Хроники Сектора Копрулу: Реквием по Мар-Саре

Часть I: Гром над Столицей

      От лица Арктура Менгска Мостик «Гипериона» — сердце корабля, где сталь и стекло сливаются в симфонию войны, а воздух дрожит от напряжения, пропитанный запахом озона и раскалённого металла. Голографические экраны мигают, отбрасывая голубые и красные отблески на лица экипажа, чьи взгляды прикованы к центральному обзорному окну. Там, в бесконечной черноте космоса, медленно вырастает Тарсонис — жемчужина Конфедерации, планета-гигант, чьи города сияют, как звёзды, а кольцо орбитальных платформ блестит, как стальные клыки, готовые разорвать любого, кто посмеет приблизиться. Платформы — массивные, угловатые, усеянные турелями и ангарами, — висят в пустоте, как стражи, охраняющие сердце тирании. Вдалеке мерцают вспышки патрульных кораблей, их трассы — как искры в ночи, предвещающие бурю.       Арктур Менгск стоит в центре мостика, его фигура — как статуя, высеченная из мрамора и стали. Его мундир безупречен, золотые пуговицы блестят в свете экранов, а глаза — холодные, как космос за окном — горят огнём, что может сжечь целую галактику. Его руки, сцепленные за спиной, неподвижны, но пальцы слегка дрожат — не от страха, а от предвкушения. Тарсонис — не просто планета, это символ всего, что он ненавидит: Конфедерация, её ложь, её предательство, её кровь на его руках. Это место, где убили его семью, где Ангус Менгск, его отец, был заклеймён предателем. И теперь он здесь, чтобы раздавить этот мир, как насекомое под сапогом.       — Господин генерал, — голос капитана корабля, хриплый от напряжения, раздаётся из-за консоли.       — Флот вышел из гиперпространства. Все системы в норме. Орбитальные платформы в зоне досягаемости. Ждём ваших приказов.       Менгск не отвечает сразу. Его взгляд прикован к Тарсонису, к его сияющим городам, что видны даже с орбиты, к золотым нитям мегаполисов, раскинувшихся, как паутина. Он видит Новый Геттисберг — столицу, где сейчас, в своих бункерах, прячутся генералы Конфедерации, уверенные в своей неприступности. Он представляет Дюка, этого пса, что лаял на его отца, стоящего у своей тактической карты, сжимающего кулаки в бессильной ярости. «Ты думал, что я не приду, Эдмунд? — думает Менгск, и его губы изгибаются в едва заметной улыбке.       — Ты думал, что твои танки и твои лагеря остановят меня? Я — буря, и я здесь, чтобы смести тебя.»       — Сэр? — капитан повторяет, его голос чуть дрожит, и Менгск наконец отрывает взгляд от планеты. Он поворачивается, его осанка — как у короля, готового принять корону.       — Связь с флотом, — говорит он, его голос — бархатный, но с острыми краями, как лезвие, спрятанное в шёлке.       — Все каналы.       Офицер связи, молодой парень с потным лбом, торопливо кивает и нажимает кнопки на консоли. Гул на мостике стихает, экипаж замирает, их дыхание — как единый ритм, подчинённый воле Менгска. Экраны мигают, показывая лица командиров других кораблей — усталые, но решительные, готовые броситься в огонь по его слову.       — Братья и сёстры, — начинает Менгск, его голос разносится по всему флоту, глубокий, как раскат грома, и твёрдый, как сталь.       — Сегодня мы стоим на пороге истории. Тарсонис — сердце Конфедерации, их крепость, их ложь. Они душили нас на Мар-Саре, они жгли наши дома на Антиге, они убивали наших близких, называя это порядком. Но сегодня их время кончилось. Сегодня мы сокрушим тиранию. Сегодня мы станем свободой!       Его слова — как искры, что разжигают огонь в сердцах экипажа. Кто-то на мостике стучит кулаком по консоли, кто-то выкрикивает: «За Корхал!» Менгск поднимает руку, призывая к тишине, и его глаза — как лазеры, пронзающие каждого.       — Операция "Молот Тирана" начинается, — говорит он, и его голос падает, как молот на наковальню. — Истребители, к бою. Крейсеры, открыть огонь по платформам. Десант, готовьтесь к высадке. Ни шагу назад. За свободу!       Мостик оживает. Офицеры кричат команды, экраны загораются красными сигналами, а за окном космос вспыхивает — первые залпы крейсеров «Сынов Корхала» бьют по орбитальным платформам, и их броня трескается, как скорлупа, выпуская облака обломков. Истребители «Призраки» вылетают из ангаров, их трассы — как кометы, несущие смерть. Менгск стоит неподвижно, его взгляд прикован к Тарсонису, и в его глазах — не только триумф, но и тень чего-то тёмного, как будто он знает, что эта победа будет стоить больше, чем кто-либо готов заплатить.       — Они падут, — шепчет он, так тихо, что никто не слышит, кроме него самого.       — Все они.       Его пальцы сжимаются за спиной, и он чувствует, как кровь стучит в висках, как пульс войны. Тарсонис — не просто цель, это его вендетта, его крестовый поход, его суд. И он не остановится, пока не увидит красный флаг «Сынов Корхала» над руинами Нового Геттисберга. Мостик дрожит от взрывов вдалеке, и Менгск улыбается — холодно, как космос, и безжалостно, как буря, что вот-вот обрушится на планету. Космос над Тарсонисом вспыхивает, как адский карнавал, где звёзды умирают в пламени войны. Орбитальные платформы Конфедерации — массивные, угловатые гиганты из стали и керамита — стоят, как стражи, их турели изрыгают лазерные лучи, что режут пустоту, как раскалённые клинки. Флот «Сынов Корхала» — крейсеры, чьи корпуса покрыты шрамами от прошлых боёв, и юркие истребители «Призраки», похожие на стаю хищных птиц, — устремляется вперёд, их двигатели пылают синим пламенем, оставляя за собой шлейфы раскалённого газа. Пространство между ними превращается в хаос: вспышки взрывов озаряют тьму, обломки кораблей и платформ кружатся в невесомости, как металлические листья в бурю, а безмолвный вакуум поглощает крики умирающих.       На мостике флагманского крейсера «Норад-II» Конфедерации царит напряжённая суета. Офицеры в серых мундирах кричат команды, их голоса тонут в вое сирен и треске комм-связи. Экраны тактических карт пылают красными точками — корабли «Сынов Корхала» наступают, как рой, и их число кажется бесконечным. Капитан Лиам Торн, седой ветеран с лицом, изрезанным морщинами, сжимает подлокотники кресла, его глаза горят яростью и страхом. «Менгск, проклятый выскочка, — думает он, глядя на экран, где крейсер «Гиперион» ведёт армаду. — Ты пришёл за Тарсонисом, но мы похороним тебя в его орбите.»       — Огонь из всех орудий! — рявкает Торн, его голос перекрывает гул.       — Цельтесь в их ядро! Не дайте им прорваться к планете!       Его приказы тонут в грохоте, когда главные батареи «Норада» изрыгают залпы плазмы, их яркие сгустки летят через космос, как метеоры, и врезаются в броню крейсера «Сынов». Один из кораблей мятежников вспыхивает, его корпус трескается, как яичная скорлупа, и взрыв разрывает его на куски. Обломки — искорёженный металл, куски обшивки, тела в разорванных скафандрах — разлетаются в пустоте, некоторые сгорают в атмосфере Тарсониса, оставляя за собой огненные следы. Вакуум безжалостен: он высасывает воздух из пробоин, унося с собой солдат, чьи крики никто не слышит. Один из них, молодой пилот, чья кабина разворочена лазерным лучом, цепляется за края пробоины, его лицо искажено ужасом, пока вакуум не вырывает его в космос, где его тело мгновенно замерзает, глаза стекленеют, а кровь кристаллизуется в венах.       На стороне «Сынов Корхала» истребители «Призраки» пикируют на платформы, их манёвры — как танец смерти, уклоняющийся от лазерных трасс. Пилот по имени Линн, молодая женщина с короткими чёрными волосами, сжимает штурвал, её дыхание учащённое, пот заливает глаза. «Просто держись, — шепчет она себе, уклоняясь от очередного залпа. — Сделай это ради Корхала.» Её «Призрак» выпускает ракету, которая врезается в турель платформы, и та взрывается, выбрасывая в космос облако раскалённого газа и осколков. Но ответный огонь настигает её ведомого: лазерный луч разрывает его истребитель пополам, кабина вспыхивает, и Линн слышит его последний крик в комм-связи — короткий, полный боли, оборвавшийся в тишине.       — Альфа-три, держись ближе! — кричит Линн, её голос дрожит, но она не останавливается.       — Цель — генератор платформы! Идём на прорыв!       Её эскадрилья устремляется вперёд, но платформа отвечает шквалом огня. Ещё один «Призрак» взрывается, его обломки врезаются в соседний истребитель, и тот теряет управление, ввинчиваясь в броню платформы, как раскалённый гвоздь. Взрыв сотрясает конструкцию, и мостик платформы разрывает на части — стёкла разлетаются, металл гнётся, а тела офицеров Конфедерации, разодранные осколками, вылетают в космос, их скафандры пробиты, кровь замерзает в невесомости, превращаясь в алые кристаллы, что кружатся, как снег в бурю.       На мостике «Гипериона» офицеры «Сынов» следят за боем, их лица напряжены, но глаза горят решимостью. Один из них, лейтенант с шрамом через бровь, кричит в комм:       — Платформа «Дельта-4» нейтрализована! Перегруппировка! Цель — «Омикрон»! Десант, готовьтесь!       Космос пылает. Крейсеры «Сынов» продолжают обстрел, их орудия изрыгают пламя, разрывая броню платформ, но Конфедерация не сдаётся. Её корабли контратакуют, их лазеры режут пустоту, а истребители вступают в «собачью свалку» с «Призраками». Каждый взрыв — это жизни, каждая вспышка — чья-то смерть. Пространство вокруг Тарсониса превращается в кладбище металла и плоти, где обломки кораблей и замёрзшие тела кружатся в вечном танце. Это только начало, но уже ясно: этот бой не оставит никого прежним. Тарсонис, жемчужина Конфедерации, горит в огне войны, и её судьба решается здесь, в безмолвной пустоте, где крики умирающих тонут в вакууме.       От первого лица Джеймса Рейнора Десантный корабль трясёт, как консервную банку в лапах гидралиска, и я вцепляюсь в поручень, чтобы не рухнуть на пол. Внутри — тесно, как в гробу, воздух пропитан потом, страхом и запахом горячего металла. Стены гудят, металл скрипит, а за иллюминаторами — сполохи зенитных выстрелов, что рвут небо Тарсониса, как бумагу. Каждый удар по корпусу — как молот, бьющий по моим рёбрам, и я чувствую, как сердце колотится, будто хочет выскочить из груди и сбежать от этого ада. Мои люди — десяток морпехов в тяжёлой броне, их лица скрыты забралами, но я знаю, что за ними — та же смесь страха и решимости, что кипит во мне. Лилия сидит напротив, её винтовка зажата между колен, глаза — как сталь, но пальцы чуть дрожат, пока она проверяет заряд. Вэнс рядом, его броня ещё блестит, новенькая, но лицо — бледное, как пепел Антиги, а взгляд мечется, как будто он видит призраков.       — Держитесь, парни! — кричу я, перекрывая вой сирен и треск комм-связи.       — Это не прогулка по Мар-Саре! Мы идём в пекло, но мы выстоим!       Мои слова — как выстрелы, но я не знаю, успокаивают они или просто тонут в грохоте. Корабль снова трясёт, и я слышу, как кто-то из молодых, сидящий в углу, бормочет молитву, его голос дрожит, как лист на ветру. Я проверяю свой револьвер — старый, потёртый, но верный, как друг, что никогда не подводил. Его рукоять холодит ладонь, а вес успокаивает, как якорь в бурю. Винтовка C-10 лежит на коленях, её ствол всё ещё пахнет смазкой, но я знаю, что скоро она будет пахнуть порохом и кровью. «Тарсонис, — думаю я, и в груди сжимается, как от удара. — Ты забрал у меня всё. Но я не дам тебе забрать их.»       — Пилот, что там? — рявкаю я в комм, пытаясь перекричать очередной взрыв, что сотрясает корпус. За иллюминатором — оранжевые сполохи, как будто само небо горит, и я вижу, как другой десантный корабль, летящий рядом, вспыхивает, разорванный зенитным лучом. Его обломки падают, как метеоры, и я молюсь, чтобы там не было никого из моих.       — Зенитки бьют, как черти! — орёт пилот, его голос хрипит в наушниках.       — Прорываемся через их заслон! Держитесь, три минуты до высадки!       — Три минуты, — бормочет Лилия, её голос низкий, саркастичный, но в нём — сталь.       — Как раз хватит, чтобы написать завещание.       Я бросаю на неё взгляд, и она ухмыляется, но её глаза — как буря, что готова разнести всё на своём пути. Она поправляет косу, затянутую под шлем, и сжимает винтовку, как будто это единственное, что держит её в этом мире.       — Завещание? — фыркаю я, пытаясь разрядить напряжение.       — Оставлю тебе свой револьвер, Лилия. Только не продай его за виски.       