его души, а слова с трудом пробивались сквозь пелену ужаса и безнадёжности.       День 32, рассвет Электричество сдохло. Сижу на столе, прижимаю винтовку, как будто она меня спасёт. Двенадцать патронов. Это всё, что осталось. Скрежет под полом — они там, роют, царапают. Слышу их визг, высокий, как нож по стеклу, даже сквозь землю. Половицы дрожат, пыль сыпется. Они под домом. Они здесь. Я забаррикадировал всё, но это не поможет. Дом — ловушка. Пыльник, бронтолиты, теперь я. Они не остановятся. Я видел одного — хитин, когти, красные глаза. Это не звери, не рейдеры. Это что-то хуже. Конец близок. Я знаю. Но я не сдамся без боя.       Джед отложил карандаш, его пальцы дрожали так сильно, что он едва удержал его. Он уткнулся лицом в ладони, его плечи содрогались от беззвучных рыданий. Каньоны молчали, их тени, подсвеченные первыми лучами солнц, казались живыми, будто смеялись над ним. Лампа мигнула снова, и тени на стенах задрожали, как когти, царапающие тьму. Джед поднял голову, его глаза, полные боли и безнадёжности, горели в полумраке. Он сжал винтовку, его пальцы вцепились в неё, как в последнюю надежду.       — Вы не возьмёте меня, — прошептал он, его голос был низким, полным ярости, но треснувшим от отчаяния.       — Пыльник, я обещал. Я не сдамся.       Но скрежет под полом стал громче, и половицы затрещали сильнее, как будто что-то острое уже пробивалось сквозь них. Визг, приглушённый землёй, стал ближе, и Джед почувствовал, как его сердце сжимается от ужаса. Дом, его последний бастион, стал гробом, а Мар-Сара, его суровая, но знакомая планета, превратилась в чужой мир, где твари с красными глазами рыли под его ногами, готовясь ворваться.       Ранчо «Красная Скала» утопало в предрассветной мгле, где две луны Мар-Сары, тусклые и холодные, растворялись в сером мареве, уступая место первым лучам двух солнц, что едва пробивались через каньоны, окрашивая их в кроваво-красный оттенок. Кристаллические деревья, торчавшие из красной пыли, мерцали, как осколки разбитых звёзд, их острые ветви поскрипывали под порывами ветра, создавая звук, похожий на предсмертный шёпот. Каньоны, окружавшие ранчо, высились, как угрюмые стражи, их изрезанные скалы поглощали свет, оставляя лишь тени, что извивались на песке, словно когти, тянущиеся к дому. Дом Джеда Хэннона, превращённый в осаждённый бункер с заколоченными окнами и укреплённой стальными листами дверью, стоял на краю обрыва, окружённый ржавым забором, который скрипел, как надтреснутый колокол. Загон для бронтолитов, теперь почти пустой, был зловеще тих, и оставшиеся две туши молчали, будто смирились с неизбежным. Тишина, тяжёлая и липкая, накрыла ранчо, но она была лживой, разрываемой скрежетом когтей и глухими толчками из-под земли.       Джед сидел на столе в центре комнаты, его обветренное лицо, изрезанное морщинами, было бледным, как пепел, а седые волосы, торчавшие из-под потрёпанной шляпы, прилипли ко лбу от пота. Его мозолистые руки, испачканные мазутом и пылью, сжимали старую винтовку, прижатую к груди, как последнюю надежду, а палец дрожал на спусковом крючке. Аварийная керосиновая лампа, единственный источник света после отключения электричества, отбрасывала тусклый, мерцающий свет, и тени на заколоченных окнах плясали, как когти, царапающие тьму. Пропажа Пыльника, его единственного друга, жгла грудь, как раскалённый уголь, а образ твари — кошмара из хитина и когтей с горящими красными глазами, утащившей бронтолита, — преследовал его, как призрак. Фиолетовая биомасса, пульсирующая на поле, скрежет под половицами, визг, приглушённый землёй, — всё это было не случайностью. Они были здесь, под его домом, и Джед знал, что его время истекает.       Скрежет под полом не прекращался, низкий и ритмичный, как будто что-то острое рылось в земле, пробиваясь к нему. Половицы дрожали, пыль сыпалась через щели, и каждый толчок земли, теперь постоянный, отзывался в груди Джеда, как удары молота. Визг, высокий и нечеловеческий, пробивался сквозь толщу песка, становясь громче, ближе, как предвестник конца. Но теперь к этим звукам прибавился новый — тяжёлые, ритмичные удары по входной двери. Стальные листы, которыми он укрепил её, трещали под натиском, как будто что-то огромное, неумолимое било в них, проверяя на прочность. Джед замер, его глаза, полные ужаса и безнадёжности, уставились на дверь. Скрежет когтей по металлу, визг из-под земли, удары — всё сливалось в какофонию, от которой кровь стыла в жилах.       — Марта… — прошептал Джед, его голос был хриплым, едва слышным, полным боли. Он закрыл глаза, и перед ним всплыло её лицо — мягкие черты, тёплые глаза, улыбка, которая когда-то была его домом. Марта, его покойная жена, ушедшая годы назад, но всё ещё жившая в его сердце. Пыльник был последним, что связывало его с ней, с их прошлой жизнью, и теперь, когда его пёс был мёртв, Джед чувствовал, что его собственная жизнь обрывается.       — Скоро я буду с тобой, милая.       Удары по двери стали громче, стальные листы загудели, и Джед услышал, как дерево под ними трещит, готовое поддаться. Он открыл глаза, его взгляд упал на жестяную коробку с патронами — двенадцать. Двенадцать патронов против тварей, которые разрывали бронтолитов, как бумагу, и чья биомасса затягивала раны за секунды. Он знал, что этого не хватит, но сдаваться не собирался.       — Вы не возьмёте меня живым, — прорычал он, его голос был низким, полным ярости и отчаяния. Он сжал винтовку крепче, его пальцы вцепились в неё, как в последнюю нить, связывающую его с этим миром.       — Слышите, твари? Я не ваш!       Он протянул дрожащую руку к потрёпанному журналу, лежавшему на столе, и схватил карандаш. Лампа мигнула, и тени на стенах задрожали, как когти, готовые вцепиться. Его почерк был неровным, рваным, как будто каждая буква вырезалась из его души, а слова с трудом пробивались сквозь пелену ужаса и горя.       День 32, рассвет Марта, милая, я иду к тебе. Они здесь. Дверь трещит, сталь не выдержит. Скрежет под полом, визг — они роют, они близко. Двенадцать патронов. Это всё, что у меня осталось. Пыльник, бронтолиты — они забрали всё. Теперь моя очередь. Но я не дамся им живым. Прощай, Марта. Я любил тебя. Всегда любил.       Джед отложил карандаш, его пальцы дрожали так сильно, что он едва удержал его. Он уткнулся лицом в ладони, его плечи содрогались от беззвучных рыданий. Каньоны молчали, их тени, подсвеченные первыми лучами солнц, казались живыми, будто смеялись над ним. Лампа мигнула снова, и тени на стенах задрожали, как когти, царапающие тьму. Джед поднял голову, его глаза, полные боли и решимости, горели в полумраке. Он сжал винтовку, его пальцы вцепились в неё, как в последний якорь.       — Марта, жди меня, — прошептал он, его голос был мягким, но твёрдым, полным любви и отчаяния.        — Я иду.       Удары по двери стали оглушительными, стальные листы загудели, и Джед услышал, как дерево под ними раскалывается. Скрежет под полом стал громче, половицы затрещали, и визг, высокий и нечеловеческий, разорвал тишину, как нож. Джед встал, его шаги были тяжёлыми, как удары молота. Он поднял винтовку, прицелился в дверь и замер, его глаза горели решимостью. Дом, его последний бастион, стал гробом, а Мар-Сара, его суровая, но знакомая планета, превратилась в чужой мир, где твари с красными глазами ломились в его дверь, готовые ворваться. Но Джед Хэннон не сдастся. Не живым.       Ранчо «Красная Скала» утопало в предрассветной тьме, где две луны Мар-Сары, тусклые и холодные, едва пробивались сквозь серую мглу, их серебристый свет гас в тенях каньонов, словно светлячки, задавленные мраком. Кристаллические деревья, торчавшие из красной пыли, мерцали, как осколки разбитых звёзд, их острые ветви поскрипывали под порывами ветра, создавая звук, похожий на предсмертный шёпот мертвецов. Каньоны, окружавшие ранчо, высились, как угрюмые стражи, их изрезанные скалы поглощали свет, оставляя лишь тени, что извивались на песке, словно когти, тянущиеся к дому. Дом Джеда Хэннона, превращённый в осаждённый бункер с заколоченными окнами и укреплённой стальными листами дверью, стоял на краю обрыва, окружённый ржавым забором, который скрипел, как надтреснутый колокол. Загон для бронтолитов, теперь пустой, был зловеще тих, и тишина, тяжёлая и липкая, накрыла ранчо, разрываемая лишь скрежетом когтей, визгом тварей и глухими толчками из-под земли.       