Она смеётся — коротко, резко, как выстрел, и это почти возвращает мне веру, что мы выберемся. Вэнс молчит, его пальцы теребят ремень брони, и я вижу, как он сглатывает, пытаясь прогнать страх. «Малец, — думаю я, — ты видел архивы, видел правду. Но держись. Ради Мило. Ради нас всех.» Корабль снова сотрясает, и я слышу, как металл трещит, как будто кто-то рвёт его когтями. Свет в отсеке мигает, и на миг всё погружается в красный полумрак, как кровь, что заливает мои сны об Антиге. Кто-то из солдат вскрикивает, когда очередной взрыв бьёт по корпусу, и я вижу, как молодой парень в углу вцепился в свой медальон, его губы шепчут что-то, чего я не слышу.       — Держитесь вместе! — кричу я, мой голос режет хаос, как нож.       — Мы — «Сыны Корхала»! Мы не ломаемся! Поняли?       — Да, сэр! — раздаётся хриплый хор, но в нём — больше отчаяния, чем уверенности. Я сжимаю револьвер, мои пальцы находят знакомые выемки на рукояти, и я вспоминаю Мар-Сару, где всё началось. Тогда я был шерифом, а не солдатом. Тогда я верил в справедливость. Теперь я верю только в тех, кто сидит в этом корабле, и в то, что мы не дадим Тарсонису нас сломать.       — Пилот, сколько до высадки? — рявкаю я, и в этот момент корабль накреняется, как будто его пнули. За иллюминатором — огненный вихрь, и я вижу, как ещё один корабль «Сынов» разрывает на куски, его обломки падают в атмосферу, оставляя за собой пылающий след.       — Одна минута! — орёт пилот.       — Приготовьтесь, сейчас будет жарко!       — Жарко? — бормочет Вэнс, его голос дрожит, но он пытается держать лицо.       — Это что, Антига была разминкой?       Я смотрю на него, и в его глазах — та же тень, что я видел в архиве, когда он рассказал мне о Дюке. Но теперь в них — ещё и решимость, как у человека, который знает, за что сражается. Я хлопаю его по плечу, моя рука в перчатке гулко стучит по его броне.       — Антига была адом, малец, — говорю я, мой голос твёрд, как сталь.       — Но Тарсонис — это суд. И мы его пройдём. Вместе.       Корабль снова трясёт, и я слышу, как трап начинает опускаться, лязгая, как ворота в преисподнюю. Свет за иллюминаторами становится ярче, и я вижу Новый Геттисберг — мегаполис из стали и стекла, чьи небоскрёбы пылают под зенитным огнём. Моя маска решимости твёрже брони, но внутри я чувствую холод, как будто космос уже вцепился в меня. Мы падаем в пекло, и я знаю, что это только начало. За Лилию. За Вэнса. За Мило. За всех нас.       От первого лица Кэйлен Вэнс Десантный корабль содрогается, как раненый зверь, и с визгом металла врезается в землю, выбрасывая облака пыли и раскалённого песка. Трап опускается с лязгом, будто кто-то открыл ворота в ад, и я, Кэйлен Вэнс, выбегаю наружу, сжимая винтовку C-10 так, будто она — моё спасение. Новый Геттисберг встречает нас шквалом огня: лазерные лучи режут воздух, как раскалённые клинки, а турели, торчащие из укреплений на окраине города, изрыгают смерть с механической точностью. Небо над нами пылает — оранжево-красные сполохи зенитных залпов смешиваются с дымом горящих обломков, падающих с орбиты. Запах пороха, горелого пластика и чего-то металлического, как кровь, забивает лёгкие. Мои сапоги скользят по развороченной земле, и я слышу крики — не команды, а вопли ужаса и боли, — что тонут в грохоте взрывов.       — Вперёд! Не останавливаться! — орёт Рейнор где-то впереди, его голос хриплый, но твёрдый, как сталь. Его фигура в потрёпанном плаще мелькает среди дыма, и я бегу за ним, чувствуя, как сердце колотится, будто хочет пробить броню. Моя новая броня «Сынов Корхала» тяжёлая, её красная рука на нагруднике кажется кровавым пятном в этом хаосе. Я ещё не привык к её весу, но сейчас она — единственное, что отделяет меня от смерти.       Рядом со мной бежит солдат, молодой парень, чьё имя я даже не успел узнать. Его забрало поднято, и я вижу его глаза — широко распахнутые, полные страха. Он открывает рот, чтобы что-то крикнуть, но в этот момент лазерный луч бьёт ему в грудь. Его броня трескается, как стекло, и он падает, его крик обрывается, а кровь брызжет на мою броню, тёплая и липкая. Я замираю на долю секунды, мои лёгкие сжимаются, и я чувствую, как страх — холодный, как вакуум, — вцепляется в меня. «Мило, — мелькает в голове, и я вижу его лицо, его смех под звёздами Мар-Сары, его тело, раздавленное в шахте. — Не сейчас. Не снова.»       — Вэнс, стреляй, чёрт возьми! — голос Лилии режет воздух, как клинок, и я оборачиваюсь. Она уже на одном колене, её винтовка плюётся очередями, и я вижу, как солдаты Конфедерации в серой броне падают, их тела дёргаются, как марионетки. Её коса, затянутая под шлем, качается, а глаза горят, как угли.       — Не стой столбом, малец!       Её слова — как удар, и я падаю в укрытие за обломком бетона, мои руки дрожат, но пальцы находят спусковой крючок. Я прицеливаюсь, и мир сужается до прицела винтовки: серые фигуры солдат Конфедерации, их шлемы блестят под вспышками, а за ними — турель, что бьёт по нам без остановки. Я стреляю, очередь разрывает воздух, и один из врагов падает, его шлем расколот, как орех.       Адреналин врывается в кровь, страх отступает, сменяясь яростью — горячей, как пламя, что пожирает этот город. «За Мило, — думаю я, и мои выстрелы становятся точнее. — За Антигу. За всех нас.»       Взрыв раздаётся где-то слева, и я вижу, как десантный корабль, что приземлился рядом, превращается в огненный шар. Осколки металла летят, как шрапнель, и я инстинктивно пригибаюсь, чувствуя, как один из них царапает мою броню, оставляя длинную борозду. Крики солдат — наших и их — сливаются в какофонию, и я слышу, как кто-то зовёт медика, но голос обрывается, заглушённый очередным залпом. Я выглядываю из-за укрытия и вижу, как Рейнор бежит вперёд, его револьвер плюётся огнём, а плащ развевается, как знамя. Он — как буря, что не остановить, и я бегу за ним, мои ноги скользят по грязи, смешанной с кровью.       — Вэнс, прикрой справа! — кричит он, не оборачиваясь, и я поворачиваюсь, видя, как группа солдат Конфедерации выбегает из-за баррикады. Их винтовки сверкают, и я стреляю, не думая, мои пули находят цель, и двое падают, их броня дымится. Но третий успевает выстрелить, и я чувствую, как жар лазера проходит в сантиметре от моего шлема. Я падаю на колено, сердце колотится, как молот, и стреляю снова, пока последний враг не оседает на землю, его глаза под забралом пустые, как космос.       — Молодец, малец, — говорит Лилия, пробегая мимо, её винтовка всё ещё дымится.       — Но не расслабляйся. Это только начало.              Я киваю, хотя она уже не смотрит. Мой взгляд падает на тело того парня, что упал рядом со мной. Его медальон, выскользнувший из-под брони, блестит в грязи, и я чувствую, как ком в горле становится тяжелее. «Я не знаю твоего имени, — думаю я, — но я не дам тебе умереть зря.» Я встаю, сжимая винтовку, и бегу за Рейнором, в гущу боя, где вспышки и взрывы — как ритм этой войны. Новый Геттисберг горит, и я знаю, что это только первая кровь. Мы идём в пекло, и я не остановлюсь. Не за Менгска. Не за его флаг. За них. За тех, кто рядом. Новый Геттисберг раскинулся перед наступающими «Сынами Корхала» как стальной исполин, чьи небоскрёбы пронзают дымное небо Тарсониса, словно копья, устремлённые в сердце космоса. Это не пыльный Бэквотер с его деревянными лачугами и песчаными дорогами, не шахтёрский городишко Мар-Сары, где война казалась далёкой сказкой. Это мегаполис — сердце Конфедерации, выкованное из бетона, стекла и стали, где каждый проспект, каждая площадь, каждый переулок превращены в оборонительный рубеж, ощетинившийся смертью. Небо над городом пылает: оранжевые и багровые сполохи зенитных залпов смешиваются с чёрным дымом, поднимающимся от горящих обломков десантных кораблей и разрушенных укреплений. Воздух пропитан запахом горелого металла, пороха и крови, а звуки войны — рёв двигателей, визг лазерных лучей, крики умирающих — сливаются в какофонию, от которой вибрируют кости.       Широкие проспекты, некогда заполненные транспортом и толпами граждан, теперь перегорожены баррикадами из керамобетона и стали, за которыми укрываются солдаты Конфедерации в серой броне, их шлемы блестят под вспышками взрывов. Турели, врытые в землю, изрыгают очереди, их стволы раскалены до красна, а автоматические пушки, установленные на крышах небоскрёбов, бьют по наступающим с точностью, которая говорит о годах подготовки. Бункеры, врезанные в основания зданий, похожи на стальные черепа, их бойницы плюются огнём, а за ними — элитные морпехи, чьи тяжёлые шаги отдаются эхом по развороченным улицам. Над городом гудят дроны-разведчики, их красные сенсоры мигают, как глаза хищников, выслеживающих добычу. Где-то вдалеке раздаётся низкий гул — осадные танки Конфедерации, готовые превратить любой наступающий отряд в кровавое месиво.       На окраине города, где дым стелется по земле, как саван, отряд Рейнора пробивается вперёд, их броня покрыта пылью и кровью. Лилия, пригнувшись за обломком баррикады, перезаряжает винтовку, её движения быстрые, но точные, как у машины. Её лицо, скрытое за забралом, напряжено, но глаза горят стальной решимостью. Рядом Вэнс, всё ещё сжимая свою C-10, дышит тяжело, его броня исцарапана, а на нагруднике — следы крови того парня, что упал рядом с ним. Он оглядывается, и его взгляд цепляется за Новый Геттисберг — город, который кажется живым, но безжалостным, как зверь, защищающий свою берлогу.       — Это не город, — бормочет Вэнс, его голос дрожит, но в нём — смесь ужаса и восхищения.       — Это крепость. Они готовы драться за каждый метр.       Лилия фыркает, её коса, выглядывающая из-под шлема, качается, пока она прицеливается в серую фигуру, мелькнувшую за баррикадой.       — Крепость? — её голос пропитан сарказмом, но в нём — тень усталости.        — Это их гроб, Вэнс. И мы его заколотим.       Она стреляет, и фигура падает, её броня трескается, как стекло. Но тут же ответный огонь из бункера заставляет их пригнуться, лазерные лучи режут воздух, оставляя за собой запах озона и раскалённого камня. Рейнор, стоящий чуть впереди, машет рукой, указывая на узкий переулок, где дым гуще, а укрытий больше.       — В переулок! — рявкает он, его голос перекрывает грохот.       — Не давайте им прицелиться! Двигайтесь, чёрт возьми!       Его плащ развевается, как знамя, пока он бежит, его револьвер плюётся огнём, и один из солдат Конфедерации, высунувшийся из-за баррикады, падает с пробитым забралом. Но город не сдаётся: из-за угла выползает «Голиаф» — массивный боевой шагоход, его автопушки начинают стрелять, и земля взрывается фонтанами пыли и обломков. Один из «Сынов» не успевает укрыться — очередь прошивает его броню, и он оседает, его крик тонет в рёве двигателей машины.       — Проклятье! — рычит Лилия, ныряя за обломок стены.       — Они что, весь свой арсенал сюда притащили?       Вэнс, прижавшись к земле, чувствует, как его сердце колотится, как молот. Он смотрит на город, на его небоскрёбы, чьи стёкла отражают огонь, на баррикады, за которыми мелькают серые фигуры, на турели, что не прекращают стрелять. Это не просто город — это машина войны, выстроенная для того, чтобы перемалывать жизни. Он вспоминает архивы, слова о лагерях Дюка, о его «порядке», и понимает, что этот город — воплощение той же безжалостной силы. Но он сжимает винтовку, его страх тонет в ярости, что зажглась на Антиге, в крови Мило, в криках тех, кто не вернулся.       — Мы не отступим, — шепчет он себе, и его голос твёрд, как сталь. Он поднимает винтовку и стреляет, целясь в сенсоры «Голиафа», и видит, как машина дёргается, её пушки на миг замолкают. Рейнор замечает это и кричит:       — Хороший выстрел, Вэнс! Держи их! Лилия, гранаты!       Лилия кивает, вытаскивает магнитную гранату и швыряет её в сторону «Голиафа». Взрыв сотрясает переулок, и машина оседает, её броня дымится, но из-за баррикад уже бегут новые солдаты, их серые фигуры — как призраки в дыму. Новый Геттисберг не сдаётся. Его улицы — как лабиринт, где каждый поворот — это ловушка, каждая площадь — поле смерти. Это не лёгкая прогулка, и «Сыны Корхала» платят за каждый шаг кровью. Но они идут вперёд, их броня покрыта пылью и кровью, их винтовки не умолкают, а город-крепость смотрит на них, как зверь, готовый к последнему прыжку.       От лица Генерала Дюка Глубоко под Новым Геттисбергом, в недрах командного бункера Конфедерации, воздух тяжёл, пропитан запахом раскалённого металла, озона и напряжения, что искрит, как оголённый провод. Стены, выложенные серым керамобетоном, покрыты тактическими экранами, на которых мигают красные и синие точки — хаотичный танец войны, разворачивающийся на орбите и в городе наверху. Гул сирен прорезает тишину, смешиваясь с треском комм-связи и торопливыми докладами офицеров, чьи голоса дрожат от сдерживаемого страха. В центре этого организованного хаоса стоит генерал Эдмунд Дюк — массивный, как танк, в своей серой броне с золотыми погонами, его лицо — как гранитная плита, иссечённая морщинами и шрамами. Его глаза, холодные и острые, как лезвия, прикованы к голографической карте, где Новый Геттисберг горит: красные точки «Сынов Корхала» наступают, как рой саранчи, а синие — его силы — отступают под их натиском. Его кулаки сжимаются, костяшки белеют, и на миг кажется, что он способен раздавить стальной поручень, за который держится.       — Менгск, отродье… — рычит Дюк, его голос — как низкий гул осадного танка, полный ярости и презрения.       — Ты посмел явиться сюда, в моё сердце? Я раздавлю тебя, как твоего отца!       Его слова эхом отдаются в бункере, и офицеры на миг замирают, их взгляды мелькают между картой и генералом. Они знают его репутацию — безжалостный, непреклонный, человек, который выстроил Новый Геттисберг как неприступную крепость. Они боятся его почти так же, как боятся наступающих мятежников, но никто не осмеливается возразить. Дюк наклоняется к карте, его пальцы в перчатках тычут в голограмму, где орбитальные платформы одна за другой гаснут, их сигналы пропадают, как свечи под ветром.       — Доклад! — рявкает он, поворачиваясь к молодому офицеру связи, чьё лицо бледнее мела.        — Что с «Омикроном»? Почему платформа молчит?       Офицер сглатывает, его пальцы дрожат, пока он лихорадочно проверяет данные на консоли.       — Сэр, — его голос срывается, но он заставляет себя продолжить.       — «Омикрон» уничтожен. Их крейсеры пробили брешь. Эскадрилья «Альфа»… она… почти полностью потеряна.       Дюк стискивает зубы, его челюсть скрипит, как ржавый механизм. Он представляет, как истребители Конфедерации разрывает на куски, как их пилоты — его пилоты — гибнут в вакууме, их тела замерзают в холодной пустоте. Но в его глазах нет скорби — только ярость, как раскалённый уголь, что горит в груди. «Менгск, — думает он, и образ Арктура, этого выскочки с его красным флагом, вспыхивает перед глазами. — Ты думаешь, что можешь украсть мою планету? Я выжгу твою армию до последнего солдата.»       — Перегруппировать флот! — приказывает он, его голос режет воздух, как клинок.       — Направьте «Норад-II» на их флагман. Если «Гиперион» падёт, их дух сломается. И дайте мне связь с наземными силами!       Офицер связи кивает, его пальцы летают по консоли, и через мгновение комм оживает голосами командиров, доносящимися с улиц Нового Геттисберга. Дюк слушает доклады: десантные корабли «Сынов» приземлились на окраинах, их отряды уже пробиваются через баррикады, а его турели и морпехи несут потери. Он видит на карте, как красные точки продвигаются, как кровь, текущая по венам города, и его лицо искажается, как будто он проглотил яд.       — Ни шагу назад! — рявкает он в комм, его голос гремит, как раскат грома.       — Сжечь их всех! Выпустить осадные танки! Превратите улицы в могилу для этих мятежных крыс!       Офицеры на другом конце связи отвечают короткими «Есть, сэр!», но в их голосах — тень сомнения, которую Дюк чувствует, как нож в спине. Он знает, что его люди устали, что годы войны истощили их, но он не позволит слабости взять верх. Новый Геттисберг — его крепость, его гордость, его наследие. Он не отдаст его Менгску, этому выскочке, чей отец осмелился бросить вызов Конфедерации и заплатил за это головой.       — Генерал, — осмеливается заговорить один из офицеров в бункере, капитан с сединой в висках и шрамом на щеке.       — Их численность… они превосходят нас на орбите. Если мы потеряем ещё платформы, десант…       Дюк поворачивается к нему, его взгляд — как лазер, прожигающий насквозь. Капитан замолкает, его лицо бледнеет, и он отступает на шаг, как будто боится, что генерал сейчас раздавит его, как насекомое.       — Численность? — Дюк произносит это слово, как проклятие, его голос низкий, но ядовитый.       — Конфедерация не падает из-за чисел, капитан. Мы — сталь, мы — порядок. А они — сброд, ведомый местью. Укрепите периметр вокруг командного центра. Поднимите «Голиафов» из резерва. И если хоть один из вас дрогнет, я лично пристрелю его за трусость.       Бункер замирает, офицеры возвращаются к своим консолям, их движения торопливы, но точны, как у машин. Дюк снова смотрит на карту, где Новый Геттисберг горит, его улицы — как артерии, по которым течёт кровь войны. Он знает, что Менгск не остановится, что его «Сыны» будут драться до последнего, но он не боится. Он — Эдмунд Дюк, генерал Конфедерации, и этот город — его крепость. Он сжимает кулаки, его броня скрипит, и в его глазах — уверенность, смешанная с жестокостью, как у зверя, готового защищать свою территорию до конца.       — Пусть идут, — бормочет он, его голос почти теряется в гуле бункера.       — Я похороню их всех под этими улицами.       За стенами бункера город гремит, как молот войны, и Дюк знает, что это не просто битва — это суд. И он не собирается сдаваться, даже если Новый Геттисберг станет его могилой.

Часть II: Улицы в Огне

      от первого лица Джеймса Рейнора Площадь перед нами — как открытая пасть ада, где асфальт разворочен, а воздух дрожит от жара и грохота. Новый Геттисберг пылает: небоскрёбы, чьи стёкла трескаются от взрывов, отбрасывают багровые отсветы, а дым стелется по земле, как саван, пропитанный запахом пороха, крови и горелого металла. Мои сапоги скользят по грязи, смешанной с осколками и чем-то, что я не хочу узнавать, а револьвер в моей руке кажется единственным якорем в этом хаосе. Мой отряд — Лилия, Вэнс и десяток морпехов в красной броне «Сынов Корхала» — жмётся к остаткам баррикады, куску керамобетона, который уже трещит под шквальным огнём. Мы пробились через окраины, но эта площадь — врата в сердце города, и Конфедерация не собирается отдавать её без боя.       — Держитесь укрытий! — рявкаю я, мой голос хриплый, почти теряется в рёве турелей, что бьют с другой стороны площади. Мои глаза щурятся, пытаясь разглядеть врага сквозь дым. И тут я слышу его — низкий, тяжёлый гул, от которого земля дрожит под ногами, как будто сам Тарсонис рычит. Осадный танк. Проклятье.       — Танк! — кричит Лилия, её голос режет воздух, как нож. Она пригнулась за обломком стены, её винтовка прижата к плечу, а коса, выбивающаяся из-под шлема, мокрая от пота.       — Джим, они нас прижали!       Я выглядываю из-за укрытия, и моё сердце сжимается, как от удара. На дальнем конце площади, среди баррикад и дымящихся обломков, стоит «Арклайт» — стальной монстр, чья пушка в осадном режиме торчит, как коготь смерти. Его броня блестит под вспышками, а дуло дымится, готовое выплюнуть ад. Рядом — серые фигуры морпехов Конфедерации, их винтовки плюются лазерными лучами, прижимая нас к земле. Я вижу, как один из наших, парень по имени Кел, высовывается, чтобы выстрелить, но лазер бьёт ему в плечо, и он падает с криком, его броня дымится, как раскалённый уголь.       — Кел, держись! — кричу я, но в этот момент танк выпускает залп. Мир взрывается. Огненный шар разносит баррикаду в пяти метрах от меня, и я чувствую, как жар обжигает лицо, даже через забрало. Взрыв — как молот, бьющий по груди, и я падаю на колени, уши звенят, а воздух наполняется запахом горелой плоти и металла. Я оглядываюсь, и моё сердце замирает. Двое наших — или то, что от них осталось — лежат в грязи. Один без руки, его броня разорвана, кровь хлещет, смешиваясь с землёй, а другой… его лицо — просто месиво, глаза выжжены, а крик, что он издаёт, режет меня, как нож. «Мило, — мелькает в голове, и я вижу его, раздавленного в шахте, его смех, его жизнь, угасшую слишком рано. — Не сейчас. Не снова.»       — Джим, надо что-то делать! — орёт Вэнс, его голос дрожит, но в нём — сталь, которой я не ждал от мальчишки. Он прижался к обломку, его C-10 дымится, а лицо под забралом бледное, но глаза горят, как угли.       — Они нас раздавят!       — Знаю, малец, — рычу я, сжимая револьвер так, что пальцы болят. Мой взгляд мечется по площади: баррикады, турели, танк, что готовится к новому залпу. Прямо в лоб его не взять — это самоубийство. Но я не поведу своих людей в мясорубку. Не снова. «Менгск, — думаю я, и его холодная улыбка вспыхивает перед глазами. — Ты отправил нас сюда, но я не дам нам стать твоими пешками.»       — Лилия, — кричу я, перекатываясь к её укрытию, пока лазеры свистят над головой.       — Сколько гранат у тебя?       Она смотрит на меня, её глаза — как лезвия, но в них мелькает что-то, похожее на надежду.       — Две магнитки, — отвечает она, похлопывая по поясу.       — Хочешь поджарить эту жестянку?       — Хочу, — говорю я, и моя улыбка — горькая, как пепел Антиги.       — Вэнс, прикрой нас! Бей по пехоте! Лилия, за мной — обойдём их через переулок!       — Ты псих, Джим, — фыркает она, но уже достаёт гранату, её пальцы быстрые, как у хирурга.       — Мне это нравится.       Я киваю Вэнсу, и он открывает огонь, его винтовка плюётся очередями, заставляя морпехов Конфедерации пригнуться. Я бегу, Лилия за мной, наши сапоги стучат по развороченному асфальту, а дым застилает глаза. Танк снова стреляет, и взрыв разносит ещё одно укрытие, земля дрожит, как от землетрясения, и я слышу крики — не знаю, наши или их. Запах горелой плоти душит, и я вижу, как один из морпехов Конфедерации, пойманный взрывом, катится по земле, его броня плавится, а крик — как вой зверя. Я стискиваю зубы, мой револьвер в руке, и бегу быстрее, зная, что каждая секунда — это жизнь моих людей.       — Джим, справа! — кричит Лилия, и я вижу, как из переулка выбегает серый морпех, его винтовка нацелена на нас. Я стреляю первым, пуля пробивает его забрало, и он падает, как марионетка, чьи нити оборвали. Но танк уже поворачивает пушку, его гул — как рык смерти, и я знаю, что у нас мало времени.       — Гранаты, Лилия! — рявкаю я, ныряя за угол здания.       — Цель — гусеницы!       Она кивает, её движения точны, как у машины, и бросает гранату. Я слышу, как магнитка прилипает к броне танка с глухим щелчком, а затем — взрыв, от которого земля содрогается. Танк дёргается, его гусеница разорвана, но пушка всё ещё движется, и я знаю, что это не конец. Площадь — поле смерти, и мы в самом её сердце. Но я не отступлю. За Вэнса. За Лилию. За тех, кто уже не встанет. Мы возьмём этот город, даже если он станет нашей могилой.       Площадь перед нами — как жерло вулкана, где каждый шаг — это вызов смерти. Дым стелется по развороченному асфальту, пропитанному кровью и пеплом, а небоскрёбы Нового Геттисберга, чьи стёкла трескаются от жара, отбрасывают зловещие отсветы на наши красные доспехи. Осадный танк Конфедерации, этот стальной монстр, всё ещё рычит на дальнем конце площади, его пушка поворачивается, как голова хищника, выискивающего добычу. Его гусеница дымится после гранаты Лилии, но он не сломлен, а за ним — серые морпехи, их винтовки плюются лазерами, прижимая нас к обломкам баррикады. Мои люди — Лилия, Вэнс и горстка выживших — дышат тяжело, их броня покрыта пылью и кровью, а крики раненых всё ещё звенят в ушах, как эхо Антиги. Я сжимаю револьвер, его рукоять тёплая от моей ладони, и чувствую, как гнев и решимость борются во мне, как два зверя. «В лоб их не взять, — думаю я, глядя на танк, чья броня блестит под вспышками. — Это не Мар-Сара. Это не игра. Но я не дам Менгску потерять нас в этой мясорубке.»       — Лилия, — рявкаю я, пригнувшись за куском керамобетона, пока лазерный луч прожигает воздух над моей головой.        — Сколько ещё гранат?       Она выглядывает из-за укрытия, её глаза — как сталь, но в них мелькает тень усталости. Её коса, выбивающаяся из-под шлема, прилипла к шее от пота.       — Одна магнитка, — отвечает она, её голос хриплый, но твёрдый.       — И пара осколочных. Хватит, чтобы поцеловать этот танк, но не вырубить его.       — Тогда нам нужен другой план, — говорю я, мой взгляд мечется по площади. Справа — разрушенное здание, его каркас торчит, как скелет, а верхние этажи открывают вид на танк и его охрану. Слева — узкий переулок, заваленный обломками, но ведущий к флангу танка. Идея вспыхивает в голове, как сигнальная ракета. «Снайперы сверху, штурм с фланга. Рискованно, но иначе нас раздавят.»       — Вэнс! — кричу я, поворачиваясь к нему. Он сидит, прижавшись к баррикаде, его C-10 дымится, а лицо под забралом бледное, но глаза горят, как у человека, который больше не боится.       — Бери двоих снайперов и лезь на крышу того здания! Отвлеките их пехоту! Стреляйте по офицерам, по турелям, по всему, что движется!       Вэнс смотрит на меня, его дыхание учащённое, но он кивает, его кулаки сжимаются.       — Есть, сэр, — говорит он, и в его голосе — сталь, которой я не слышал на Мар-Саре.       — Но если я сдохну там наверху, оставьте мой долг за виски Лилии.       Лилия фыркает, её смех — как короткий выстрел, и она хлопает его по плечу.       — Смотри, малец, не промахнись, — говорит она, её голос пропитан сарказмом, но в нём — тёплая нотка, как будто она верит в него.       — И не смей умирать. Я ещё не простила тебе тот долг.       Я смотрю на них, и на миг — всего на миг — я вижу не солдат, а людей, которых я поклялся вытащить из этого ада. «Мило, — думаю я, и его лицо, смеющееся под звёздами, вспыхивает перед глазами. — Я не потеряю их. Не сегодня.»       — Лилия, ты со мной, — говорю я, проверяя заряд револьвера.       — Берём штурмовую группу, идём через переулок. Магнитные мины у кого-нибудь есть?       — У меня две, — отвечает морпех по имени Таннер, его броня покрыта вмятинами, но голос твёрдый.       — Хватит, чтобы поджарить эту жестянку.       — Хорошо, — киваю я, чувствуя, как план обретает форму.       — Вэнс, как только вы начнёте стрелять, мы двинемся. Не давайте им опомниться. Поняли?       — Понял, — отвечает Вэнс, и я вижу, как он сглатывает, но его глаза — как угли, готовые разгореться. Он машет двум снайперам, и они бегут к зданию, их фигуры исчезают в дыму, как призраки.       Я поворачиваюсь к Лилии и остальным. Площадь всё ещё гремит: танк готовится к новому залпу, его пушка поворачивается, а морпехи Конфедерации перестраиваются, их серые фигуры мелькают за баррикадами. Я слышу крики раненых, вижу, как один из наших, с пробитой ногой, ползёт к укрытию, оставляя за собой кровавый след. Запах горелой плоти душит, и я стискиваю зубы, прогоняя образы Антиги — крики, кровь, пси-эмиттер. «Не сейчас, — думаю я. — Не время ломаться.»       — Готовы? — спрашиваю я, мой голос низкий, но твёрдый, как сталь. Лилия кивает, её винтовка наготове, а Таннер и ещё трое морпехов проверяют мины, их лица скрыты забралами, но я знаю, что они чувствуют тот же адреналин, что и я.       — Всегда готова, Джим, — говорит Лилия, и её улыбка — горькая, но живая.       — Давай покажем этим ублюдкам, что мы не пешки.       Я киваю, и в этот момент с крыши здания раздаётся первый выстрел — Вэнс и его снайперы открывают огонь. Я вижу, как один из офицеров Конфедерации падает, его шлем разлетается, как стекло, и пехота начинает метаться, их внимание переключается на крышу. Это наш шанс.       — Вперёд! — рявкаю я, и мы бросаемся в переулок, наши сапоги стучат по развороченному асфальту, а дым застилает глаза. Танк рычит, его пушка поворачивается, но теперь он — наша цель. Я чувствую, как кровь стучит в висках, как решимость заглушает страх. Это не просто бой — это суд, и я не дам нам проиграть. За Лилию. За Вэнса. За всех, кто ещё верит в нас.       От первого лица Кэйлен Вэнс Мои сапоги скользят по ржавым ступеням пожарной лестницы, ведущей на крышу разрушенного здания, и каждый шаг отдаётся в груди, как удар молота. Лестница скрипит, словно готовая рухнуть, а воздух вокруг пропитан дымом и запахом горелого металла, от которого першит в горле. За мной — двое снайперов, Кейн и Роза, их броня гремит, пока мы карабкаемся вверх, обходя обломки бетона и торчащую арматуру. Новый Геттисберг под нами горит: небоскрёбы, чьи стёкла трескаются от жара, отбрасывают багровые отсветы, а площадь, где остался Рейнор с отрядом, тонет в дыму, как в чёрном море. Моя винтовка C-10 тяжёлая, её ствол всё ещё тёплый от выстрелов, и я сжимаю её, будто она — единственное, что держит меня в этом мире. «Держись, Вэнс, — шепчу я себе, пока мы добираемся до крыши. — Ради Мило. Ради них всех.»       Крыша встречает нас ветром, что несёт пепел и запах смерти. Здание — или то, что от него осталось — зияет пробоинами, его края осыпаются, как песок, а пол усеян осколками стекла и кусков брони. Я падаю на колено у края, мои глаза щурятся, пытаясь разглядеть площадь внизу сквозь дым. Кейн и Роза занимают позиции рядом, их снайперские винтовки уже наготове, прицелы блестят, как глаза хищников. Я смотрю вниз, и моё сердце замирает. Площадь — как шахматная доска, где фигуры — люди, а ставка — их жизни. Красные доспехи «Сынов Корхала» мелькают среди обломков, их выстрелы — как искры в ночи, а серые фигуры морпехов Конфедерации прячутся за баррикадами, их лазеры режут воздух, как раскалённые клинки. В центре — осадный танк, его пушка поворачивается, как голова зверя, готового к прыжку.       — Вэнс, цели? — голос Кейна низкий, но в нём — напряжение, как у натянутой струны. Он лежит на животе, его прицел выискивает врага.       — Пехота у танка, — отвечаю я, мой голос звучит твёрже, чем я ожидал.       — Офицеры, если найдёте. И турели. Надо дать Рейнору шанс.       Я прижимаюсь к прицелу, мир сужается до перекрестия, и я вижу их — серые фигуры, что командуют морпехами. Один, в шлеме с золотой полосой, машет рукой, указывая на баррикаду, где прячется Лилия. Моя рука дрожит, но я заставляю себя дышать ровнее. «Это не игра, — думаю я, вспоминая архивы, лица людей, которых Дюк отправил в лагеря. — Это война. И я не отступлю.»       Я стреляю. Пуля пробивает забрало офицера, и он падает, как марионетка, чьи нити оборвали. Кейн и Роза открывают огонь, их выстрелы — как меткие удары, и ещё двое морпехов оседают, их броня трескается. Но в этот момент танк выпускает залп, и я вижу, как мир внизу взрывается. Огненный шар разносит баррикаду, за которой прятался один из наших. Его тело — или то, что от него осталось — исчезает в ослепительной вспышке, как будто его просто стёрли из мира. Только миг назад он бежал, стрелял, жил — а теперь от него не осталось ничего, кроме дымящегося пятна на асфальте. Мой желудок сжимается, и я слышу, как Роза тихо ругается, её голос дрожит.       — Чёрт… — шепчет она, её прицел на миг сбивается.       — Это был Джек…       — Не думай, — рявкаю я, мой голос резче, чем хотел.       — Стреляй, Роза! Они не остановятся!       Я снова прицеливаюсь, мои пальцы находят спусковой крючок, и я бью по турели, что плюётся огнём в сторону наших. Пуля попадает в сенсор, и турель дёргается, её ствол замирает. Но Конфедерация отвечает: лазерный луч бьёт по крыше, и я слышу, как бетон трещит в метре от меня, осколки летят, царапая мою броню. Я падаю на живот, моё сердце колотится, как молот, и я вижу, как площадь внизу превращается в хаос. «Сыны» бегут, прячутся, стреляют, но каждый выстрел танка — это смерть. Я вижу, как ещё один из наших падает, его броня разорвана, кровь хлещет, и он кричит, пока не замолкает навсегда.       — Вэнс, держи их! — кричит Кейн, его винтовка плюётся огнём, и ещё один морпех Конфедерации падает.       — Рейнор идёт с фланга!       Я киваю, хотя он не видит, и прицеливаюсь снова. С высоты война выглядит как жестокая игра: фигурки бегают, стреляют, умирают, а дым и огонь — как декорации. Но каждая вспышка — это чья-то жизнь, каждый крик — чья-то боль. Я вижу, как Рейнор и Лилия мелькают в переулке, их фигуры — как тени в дыму, и я знаю, что они зависят от нас. Моя винтовка стреляет снова, пуля пробивает плечо морпеха, и он падает, его винтовка катится по асфальту. Но танк поворачивает пушку, и я чувствую, как страх — холодный, как вакуум — вцепляется в меня. «Мы не справимся, — мелькает мысль, но я прогоняю её, сжимая винтовку сильнее. — Ради Мило. Ради них.»       — Продолжайте стрелять! — кричу я, мой голос хриплый, но твёрдый.       — Не дайте им поднять головы!       Роза кивает, её выстрелы точны, как удары молнии, и ещё одна турель замолкает. Кейн бьёт по пехоте, и я вижу, как морпехи Конфедерации начинают отступать, их строй ломается. Но танк всё ещё там, его гул — как рык зверя, и я знаю, что наш план висит на волоске. Я стреляю снова, мои руки дрожат, но прицел не подводит. Сверху война кажется далёкой, но каждый выстрел — это жизнь, которую я пытаюсь спасти. И я не остановлюсь, даже если Новый Геттисберг станет моей могилой.       от первого лица Джеймса Рейнора Переулок — как глотка зверя, узкая и душная, где стены разрушенных зданий нависают, словно готовые сомкнуться и раздавить нас. Дым стелется по земле, застилая глаза, а запах пороха, крови и горелого металла режет лёгкие, как нож. Мои сапоги скользят по развороченному асфальту, усыпанному осколками стекла и кусками брони, а револьвер в моей руке — горячий, как будто он сам дышит войной. За мной — Лилия, Таннер и ещё двое штурмовиков, их красная броня «Сынов Корхала» покрыта пылью и кровью, а винтовки готовы к бою. Где-то наверху, на крыше, Вэнс и его снайперы бьют по пехоте Конфедерации, отвлекая их, и я слышу треск их выстрелов, как далёкий гром. Но здесь, в этом тесном переулке, мы одни, и каждый шаг — как игра со смертью. «Держись, Джим, — думаю я, сжимая револьвер. — Ради них. Ради Сары. Ради всех, кого ты ещё можешь спасти.»       Мы движемся быстро, пригнувшись, используя обломки стен как укрытие. Танк всё ещё рычит на площади, его гул отдаётся в костях, но мы уже близко к его флангу. Магнитные мины у Таннера — наш единственный шанс вывести эту махину из строя. Но переулок сужается, и я чувствую, как воздух становится тяжелее, как будто сама война дышит нам в затылок. Впереди — тень, мелькнувшая за углом, и я поднимаю руку, сигналя остановиться.       — Тихо, — шепчу я, мой голос хриплый от дыма.       — Кто-то там.       Лилия кивает, её винтовка прижата к плечу, глаза — как лезвия, выискивающие цель. Таннер, с минами на поясе, дышит тяжело, его забрало запотело, но он не отступает. Я выглядываю из-за угла, и моё сердце сжимается. Двое огнемётчиков Конфедерации, их серые доспехи громоздкие, а баллоны с топливом на спинах — как мишени, ждущие пули. Их шланги шипят, готовые выплюнуть огонь, и я знаю, что в этом тесном переулке их оружие — смерть для нас всех.       — Огнемёты, — шепчу я, поворачиваясь к отряду.       — Бьём быстро. Лилия, бери левого. Я — правого. Таннер, прикрой.              — Поняла, — отвечает Лилия, её голос — как сталь, но я вижу, как её пальцы сжимают винтовку чуть сильнее. Она знает, что такое огонь. Мы все знаем.       Я делаю глубокий вдох, прогоняя образы Антиги — крики, горящие тела, пси-эмиттер, что призвал зерг. «Не сейчас, — думаю я. — Не время ломаться.» Я выскакиваю из-за угла, револьвер в руке, и стреляю. Пуля бьёт в забрало правого огнемётчика, но он только дёргается, его броня слишком толстая. И тут он нажимает на спуск.       Огонь вырывается, как дыхание дракона, и переулок превращается в ад. Я ныряю за обломок стены, жар обжигает лицо, даже через броню. Но один из наших, парень по имени Сэм, не успевает. Пламя охватывает его, и его крик — нечеловеческий, как вой зверя — режет меня, как нож. Его красная броня плавится, пластик и металл текут, как воск, а его тело корчится, пока огонь пожирает его. Запах горелой плоти и пластика заполняет воздух, и я чувствую, как ярость — горячая, как этот огонь — вскипает во мне. Сэм падает, его крик затихает, а пламя всё ещё лижет его броню, оставляя только чёрный, дымящийся силуэт.       — Сэм! — кричит Таннер, его голос срывается, но я хватаю его за плечо, заставляя пригнуться.       — Не сейчас! — рявкаю я, и мой револьвер уже нацелен. Огнемётчик поворачивается ко мне, его шланг шипит, но я быстрее. Я бросаюсь вперёд, мои сапоги скользят по крови и пеплу, и стреляю в упор. Пуля пробивает его баллон с топливом, и он взрывается, как миниатюрное солнце. Огонь охватывает огнемётчика, его собственное оружие становится его могилой, и он падает, его крик тонет в рёве пламени. Я отскакиваю назад, жар опаляет мою броню, а запах горелого металла и плоти душит, как удавка.       — Джим! — кричит Лилия, и я вижу, как она добивает второго огнемётчика, её винтовка бьёт точно в сочленение брони. Он падает, его баллон шипит, но не взрывается, и она перезаряжает, её движения быстрые, как у машины.       — Ты в порядке? — спрашиваю я, мой голос хриплый, а глаза щурятся от дыма. Я смотрю на Сэма — или на то, что от него осталось. Его броня — чёрный скелет, и я чувствую, как ком в горле становится тяжелее. «Мило, Сэм, сколько ещё? — думаю я, и образ Сары, её шёпот «Береги себя, Джим», вспыхивает перед глазами. — Я пытаюсь, Сара. Пытаюсь.»       — Жива, — отвечает Лилия, её голос дрожит, но она держится.       — Но этот танк всё ещё там. Пора заканчивать.       — Таннер, мины готовы? — рявкаю я, поворачиваясь к нему. Он кивает, его лицо под забралом бледное, но глаза горят решимостью.       — Готовы, сэр, — говорит он, похлопывая по поясу.       — Давай поджарим эту жестянку.       Я киваю, сжимая револьвер. Переулок всё ещё гудит, где-то вдалеке танк рычит, а выстрелы Вэнса с крыши эхом отдаются в ушах. Мы потеряли Сэма, но я не дам его смерти быть напрасной. Я смотрю на Лилию, на Таннера, и знаю, что они — моя семья, всё, что у меня осталось. Мы идём дальше, в самое пекло, и я не отступлю. За Сэма. За Вэнса. За Сару. За всех нас. Новый Геттисберг горит, его улицы — как артерии, по которым течёт кровь войны. Площадь, заваленная обломками и телами, превратилась в арену, где каждый шаг — это вызов смерти. Дым, густой и чёрный, стелется по развороченному асфальту, смешиваясь с запахом горелого металла, пороха и плоти. Небоскрёбы, чьи стёкла трескаются от жара, отбрасывают багровые отсветы, а рёв турелей и крики солдат сливаются в какофонию, от которой вибрирует воздух. В центре этого хаоса — осадный танк Конфедерации, его броня дымится после гранаты Лилии, но он всё ещё жив, его пушка поворачивается, как глаз хищника, выискивающего добычу. Рейнор, Лилия и их штурмовая группа, пробираясь через узкий переулок, выходят на фланг танка, их красная броня «Сынов Корхала» покрыта пылью и кровью, а лица под забралами — маски решимости и гнева.       Рейнор, пригнувшись за обломком стены, сжимает магнитную мину, которую передал ему Таннер. Его револьвер дымится, а глаза щурятся, оценивая расстояние до танка. Переулок — как горлышко бутылки, тесное и опасное, но это их единственный шанс. Сверху, с крыши разрушенного здания, Вэнс и его снайперы продолжают стрелять, их выстрелы — как молнии, бьющие по пехоте Конфедерации, заставляя серых морпехов метаться за баррикадами. Но танк — главная угроза, и Рейнор знает, что время уходит.       — Лилия, прикрой! — рявкает он, его голос хриплый, но твёрдый, как сталь.       — Таннер, готовь вторую мину!       Лилия кивает, её винтовка плюётся очередями, и двое морпехов Конфедерации, высунувшихся из-за баррикады, падают, их броня трескается, как стекло. Таннер, чья броня покрыта вмятинами, сжимает вторую мину, его дыхание учащённое, но руки не дрожат. Рейнор бросается вперёд, его плащ развевается, как знамя, а сапоги скользят по грязи, смешанной с кровью. Он достигает танка, его массивный корпус возвышается, как стальная гора, и прижимает мину к гусенице. Щелчок — и мина прилипает, её красный индикатор мигает, как глаз смерти.       — Отходим! — кричит он, ныряя обратно за обломок стены. Лилия и Таннер следуют за ним, их движения быстрые, но точные. Взрыв раздаётся через секунду, и площадь содрогается, как от землетрясения. Гусеница танка разлетается на куски, металл визжит, а танк оседает, его пушка бессильно поворачивается, как сломанная шея. Дым поднимается столбом, и на миг кажется, что победа близко. Но война не даёт передышки.       Из-за баррикады раздаётся тяжёлый металлический лязг, и из дыма выступает «Голиаф» — боевой шагоход Конфедерации, его массивные ноги дробят асфальт, а автопушки на плечах начинают вращаться, готовясь к залпу. Его броня блестит под вспышками, а сенсоры горят красным, как глаза демона. Солдаты Конфедерации, укрывающиеся за ним, кричат команды, их голоса тонут в гуле двигателей. Лилия, пригнувшись, ругается, её коса качается, пока она перезаряжает.       — Проклятье, Джим! — шипит она, её голос пропитан гневом.       — Они что, весь свой арсенал на нас спустили?       — Похоже на то, — отвечает Рейнор, его револьвер нацелен, но он знает, что пули против «Голиафа» — как плевки против танка.        — Вэнс, где ты, чёрт возьми?       На крыше Вэнс и его снайперы видят «Голиафа», их лица бледнеют, но винтовки не опускаются. Вэнс, сжимая C-10, кричит в комм:       — Рейнор, мы держим пехоту, но этот монстр — ваша проблема! Нужна поддержка!       Ответ приходит не от Рейнора, а с неба. Рёв двигателей разрывает воздух, и из дымного марева над площадью пикирует истребитель «Призрак» «Сынов Корхала». Его крылья блестят под вспышками, а ракеты, выпущенные из-под фюзеляжа, оставляют за собой огненные шлейфы. Пилот, чей голос трещит в комме, кричит:       — Держитесь, парни! Это для вас!       Ракеты врезаются в «Голиафа», и мир взрывается. Шагоход разлетается на куски, его броня трескается, как скорлупа, а автопушки отрывает, как конечности. Осколки металла и пламя разлетаются по площади, заставляя морпехов Конфедерации броситься в укрытие. Один из них, не успевший спрятаться, попадает под обломок, и его тело раздавлено, кровь хлещет, смешиваясь с пылью. Истребитель уходит в небо, его двигатели оставляют синий след, а площадь на миг затихает, оглушённая мощью удара.       Рейнор, всё ещё пригнувшись за обломком, смотрит на дымящиеся останки «Голиафа», его лицо под забралом напряжено, но в глазах — искра надежды. Лилия, перезаряжая винтовку, фыркает:       — Вот это я называю поддержкой! Напомни мне угостить того пилота виски.       — Если выберемся, — отвечает Рейнор, его голос хриплый, но в нём — намёк на улыбку.       — Таннер, вторая мина! Добей танк!       Таннер кивает, бросается к танку, его фигура мелькает в дыму. Он прижимает мину к корпусу, и ещё один взрыв сотрясает площадь, окончательно обездвиживая стального монстра. Морпехи Конфедерации, потерявшие поддержку, начинают отступать, их серые фигуры исчезают за баррикадами. Но площадь всё ещё горит, и крики раненых — наших и их — эхом отдаются в воздухе.       Вэнс, сверху, смотрит на это, его сердце колотится, но он продолжает стрелять, прикрывая отряд. Истребитель делает ещё один заход, его тень скользит по площади, как ангел смерти. Война — это хаос, где пехота, танки и истребители сливаются в единый ритм разрушения. Новый Геттисберг не сдаётся, но «Сыны Корхала» бьют, как молот, и каждый их удар — это шаг к сердцу города. Победа близко, но её цена — кровь, что пропитывает эту землю.       от первого лица Джеймса Рейнора Площадь наконец замолкла, но тишина здесь — как затишье перед бурей, тяжёлая и липкая, пропитанная запахом горелого металла, пороха и крови. Дым стелется по развороченному асфальту, цепляясь за обломки баррикад, искорёженные остовы турелей и дымящиеся останки осадного танка, чья броня теперь — просто груда чёрного металлолома. Небоскрёбы Нового Геттисберга, чьи стёкла разбиты, как мозаика, отбрасывают багровые отсветы, и в их тени лежат тела — серые доспехи Конфедерации, смешанные с красной бронёй «Сынов Корхала». Мой револьвер всё ещё тёплый в руке, его рукоять пропиталась моим потом, а сердце колотится, как молот, но я стою, оглядывая это поле смерти, и чувствую, как что-то внутри меня трескается, как стекло. «Мы взяли площадь, — думаю я, и горький вкус пепла Антиги возвращается на язык. — Но какой ценой?»       Я шагаю вперёд, мои сапоги хрустят по осколкам и грязи, смешанной с кровью. Таннер, тяжело дыша, стоит у разбитого танка, его броня покрыта вмятинами, а мина, что он установил, всё ещё дымится, как напоминание о нашей победе. Лилия рядом, её винтовка опущена, но пальцы всё ещё сжимают её, как будто она ждёт, что война вот-вот начнётся снова. Её коса, выбивающаяся из-под шлема, мокрая от пота, а лицо под забралом — бледное, но глаза горят, как угли. Она смотрит на меня, и я вижу в её взгляде то же, что чувствую сам — усталость, гнев и тень вины за тех, кто не дошёл.       — Джим, — говорит она тихо, её голос хриплый, почти ломается.       — Мы сделали это. Но… — Она замолкает, её взгляд падает на тело одного из наших, лежащего в грязи. Его броня пробита, а рука сжимает медальон, который я узнаю — Сэм. Его крик, когда огонь пожирал его, всё ещё звенит в моих ушах.       — Знаю, — отвечаю я, и мой голос звучит тяжелее, чем я хотел.        — Мы заплатим за каждый метр этого проклятого города.       Я оглядываюсь, и моё сердце сжимается. Тела лежат повсюду: морпехи Конфедерации, их серые доспехи расколоты, как скорлупа, их лица — маски ужаса, застывшие в последнем мгновении. Но хуже — наши. Я вижу Кела, чьё плечо разорвано лазером, его глаза пустые, как космос. Вижу Сэма, чья броня превратилась в чёрный сгусток, запах горелой плоти всё ещё витает над ним. И ещё одного, чьё имя я даже не успел узнать, — его тело раздавлено обломком «Голиафа», кровь смешалась с пылью, а винтовка лежит рядом, как ненужная игрушка. «Мило, — думаю я, и его смех под звёздами Мар-Сары вспыхивает перед глазами. — Сколько ещё? Сколько имён я забуду?»       — Сэр! — голос Вэнса вырывает меня из мыслей. Я оборачиваюсь и вижу его, спускающегося по пожарной лестнице с крыши. Его красная броня покрыта сажей, лицо под забралом бледное, как пепел, но глаза — твёрдые, как сталь, что я видел в них, когда он стрелял по турелям. Он идёт медленно, его шаги тяжёлые, и я вижу, как его взгляд скользит по площади, по телам, по крови, что пропитала землю. Он останавливается рядом, его дыхание учащённое, но он держится.       — Вэнс, — говорю я, и мой голос мягче, чем обычно.       — Хорошая работа там наверху. Ты дал нам шанс.       Он кивает, но его губы сжимаются, как будто он борется с чем-то внутри. Его взгляд падает на Сэма, и я вижу, как его рука дрожит, сжимая винтовку.       — Это… — начинает он, но голос срывается. Он сглатывает, пытаясь собраться.       — Это был мой выстрел. Я должен был держать их лучше. Если бы я…       — Не начинай, малец, — перебиваю я, мой голос твёрдый, но не резкий. Я кладу руку на его плечо, броня гулко стучит под моей перчаткой.        — Ты сделал всё, что мог. Мы все сделали. Это война, Вэнс. Она забирает всех, но мы не сдаёмся.       Он смотрит на меня, и в его глазах — смесь боли и решимости. Я вижу в нём себя, того, кем я был на Мар-Саре, когда ещё верил, что могу спасти всех. «Ты не сломаешься, — думаю я. — Не сегодня.»       — Джим, — вмешивается Лилия, её голос режет тишину, как нож.       — Что дальше? Площадь наша, но этот город — лабиринт. Дюк не сдастся.       Я киваю, оглядывая площадь. Танк — мёртв, «Голиаф» — груда обломков, а морпехи Конфедерации отступили, но я знаю, что это только начало. Новый Геттисберг — крепость, и каждая улица будет стоить нам крови. Я слышу гул в небе — истребители «Сынов» всё ещё пикируют, их ракеты бьют по укреплениям вдалеке. Но здесь, на земле, война — это мы, наши винтовки, наши жизни.       — Двигаемся к бункеру Дюка, — говорю я, мой голос твёрд, как сталь.       — Он где-то там, в сердце этого ада. И мы его найдём.       Вэнс кивает, его лицо всё ещё бледное, но он поднимает винтовку, готовый идти. Лилия проверяет заряд, её движения быстрые, как у машины, но я вижу, как её взгляд задерживается на телах наших. Таннер и остальные собираются, их броня звенит, а лица — маски усталости и решимости. Площадь взята, но цена высока — слишком высока. Я смотрю на красный флаг «Сынов Корхала», который кто-то из наших уже поднял над баррикадой, и чувствую холод в груди. «Менгск, — думаю я, и его холодная улыбка вспыхивает перед глазами. — Это твоя победа? Или просто ещё одна могила?»       — Вперёд, — рявкаю я, сжимая револьвер.       — За Сэма. За всех. Мы не остановимся.