Джед сидел на столе в центре комнаты, его обветренное лицо, изрезанное морщинами, было бледным, как пепел, а седые волосы, торчавшие из-под потрёпанной шляпы, прилипли ко лбу от пота. Его мозолистые руки, испачканные мазутом и пылью, сжимали старую винтовку, прижатую к груди, как талисман, а палец дрожал на спусковом крючке. Аварийная керосиновая лампа, единственный источник света, отбрасывала тусклый, мерцающий свет, и тени на заколоченных окнах плясали, как когти, царапающие тьму. Пропажа Пыльника, его единственного друга, жгла грудь, как раскалённый уголь, а образ Марты, его покойной жены, стоял перед глазами, как последняя нить, связывающая его с человечностью. Твари — кошмары из хитина и когтей с горящими красными глазами — были здесь. Они рыли под полом, царапали стены, били в дверь, и Джед знал, что его время истекло.       Скрежет под половицами стал оглушительным, пол дрожал, как живое существо, а пыль сыпалась через щели, как песок в часах, отсчитывающих последние секунды. Визг, высокий и нечеловеческий, пробивался сквозь толщу земли, становясь всё ближе, всё громче. Но теперь всё заглушал новый звук — треск металла. Входная дверь, укреплённая стальными листами, гнулась под ударами, как бумага, её болты скрипели, а дерево под ними раскалывалось, как кости под молотом. Джед замер, его глаза, полные ужаса и решимости, уставились на дверь. Лампа мигнула, и тени на стенах задрожали, как когти, готовые вцепиться.       — Марта… — прошептал Джед, его голос был хриплым, едва слышным, полным любви и отчаяния.       — Я иду, милая. Я иду.       Он сжал винтовку крепче, его пальцы вцепились в неё, как в последнюю надежду. Двенадцать патронов — всё, что у него осталось. Он знал, что этого не хватит против тварей, которые разрывали бронтолитов, как тряпки, и чья биомасса затягивала раны за секунды. Но он не сдастся. Не живым.       Дверь затрещала громче, и вдруг один из стальных листов с визгом отлетел, открывая чёрный пролом, в котором мелькнули красные глаза — десятки, сотни, горящие, как угли в аду. Твари лезли друг по другу, их хитиновые тела скрипели, когти скользили по металлу, а пасти, полные острых, как бритвы, зубов, издавали пронзительный визг, от которого кровь стыла в жилах. Джед поднял винтовку, его сердце колотилось, а глаза, полные ярости и ужаса, встретились с взглядом одной из тварей. Её пасть, широкая и чёрная, раскрылась, обнажая ряды зубов, и она смотрела прямо на него, будто знала, кто он, будто наслаждалась его страхом.       — Проклятье вам! — рявкнул Джед, его голос прорезал визг, но тут же утонул в нём. Он выстрелил, и грохот винтовки разорвал тишину. Пуля ударила в тварь, пробив её хитиновую броню, и фиолетовая слизь брызнула, как кровь. Но тварь только дёрнулась, её пасть издала яростный визг, и она рванулась вперёд, а за ней — другие, их когти царапали пол, их глаза горели в темноте.       Джед отступил, его спина упёрлась в стену, и он понял, что бежать некуда. Половицы под ногами затрещали, и он почувствовал, как что-то острое пробивается снизу. Он бросил взгляд на стол, где лежал его потрёпанный журнал, и схватил карандаш. Лампа мигнула, и тени на стенах задрожали, как когти, готовые вцепиться. Его пальцы, дрожащие от ужаса, начали писать, его почерк был неровным, рваным, как будто каждая буква вырезалась из его души.       [ДАТА НЕРАЗБОРЧИВА]       Дверь не выдержала. Металл рвётся, как бумага. Я вижу их в проломе. Боже, их так много… красные глаза, когти… они лезут друг по другу, визжат… один смотрит прямо на меня, его пасть…       Запись оборвалась. Последняя буква растянулась в длинную, неровную черту, идущую вниз по странице, будто рука с карандашом была резко сдёрнута. На углу страницы — тёмное, фиолетовое пятно, блестящее, как жидкий металл, с едким запахом гнили и озона. Лампа на столе погасла, и комната утонула во мраке. Каньоны молчали, их тени, подсвеченные первыми лучами солнц, казались живыми, будто смеялись над тем, что осталось от ранчо. Дом, некогда убежище Джеда Хэннона, стал гробом, а Мар-Сара, его суровая, но знакомая планета, превратилась в чужой мир, где твари с красными глазами и когтями завладели всем. Тишина, тяжёлая и зловещая, накрыла «Красную Скалу», и только скрип кристаллических деревьев нарушал её, как эхо ушедшей жизни.