Часть III: Падение «Альфы»

      От лица Лейтенант Маркус Кейн Крейсер «Немезида» дрожит, как загнанный зверь, его стальные коридоры гудят от воя сирен, а красные аварийные лампы мигают, отбрасывая кровавые отсветы на стены. Воздух пропитан запахом озона и раскалённого металла, смешанным с едким привкусом страха, что витает среди экипажа. На орбите Тарсониса, где космос пылает от взрывов и лазерных трасс, «Немезида» — последний бастион Конфедерации, окружённый роем истребителей «Сынов Корхала» и их крейсеров, чьи орудия бьют без остановки. В ангаре, где истребители «Призраки» выстроены, как стальные ястребы, царит организованный хаос: техники кричат, перетаскивая топливные шланги, а пилоты эскадрильи «Альфа» бегут к своим машинам, их лётные комбинезоны покрыты пятнами пота и масла.       Лейтенант Маркус Кейн, 45-летний ветеран с лицом, изрезанным морщинами, как старый клинок, пробирается через толпу, его шаги тяжёлые, но быстрые. Его тёмные волосы, тронутые сединой, прилипли к вискам, а глаза — холодные, как вакуум, но усталые, как у человека, который видел слишком много смертей — горят решимостью. Он не верит в пропаганду Конфедерации, не верит в их «великий порядок». Для него война — это долг, это его эскадрилья, его люди, которых он поклялся вытащить из этого ада. Его рука сжимает шлем, висящий на поясе, а в груди — тень воспоминаний о жене и дочери, оставленных на Тарсонисе, в городе, который теперь горит под ударами «Сынов Корхала».       — Кейн, сколько нас сегодня потеряем? — голос пилота по имени Лукас, молодого парня с дерзкой ухмылкой, режет шум ангара. Он уже у своего «Призрака», проверяя панель управления, но его глаза блестят, как у человека, который знает, что это может быть его последний вылет.       — Столько, сколько Менгск решит забрать, — отвечает Кейн, его голос низкий, с хрипотцой, пропитанный чёрным юмором ветерана.       — Главное, Лукас, не забудь прихватить с собой парочку его жестянок, когда будешь падать.       Лукас смеётся — коротко, резко, как выстрел, и хлопает по корпусу своего истребителя, словно это старый друг.       — За каждый мой болт я возьму с них два, босс, — говорит он, но в его голосе — тень фатализма, как будто он уже видит свой корабль, разорванный в клочья.       Кейн кивает, его лицо остаётся неподвижным, но внутри он чувствует холод, как будто вакуум уже вцепился в него. Он смотрит на свою эскадрилью: двенадцать пилотов, двенадцать «Призраков», готовых броситься в мясорубку. Эмма, женщина с короткими рыжими волосами, чья меткость спасала их не раз, проверяет ракеты, её пальцы дрожат, но движения точны. Тоби, ветеран почти его возраста, с шрамом через всё лицо, бормочет что-то, похожее на молитву, но его глаза — как сталь. Они все знают, что «Сыны Корхала» рвутся к планете, что их крейсеры уже пробили брешь в орбитальной обороне, и что «Немезида» — одна из последних преград.       — Слушайте! — рявкает Кейн, перекрывая гул ангара. Его голос — как удар молота, и пилоты замирают, их взгляды прикованы к нему.       — Менгск думает, что он заберёт Тарсонис. Думает, что его красный флаг будет развеваться над нашим городом. Но мы — «Альфа», и мы не ломаемся. Мы держим небо, пока Дюк держит землю. Каждый сбитый «Призрак» их флота — это шанс для наших семей там, внизу. Поняли?       — Поняли, сэр! — хор голосов, усталых, но твёрдых, раздаётся в ангаре. Эмма кивает, её губы сжаты, а Лукас ухмыляется, но его глаза серьёзны. Тоби молча надевает шлем, его пальцы сжимают крестик на шее.       — Тогда по машинам! — командует Кейн, и его эскадрилья бросается к истребителям. Он сам запрыгивает в кабину своего «Призрака», его руки привычно ложатся на штурвал, а пальцы пробегают по панели управления. Экраны загораются, показывая хаос на орбите: вспышки взрывов, трассы лазеров, обломки платформ, кружащиеся в пустоте, как металлические листья. Он слышит в комме голос капитана «Немезиды», хриплый и напряжённый:       — Эскадрилья «Альфа», ваша цель — прикрыть «Норад-II». Их флагман, «Гиперион», идёт на прорыв. Не дайте им подойти к планете!       — Принято, — отвечает Кейн, его голос спокойный, но внутри — буря. Он думает о дочери, о её смехе, о том, как она махала ему с балкона, когда он улетал в последний раз. «Я вернусь, малышка, — шепчет он мысленно, запуская двигатели. — Я всегда возвращаюсь.»       Истребители «Альфы» вылетают из ангара, их двигатели пылают синим пламенем, а космос встречает их огнём и смертью. Кейн сжимает штурвал, его взгляд прикован к экрану, где «Гиперион» — массивный крейсер Менгска — движется, как акула в чёрном море. Он знает, что это не просто бой — это суд. И он готов заплатить любую цену, чтобы его люди, его семья, его город выстояли. Сирены воют, а «Альфа» летит навстречу судьбе, их «Призраки» — как стая ястребов, готовых вцепиться в горло врагу. Космос над Тарсонисом пылает, как адский карнавал, где звёзды тонут в ослепительных вспышках взрывов, а трассы лазерных лучей режут пустоту, как раскалённые клинки. Эскадрилья «Альфа» вырывается из ангара «Немезиды», их «Призраки» — юркие, хищные машины — пикируют в хаос, их двигатели пылают синим пламенем, оставляя за собой шлейфы раскалённого газа. Кабина лейтенанта Маркуса Кейна гудит от вибрации, её стены дрожат, как живое существо, а экраны перед ним мигают, показывая поле боя: армада «Сынов Корхала» — крейсеры и истребители — движется, как рой, окружая последние платформы Конфедерации. Обломки разрушенных станций кружатся в невесомости, их металлические осколки блестят, как звёзды, а замёрзшие тела пилотов, выброшенные в вакуум, плывут, как призраки, их скафандры пробиты, а лица застыли в немом ужасе.       Кейн, сжимая штурвал, смотрит через стекло кабины на Тарсонис внизу — жемчужину Конфедерации, чьи города горят, как факелы, под ударами десанта «Сынов». Его лицо, изрезанное морщинами, неподвижно, но глаза — холодные, как космос, и усталые, как у человека, который видел слишком много войн — горят решимостью. Он не сражается за Конфедерацию, не за Дюка с его приказами, а за своих пилотов, за дочь, чей смех он всё ещё слышит в памяти, за долг, который держит его в этой кабине, несмотря на годы и потери. «Выстоим, — думает он, его пальцы пробегают по панели управления, проверяя ракеты и лазеры. — Ради них. Ради неё.»       — «Альфа», стройся! — его голос, спокойный и уверенный, как сталь, раздаётся в коммах, перекрывая треск помех.        — Цель — истребители «Сынов» у сектора 3-7. Не давайте им подойти к «Нораду»! Лукас, Эмма, держитесь моего крыла. Тоби, прикрывай тыл.       — Принято, босс, — отвечает Лукас, его голос пропитан чёрным юмором, но в нём — напряжение.       — Если сдохну, завещаю тебе свой долг в баре.       — Заткнись и лети, — фыркает Эмма, её рыжие волосы мелькают в кабине, пока она выравнивает свой «Призрак».       — Я не собираюсь платить за твоё пойло.       Кейн не отвечает, но уголок его рта дёргается в намёке на улыбку. Он ведёт эскадрилью, их истребители маневрируют между обломками, уклоняясь от лазерных лучей, что бьют с крейсеров «Сынов». Космос — как шахматная доска, где каждый ход — это жизнь или смерть. Впереди — «Гиперион», флагман Менгска, его массивный корпус сияет, как стальной кит в чёрном море, а вокруг него — рой истребителей, их трассы — как кометы, несущие гибель. Кейн видит, как один из «Призраков» Конфедерации взрывается, пойманный ракетой, и его обломки разлетаются, как искры. Он стискивает зубы, прогоняя образ дочери, её лица, её вопроса: «Папа, ты вернёшься?»       — «Альфа-три», цель на десять часов! — командует он, его голос не дрожит, несмотря на то, что сердце колотится, как молот.        — Ракеты, огонь!       Эмма выпускает залп, и два истребителя «Сынов» вспыхивают, их кабины разрывает на куски, а обломки кружатся в пустоте. Но ответный огонь не заставляет себя ждать: лазерный луч бьёт по крылу Тоби, и его «Призрак» кренится, дымя. Кейн слышит его голос в комме, хриплый, но спокойный:       — Я ещё держусь, босс. Но, чёрт, это было близко.       — Держись, Тоби, — отвечает Кейн, его голос твёрдый, как броня.       — Лукас, прикрой его! Идём на второй заход!       Он маневрирует, уклоняясь от трассы, что проходит в сантиметрах от кабины. Его экраны мигают, показывая, как «Гиперион» выпускает новый рой истребителей, а крейсер «Сынов» открывает огонь, его орудия бьют по «Немезиде», заставляя её корпус дрожать. Кейн видит, как ещё одна платформа Конфедерации взрывается, её обломки падают в атмосферу, оставляя огненные следы. «Они не остановятся, — думает он, и образ Менгска, этого выскочки с его речами о свободе, вспыхивает в голове. — Но мы тоже.»       — «Немезида», это «Альфа-один», — говорит Кейн в комм, его голос спокойный, но в нём — сталь. — Запрашиваю поддержку артиллерии на сектор 3-7. Их истребители давят нас числом.       — Принято, «Альфа-один», — трещит голос капитана «Немезиды».       — Держитесь, батареи на подходе.       Кейн кивает, хотя никто не видит, и ведёт эскадрилью в атаку. Космос пылает вокруг них, каждый взрыв — как звезда, рождающаяся и умирающая за мгновение. Его «Призрак» пикирует, ракеты летят, и ещё один истребитель «Сынов» разрывает на куски, но Кейн знает, что это только начало. «Альфа» — его семья, его долг, и он не даст им упасть, даже если небо Тарсониса станет их могилой. Он сжимает штурвал, его взгляд прикован к «Гипериону», и в его груди горит огонь — не ненависть, а решимость. Война в небе только начинается, и он готов встретить её лицом к лицу. Космос над Тарсонисом превратился в бурлящий котёл смерти, где звёзды тонут в ослепительных вспышках взрывов, а лазерные лучи режут пустоту, как раскалённые клинки. Эскадрилья «Альфа» врывается в самую гущу боя, их «Призраки» — юркие, хищные машины — танцуют между обломками орбитальных платформ, уклоняясь от трасс, что оставляют за собой шлейфы раскалённого газа.       Кабина лейтенанта Маркуса Кейна гудит от вибрации, её экраны мигают, показывая хаотичный рой истребителей «Сынов Корхала», чьи красные корпуса мелькают, как кровавые пятна в чёрной пустоте. Тарсонис внизу горит, его города — как факелы, пылающие под ударами десанта, а крейсер «Гиперион», флагман Менгска, возвышается в центре армады, его орудия бьют по «Немезиде», заставляя её корпус дрожать. Кейн сжимает штурвал, его морщинистое лицо неподвижно, но глаза — холодные, как вакуум, и усталые, как у человека, который видел слишком много смертей — горят стальной решимостью. «Держись, малышка, — думает он, вспоминая дочь, её смех, её махающую ручку с балкона. — Я вернусь. Я всегда возвращаюсь.»       — «Альфа», в атаку! — его голос, спокойный и уверенный, как гранит, раздаётся в коммах, перекрывая треск помех и рёв двигателей.       — Лукас, Эмма, держите строй! Тоби, не отставай! Цель — их истребители на два часа!       — Понял, босс! — отвечает Лукас, его голос пропитан дерзким юмором, но напряжение в нём выдаёт страх. — Пора показать этим мятежникам, как летают настоящие пилоты!       — Заткнись и стреляй, Лукас, — огрызается Эмма, её рыжие волосы мелькают в кабине, пока она выравнивает «Призрак» для атаки. Её ракеты уже нацелены, и она выпускает залп, который разрывает один из вражеских истребителей, его обломки разлетаются, как искры, в пустоте.       Кейн ведёт эскадрилью, его «Призрак» пикирует, уклоняясь от лазерного луча, что проходит в сантиметрах от кабины. Его пальцы танцуют по панели управления, и он ловит в прицел два истребителя «Сынов», их красные корпуса маневрируют, как хищники. Он нажимает на спуск, и лазеры бьют, разрезая один «Призрак» пополам. Кабина врага взрывается, металл и стекло разлетаются, а пилот — молодой парень, чьё лицо Кейн видит через стекло на долю секунды — выбрасывается в вакуум. Его тело кувыркается, скафандр пробит, и кровь мгновенно замерзает, превращаясь в алые кристаллы, что кружатся в невесомости, как зловещий снег. Кейн не смотрит — он уже нацеливается на второго. Ещё один залп, и второй истребитель вспыхивает, его обломки падают в атмосферу Тарсониса, оставляя огненный след.       — Два сбиты, — говорит Кейн в комм, его голос ровный, но в груди — холод, как будто вакуум просочился внутрь. Он знает, что каждая победа — это чья-то смерть, но у него нет времени на скорбь. «Альфа» — его семья, и он не даст им упасть.       Но космос не прощает ошибок. Внезапно в комме раздаётся крик — резкий, полный боли, и Кейн видит, как «Призрак» Тоби, его ведомого, попадает под очередь лазеров. Кабина истребителя разрывается, стекло разлетается, как хрусталь, а Тоби, всё ещё пристёгнутый к креслу, выбрасывается в пустоту. Его скафандр пробит, и Кейн видит, как его лицо — искажённое, с широко открытым ртом — мгновенно покрывается инеем, глаза стекленеют, а кровь замерзает в венах, превращая его в ледяную статую, что кувыркается среди обломков. Последний крик Тоби — хриплый, оборванный — ещё звучит в комме, как нож, вонзающийся в сердце Кейна.       — Тоби! — кричит Эмма, её голос срывается, и Кейн слышит, как она ругается, её «Призрак» уходит в резкий манёвр, уклоняясь от новой атаки.       — Эмма, держись! — рявкает Кейн, его голос твёрдый, но внутри — буря. Он сжимает штурвал, его взгляд прикован к экрану, где истребители «Сынов» идут в контратаку.       — Лукас, прикрой её! Цель на три часа!       — Понял, — отвечает Лукас, но его голос дрожит, и Кейн знает, что он видел Тоби, видел, как его друг стал частью этого ледяного кладбища. Кейн маневрирует, его «Призрак» пикирует, уклоняясь от ракеты, что взрывается в метре от крыла, и выпускает лазеры, сбивая ещё одного врага. Космос вокруг — как мясорубка, где каждый взрыв — чья-то жизнь, каждый манёвр — борьба за выживание.       — «Немезида», это «Альфа-один», — говорит Кейн в комм, его голос спокойный, несмотря на хаос.       — Потеряли «Альфа-четыре». Запрашиваю подкрепление. Их истребители давят нас.       — Принято, «Альфа-один», — трещит голос капитана «Немезиды».       — Держитесь, батареи открывают огонь.       Кейн кивает, хотя никто не видит, и ведёт эскадрилью в новый заход. Его экраны показывают, как «Гиперион» выпускает ещё истребителей, а «Норад-II» Конфедерации бьёт по врагу, его орудия пылают, как звёзды. Тарсонис внизу горит, его города — как открытые раны, а космос — поле битвы, где «Альфа» сражается за каждый метр. Кейн чувствует, как усталость и гнев сливаются в одно, но он не сдаётся. Он видит лицо дочери, её улыбку, и знает, что должен держать небо, даже если оно станет его могилой. «За них, — думает он, нацеливаясь на новый «Призрак» врага. — За всех нас.»       Космос над Тарсонисом — это ад, где звёзды тонут в ослепительных вспышках взрывов, а пустота дрожит от рёва двигателей и лазерных очередей, что режут её, как раскалённые клинки. Обломки орбитальных платформ и истребителей кружатся в невесомости, их металлические осколки блестят, как мрачные созвездия, а замёрзшие тела пилотов, выброшенные в вакуум, плывут, как призраки, их глаза застыли в вечном ужасе. Эскадрилья «Альфа», израненная и поредевшая, несётся через этот хаос, их «Призраки» — юркие, но потрёпанные машины — маневрируют между трассами и обломками, их двигатели пылают синим пламенем, как последние искры надежды. Лейтенант Маркус Кейн, сжимая штурвал, ведёт остатки своей эскадрильи, его лицо — маска из морщин и стали, а глаза — холодные, как космос, но горящие решимостью, что не угасает даже после потери Тоби. Кабина его «Призрака» гудит, экраны мигают, показывая, как флагман «Сынов Корхала», «Гиперион», движется, как стальной левиафан, пробивая брешь в обороне Конфедерации. Кейн понимает: это их главная цель, их последний шанс остановить Менгска, прежде чем Тарсонис падёт.       «Гиперион» возвышается в центре армады, его массивный корпус сияет под вспышками, а орудия изрыгают плазму, что разрывает «Норад-II» на куски. Кейн видит, как ещё один крейсер Конфедерации вспыхивает, его обломки падают в атмосферу, оставляя огненные следы, как метеоры. Его сердце сжимается, но он прогоняет образ дочери, её улыбки, её вопроса: «Папа, ты вернёшься?» «Я должен, — думает он, его пальцы сжимают штурвал так, что костяшки белеют. — Ради тебя. Ради всех.»       — «Альфа», слушайте! — его голос, твёрдый, как гранит, раздаётся в коммах, перекрывая треск помех и рёв двигателей.       — «Гиперион» — их сердце. Если он падёт, Менгск потеряет дух. Идём на прорыв. Полный залп ракет, цель — их двигатели. Без вопросов, без колебаний.       — Босс, это самоубийство! — голос Лукаса, хриплый и полный фатализма, но с дерзкой ноткой, звучит в комме.       — Их истребители нас разорвут!       — Тогда разорвём их первыми, — отвечает Эмма, её голос дрожит, но в нём — сталь.       — Я с тобой, Кейн. За Тоби. За всех.       Кейн кивает, хотя никто не видит, и его «Призрак» устремляется вперёд, остальные следуют за ним, их машины — как стая ястребов, бросающихся в пасть дракона. Космос вокруг оживает: истребители «Сынов» идут в атаку, их лазеры бьют, как молнии, а ракеты оставляют огненные шлейфы. Кейн маневрирует, его «Призрак» кренится, уклоняясь от луча, что проходит в сантиметрах от кабины. Он выпускает ракеты, и один из вражеских истребителей вспыхивает, его обломки разлетаются, как искры. Но «Гиперион» всё ближе, его орудия бьют, и Кейн видит, как ещё один «Призрак» из его эскадрильи — пилот по имени Рик — попадает под залп. Кабина разрывается, стекло и металл разлетаются, а Рик, выброшенный в вакуум, кувыркается, его скафандр пробит, кровь замерзает, превращаясь в алые кристаллы, что кружатся в пустоте.       — Рик! — кричит Лукас, его голос срывается, но Кейн не даёт ему времени на скорбь.       — Сосредоточьтесь! — рявкает он, его голос режет, как нож.       — Цель — двигатели «Гипериона»! Полный ход!       Его эскадрилья, теперь всего девять машин, пикирует, их ракеты нацелены на корму «Гипериона», где двигатели пылают, как синие звёзды. Кейн ведёт их, его «Призрак» дрожит от перегрузок, а экраны мигают предупреждениями о близких попаданиях. Он видит, как Эмма выпускает залп, и её ракеты врезаются в броню крейсера, оставляя чёрные шрамы, но «Гиперион» отвечает: его турели изрыгают лазеры, и ещё один «Призрак» взрывается, его пилот замолкает в комме, оставляя только тишину.       — Эмма, держись ближе! — кричит Кейн, его голос твёрдый, но внутри — буря. Он знает, что это самоубийство, что их шансы — как искры в вакууме, но он не отступит. «За Тарсонис, — думает он, его взгляд прикован к «Гипериону». — За мою девочку.»       Он выпускает свой залп, ракеты летят, и одна из них попадает в двигательный отсек «Гипериона». Взрыв озаряет космос, пламя вырывается из пробоины, и на миг кажется, что крейсер замедляется. Но истребители «Сынов» набрасываются, как стая волков, их лазеры бьют, и Кейн чувствует, как его «Призрак» сотрясается от попадания. Кабина трещит, экраны мигают красным, но он продолжает вести эскадрилью, его голос не дрожит:       — Лукас, Эмма, ещё один заход! Бейте по той же точке!       — Кейн, нас раздавят! — кричит Лукас, но его «Призрак» уже пикирует, следуя за командиром. Эмма молчит, её ракеты летят, и ещё один взрыв сотрясает «Гиперион». Но цена высока: ещё два «Призрака» вспыхивают, их кабины разрывает, а пилоты исчезают в вакууме, их тела замерзают, как статуи, в холодной пустоте.       Кейн сжимает штурвал, его грудь сдавливает, как будто космос сам вцепился в него. Он знает, что «Альфа» падает, что их мало, но он видит, как «Гиперион» дымит, как его манёвры становятся медленнее. «Мы сделали это, — думает он, и образ дочери вспыхивает перед глазами. — Мы дали им шанс.» Он ведёт остатки эскадрильи в новый заход, зная, что это может быть их последний. Космос горит, и «Альфа» летит навстречу судьбе, их храбрость — как звезда, что пылает ярче перед тем, как угаснуть.       Космос над Тарсонисом — это бурлящий ад, где звёзды тонут в ослепительных вспышках взрывов, а пустота дрожит от рёва двигателей и лазерных очередей, что разрывают её, как раскалённые копья. Обломки крейсеров и истребителей кружатся в невесомости, их металлические осколки блестят, как мрачные созвездия, а замёрзшие тела пилотов, выброшенные в вакуум, плывут, как безмолвные призраки, их лица застыли в вечной агонии. Эскадрилья «Альфа», поредевшая до горстки машин, сражается в самом сердце этого хаоса, их «Призраки» — потрёпанные, но всё ещё яростные — пикируют через рой истребителей «Сынов Корхала». Лейтенант Маркус Кейн, сжимая штурвал, ведёт остатки своей эскадрильи, его лицо — маска из морщин и стали, а глаза — холодные, как вакуум, но горящие неугасимой решимостью. «Гиперион», флагман Менгска, возвышается перед ним, как стальной левиафан, его корпус дымит от попаданий, но орудия всё ещё бьют, разрывая космос плазмой. Кейн знает: это их последняя надежда остановить прорыв, но цена — жизнь его людей, его собственная жизнь.       — «Альфа», держитесь! — его голос, хриплый, но твёрдый, как гранит, звучит в коммах, перекрывая треск помех.       — Ещё один заход! Бейте по двигателям!       — Кейн, нас слишком мало! — кричит Лукас, его голос дрожит, но он всё ещё маневрирует, уклоняясь от лазерного луча.       — Мы не пробьём их!       — Пробьём, — отвечает Эмма, её голос — как сталь, но в нём — тень отчаяния.       — Или умрём, пытаясь. За Тоби. За Рика.       Кейн не отвечает, его взгляд прикован к «Гипериону», чьи турели изрыгают огонь, а истребители роятся вокруг, как осы. Он видит, как ещё один «Призрак» из его эскадрильи вспыхивает, разорванный ракетой, и его кабина разлетается, выбрасывая пилота в вакуум, где тот замерзает, превращаясь в ледяную статую. Кейн стискивает зубы, прогоняя образ дочери, её улыбки, её слов: «Папа, ты вернёшься?» «Я должен, — думает он, но холод в груди подсказывает, что этот бой может стать последним. — Ради тебя, малышка. Ради Анны.»       Его «Призрак» пикирует, уклоняясь от трассы, что проходит в сантиметрах от кабины. Он выпускает ракеты, и они врезаются в корму «Гипериона», оставляя чёрные шрамы, но крейсер продолжает двигаться, его двигатели пылают, как синие звёзды. Внезапно турель «Гипериона» ловит его в прицел, и лазерный луч бьёт прямо в крыло. Кабина Кейна содрогается, стекло трескается, а системы начинают мигать красным, предупреждая о разгерметизации. Воздух вырывается из кабины с шипением, и Кейн чувствует, как холод космоса вцепляется в него, несмотря на скафандр. Панель управления искрит, двигатели кашляют, и он знает: это конец.       — Кейн! — кричит Эмма, её голос рвётся через комм. — Выбирайся!       — Нет времени, — отвечает он, его голос спокойный, почти мягкий, как будто он уже смирился. Он смотрит на «Гиперион», на его мостик, где, как он знает, находится Менгск — человек, который хочет отнять его мир, его семью. «Если я упаду, — думает он, — то уведу тебя с собой.» Его руки, дрожащие от холода и перегрузок, направляют горящий «Призрак» прямо на мостик крейсера. Он видит её — Анну, его жену, её тёплую улыбку, её руку, сжимающую его перед вылетом. Видит дочь, её смех, её махающую ручку с балкона. «Простите меня, — шепчет он мысленно. — Я не вернусь.»       — Лукас, Эмма, — говорит он в комм, его голос твёрдый, но в нём — тень прощания.       — Держите небо. Это приказ.       — Кейн, не надо! — кричит Лукас, его голос срывается, но Кейн уже не слушает. Его «Призрак» несётся к «Гипериону», двигатели пылают, а кабина трещит, готовая развалиться. Он видит мостик, его огни, и на миг ему кажется, что он может пробить его, что его жертва остановит Менгска. Но орудия крейсера бьют снова, и лазерный луч разрывает его истребитель на куски. Кабина взрывается, стекло и металл разлетаются, как хрусталь, а Кейн, выброшенный в вакуум, кувыркается в пустоте. Его скафандр пробит, кровь замерзает, превращаясь в алые кристаллы, что кружатся вокруг него, как зловещий снег. Его глаза, всё ещё открытые, смотрят на Тарсонис, на горящие города, где остались его жена и дочь. Его последняя мысль — не о Конфедерации, не о Дюке, а о них, о тепле их дома, о смехе, который он больше не услышит.       — Папа… — шепчет он, но звук теряется в вакууме, и его тело замирает, превращаясь в ледяную статую, что плывёт среди обломков. «Гиперион» продолжает движение, его мостик цел, а «Альфа» теряет своего командира. Космос молчит, но крики Лукаса и Эммы в комме — как эхо трагедии, что разрывает их сердца. Кейн ушёл, но его жертва — не просто статистика. Это история человека, который сражался не за флаг, а за тех, кого любил, и чья смерть — как звезда, что вспыхнула ярче перед тем, как угаснуть.

Часть IV: Сердце Тьмы

      От первого лица Джеймса Рейнора Новый Геттисберг — это лабиринт смерти, где каждый переулок, каждая улица — как артерия, по которой течёт кровь войны. Дым, густой и чёрный, стелется по развороченному асфальту, пропитанному кровью и пеплом, а небоскрёбы, чьи стёкла давно превратились в осколки, отбрасывают зловещие отсветы на нашу красную броню. Мой револьвер тёплый в руке, его рукоять липкая от пота, а сердце колотится, как молот, пока мы пробиваемся к центральному командному бункеру Дюка. За мной — Лилия, Вэнс, Таннер и горстка выживших «Сынов Корхала», их доспехи покрыты вмятинами и кровью, а лица под забралами — маски усталости и ярости. Улицы завалены обломками — керамобетон, искорёженный металл, разбитые турели, — и повсюду лежат тела: серые доспехи Конфедерации, их шлемы расколоты, и наши, красные, чьи глаза застыли в последнем взгляде на горящее небо. Запах горелой плоти и пластика душит, и каждый шаг — как хождение по краю пропасти. «Мы близко, — думаю я, сжимая револьвер. — Дюк где-то там, и я найду его, даже если Новый Геттисберг станет моей могилой.»       Мы движемся быстро, пригнувшись, используя обломки зданий как укрытие. Где-то вдалеке гудят осадные танки, их залпы сотрясают землю, а над головой проносятся истребители, их двигатели оставляют синие шлейфы в дымном небе. Вэнс, шагающий рядом, дышит тяжело, его винтовка C-10 дымится, но он не отстаёт. Я вижу, как его взгляд скользит по телам, и знаю, что он думает о Сэме, о Келе, о всех, кто остался на той площади.       — Джим, — его голос хриплый, почти теряется в грохоте.       — Сколько ещё? Сколько мы потеряем, прежде чем доберёмся до этого ублюдка?       Я смотрю на него, и его глаза — как зеркало, в котором я вижу себя, молодого, на Мар-Саре, когда ещё верил, что могу спасти всех. «Слишком много, — думаю я, но не говорю. — Слишком много, Вэнс.»       — Столько, сколько потребуется, — отвечаю я, мой голос твёрдый, но внутри — холод, как вакуум.       — Мы не остановимся, пока Дюк не заплатит.       Лилия, идущая впереди, оборачивается, её коса качается под шлемом, а глаза горят, как угли.       — Тогда шевелись, Джим, — говорит она, её голос пропитан сарказмом, но в нём — тень усталости.       — Я хочу посмотреть в глаза этому сукину сыну, прежде чем мы его прикончим.       Я киваю, и мы продолжаем двигаться, перебегая от укрытия к укрытию. Улица перед нами — как кладбище: тела морпехов Конфедерации лежат вперемешку с нашими, их броня пробита, кровь смешалась с грязью, а винтовки валяются рядом, как сломанные игрушки. Я вижу одного из наших, чья рука сжимает гранату, так и не брошенную, его лицо — маска боли, застывшая навсегда. «Мило, — мелькает в голове, и его смех под звёздами вспыхивает, как нож в груди. — Прости, парень. Я не успел.»       Внезапно из-за угла раздаётся треск лазеров, и я падаю за обломок стены, мои люди следуют за мной. Морпехи Конфедерации, трое в серых доспехах, выбегают из переулка, их винтовки плюются огнём. Лилия открывает ответный огонь, её очередь бьёт одного в грудь, и он падает, его броня дымится. Вэнс стреляет, и второй морпех оседает, его шлем разлетается, как стекло. Я целюсь в третьего, мой револьвер гремит, и пуля пробивает его забрало. Он падает, но перед этим успевает выстрелить, и лазерный луч царапает мою броню, оставляя жгучую боль на плече.       — Чёрт! — рычу я, прижимаясь к стене.       — Они всё ещё держатся.       — Конечно, держатся, — фыркает Лилия, перезаряжая.       — Дюк не сдастся, пока мы не вырежем его из этого бункера.       Таннер, сжимая винтовку, выглядывает из-за укрытия, его лицо под забралом бледное, но глаза твёрдые.       — Тогда давай сделаем это быстрее, — говорит он, его голос дрожит, но в нём — решимость.       — Я не хочу, чтобы Сэм умер зря.       Я киваю, чувствуя, как гнев и усталость борются во мне, как два зверя. Мы пробиваемся дальше, улица сужается, стены зданий нависают, как скалы, готовые обрушиться. Трупы лежат повсюду: один из Конфедератов, с пробитой грудью, смотрит в небо пустыми глазами; другой, наш, сжимает в руке медальон, его кровь пропитала асфальт. Я вижу, как Вэнс замирает на миг, его взгляд падает на медальон, и знаю, что он думает о своём друге, о Мило, о тех, кто не дошёл.       — Вэнс, — говорю я, мой голос мягче, чем обычно.       — Не смотри. Идём.       Он кивает, но его кулаки сжимаются, и я вижу, как он заставляет себя двигаться дальше. Мы выходим на площадь перед бункером — массивной стальной крепостью, врытой в землю, её бойницы плюются огнём, а турели гудят, как рассерженные осы. Дым застилает всё, но я вижу его — вход в бункер Дюка, как пасть зверя, ждущего нас. «Ты там, — думаю я, и образ Дюка, его холодной уверенности, вспыхивает перед глазами. — И я иду за тобой.»       — Лилия, Таннер, Вэнс, — рявкаю я, сжимая револьвер.       — Готовьтесь. Это последний рывок. За Сэма. За всех.       Они кивают, их винтовки наготове, а глаза — как сталь. Улицы позади нас — могила, но мы не остановимся. Новый Геттисберг горит, и мы идём в самое сердце тьмы, чтобы вырвать его у Дюка. Или умереть, пытаясь.       От лица Сары Керриган В недрах Нового Геттисберга, где тьма бункера Конфедерации сгущается, как ядовитый туман, Сара Керриган движется, словно призрак, чья тень приносит смерть. Её чёрный костюм «Призрака» облегает тело, как вторая кожа, поглощая свет, а оптический камуфляж мерцает, делая её почти невидимой в тусклом свете коридоров. За ней — её команда, три элитных оперативника в таких же чёрных доспехах, их шаги бесшумны, как шепот ветра. Стены бункера, выложенные серым керамобетоном, покрыты кабелями и панелями управления, а воздух тяжёл от запаха озона и напряжения. Где-то вдалеке гремят взрывы — отряд Рейнора пробивается к бункеру, но здесь, в сердце крепости Дюка, Керриган и её «Призраки» — как нож, вонзающийся в спину врага. Её зелёные глаза, горящие под визором, сканируют коридор, а разум — острый, как лезвие — улавливает малейшие отголоски мыслей охраны. «Джим, держись, — думает она, её сердце сжимается при воспоминании о его голосе, его тёплой руке на её плече. — Я расчищу тебе путь.»       Керриган поднимает руку, её пальцы в перчатке сжимаются в сигнал остановки. Команда замирает, их винтовки C-10 наготове, а камуфляж мерцает, сливаясь со стенами. Впереди — двое элитных морпехов Конфедерации, их серые доспехи усилены экзоскелетами, а винтовки гудят, заряженные. Один из них, с золотой полосой на шлеме, проверяет панель безопасности, его пальцы пробегают по экрану. Керриган чувствует его разум — смесь усталости и страха, приправленная слепой верностью Дюку. Она закрывает глаза на миг, её псионические способности оживают, как огонь в венах, и она посылает ментальный удар — невидимую волну, что бьёт охранника, как молот. Его тело дёргается, шлем падает с глухим стуком, а глаза закатываются, пока он оседает на пол, его разум погружён в тьму. Второй морпех оборачивается, его винтовка поднимается, но Керриган уже движется.       Она бросается вперёд, её камуфляж отключается, и она появляется, как призрак из кошмара. Её нож, длинный и острый, как коготь, вонзается в сочленение брони, и морпех падает, кровь хлещет, пропитывая пол. Её команда следует за ней: оперативник по кличке «Тень» стреляет из винтовки, и пуля пробивает панель управления, искры сыплются, как звёзды. Другой, «Клык», отключает камеры безопасности, его пальцы летают по портативному терминалу, а третий, «Шёпот», проверяет коридор, его сенсоры сканируют тепловые сигнатуры.       — Чисто, — шепчет Шёпот, его голос холодный, как сталь, но в нём — тень напряжения.       — Но они скоро заметят, что охрана молчит.       — Пусть заметят, — отвечает Керриган, её голос низкий, но в нём — огонь. Она вытирает нож о броню морпеха, и кровь оставляет тёмный след.       — Мы уже внутри. Дюк не спрячется.       Она чувствует, как её псионические способности пульсируют, улавливая обрывки мыслей — страх, гнев, отчаяние — где-то глубже в бункере. Её разум — оружие, острое, как её нож, и она знает, что Дюк где-то там, в сердце этой крепости. «Он думает, что стены спасут его, — думает она, её губы сжимаются в тонкую линию. — Но я — его смерть.»       Команда движется дальше, их шаги бесшумны, как тени, а коридор сужается, стены покрыты следами недавних боёв — вмятины от пуль, ожоги от лазеров. Трупы охранников лежат у панелей, их серые доспехи пробиты, а кровь уже начала сворачиваться. Керриган замечает одного — молодого, почти мальчишку, его рука сжимает коммуникатор, так и не успевший передать сигнал тревоги. Она отводит взгляд, прогоняя тень жалости. «Это война, — думает она, и образ Джима, его тёплой улыбки, вспыхивает в голове. — Я делаю это ради него. Ради нас.»       — Керриган, — голос Тени, резкий и тихий, раздаётся в комме.       — Сигнал тревоги. Они знают, что мы здесь.       Она кивает, её глаза сужаются, и она чувствует, как адреналин вскипает в венах. Впереди — массивная стальная дверь, ведущая в командный центр, где, как она знает, прячется Дюк. Она посылает ещё один псионический импульс, сканируя пространство за дверью, и улавливает десятки разумов — охранники, офицеры, сам Дюк, его мысли — как тёмный омут, полный ярости и высокомерия. Она улыбается, но улыбка холодная, как вакуум.       — Готовьтесь, — говорит она, её голос — как лезвие, режущий тишину.       — Мы идём за ним.       Клык подключает терминал к двери, его пальцы летают по клавишам, взламывая коды, а Шёпот устанавливает заряд на замок. Керриган сжимает винтовку, её разум готов к новому удару. Где-то снаружи гремят взрывы — Рейнор и его отряд пробиваются к бункеру, их шаги эхом отдаются в её сердце. «Держись, Джим, — думает она, её зелёные глаза горят, как звёзды. — Я открою тебе путь.» Дверь с шипением начинает открываться, и Керриган, как тень смерти, готовится шагнуть в сердце тьмы, где ждёт её добыча — генерал Эдмунд Дюк.       От первого лица Джеймса Рейнора Новый Геттисберг — это ад, где улицы стали могилами, а воздух пропитан дымом, кровью и смертью. Мы пробились через лабиринт разрушенных зданий, через завалы обломков и трупов, и теперь стоим перед входом в командный бункер Дюка — массивной стальной крепостью, чьи бойницы плюются огнём, а турели гудят, как рассерженные осы. Мой револьвер тёплый в руке, его рукоять липкая от пота и крови, а сердце колотится, как молот, пока я веду своих людей — Лилию, Вэнса, Таннера и горстку выживших «Сынов Корхала» — к последнему рубежу. Улицы за нами — как открытая рана, усеянная телами, и запах горелой плоти и пластика душит, как удавка. Я вижу их — наших и Конфедератов, — лежащих вперемешку, их броня пробита, а глаза пусты, как космос. «Сэм, Кел, Мило, — думаю я, и их лица вспыхивают в голове, как ножи. — Это ради вас. Ради всех.»       Мы выходим на площадь перед бункером, пригнувшись за обломками баррикады. Турели бьют, их лазеры режут воздух, и я слышу, как один из наших кричит, пойманный лучом. Я стискиваю зубы, прогоняя образ Антиги, её криков, её пепла. «Не сейчас, Джим, — говорю я себе. — Дюк близко.» Внезапно из тени у входа в бункер появляются фигуры — чёрные, как ночь, их силуэты мерцают, словно призраки. Керриган. Её команда «Призраков» выходит из камуфляжа, их винтовки наготове, а у ног — два тела охранников Конфедерации, их серые доспехи залиты кровью, что блестит, как чёрное масло в тусклом свете. Сара стоит впереди, её чёрный костюм «Призрака» забрызган кровью, а нож в её руке всё ещё дымится от свежей раны. Её зелёные глаза находят мои, и на миг время замирает.       — Сара, — выдыхаю я, и мой голос хриплый, почти ломается. Её лицо под визором — бледное, но решительное, а в глазах — буря, которую я знаю слишком хорошо. Между нами — стена, сотканная из её ухода, из её связи с Менгском, из всего, что мы не сказали друг другу. Но здесь, перед бункером Дюка, мы — солдаты, связанные одной целью. «Ты всё ещё здесь, — думаю я, и её образ, её тёплый смех под звёздами Мар-Сары, режет, как нож. — И я не дам тебе уйти снова.»       — Джим, — её голос низкий, но в нём — сталь, смешанная с чем-то мягким, что я не слышал с тех пор, как она ушла.       — Ты опаздываешь. Мы уже начали вечеринку.       Я фыркаю, и уголок моего рта дёргается в намёке на улыбку, несмотря на ад вокруг. Лилия, стоящая рядом, перезаряжает винтовку, её коса качается, а глаза сужаются, глядя на Керриган.       — Хорошая работа, — говорит Лилия, её голос пропитан сарказмом, но в нём — уважение.       — Но, может, оставишь пару ублюдков нам?       Керриган улыбается, но улыбка холодная, как её нож. Она кивает на тела охранников, их кровь всё ещё течёт, пропитывая асфальт.       — Их тут хватит на всех, — отвечает она, и её взгляд возвращается ко мне.       — Дюк внутри. Системы безопасности отключены, но он не сдастся без боя.       Вэнс, стоящий позади, сжимает свою C-10, его лицо под забралом бледное, но глаза горят.       — Тогда давай закончим это, — говорит он, его голос дрожит, но в нём — решимость.       — За Сэма. За всех.       Я киваю, чувствуя, как гнев и усталость борются во мне, как два зверя. Таннер, проверяя заряд винтовки, бросает взгляд на Керриган, его глаза полны настороженности, но он молчит. Я знаю, что он думает о Менгске, о том, как Сара стала его тенью, но сейчас это не важно. Она здесь, с нами, и её кровь на ноже — доказательство того, что она сражается за то же, за что и мы.       — Сара, — говорю я, мой голос твёрдый, но в нём — тень того, что я не могу сказать.       — Ты с нами?       Её глаза встречаются с моими, и на миг я вижу в них не «Призрака», не оружие Менгска, а Сару — ту, что смеялась со мной под звёздами, ту, что обещала вернуться. Она кивает, её рука сжимает винтовку, а кровь на её костюме блестит, как тёмные звёзды.       — Всегда, Джим, — говорит она, и её голос — как мост через пропасть между нами.       — Пойдём за Дюком.       Я киваю, сжимая револьвер, и мы движемся к входу в бункер, наши шаги гулко отдаются в тишине, нарушаемой только далёким рёвом турелей. Площадь за нами — могила, усеянная телами, но мы идём вперёд, плечом к плечу. Керриган и её «Призраки» — как тени, скользящие рядом, их камуфляж мерцает, а винтовки готовы. Я чувствую её присутствие, её силу, и на миг мне кажется, что мы можем победить — не только Дюка, но и тьму, что разделяет нас. «Держись, Сара, — думаю я, глядя на стальную дверь бункера. — Мы сделаем это вместе.» Вход в командный бункер Дюка в Новом Геттисберге — как пасть стального зверя, чьи турели плюются лазерами, а стены, покрытые вмятинами и ожогами, дышат угрозой. Площадь перед бункером — поле смерти, усеянное обломками, телами и кровью, пропитавшей развороченный асфальт. Дым стелется, как саван, смешиваясь с запахом горелого металла и плоти, а небоскрёбы, чьи стёкла давно превратились в осколки, отбрасывают багровые отсветы на красную броню «Сынов Корхала» и чёрные костюмы «Призраков». Рейнор, сжимая револьвер, стоит плечом к плечу с Лилией, Вэнсом и Таннером, их винтовки дымятся, а лица под забралами — маски гнева и решимости. Рядом — Керриган, её зелёные глаза горят, как звёзды, а команда «Призраков» — Тень, Клык и Шёпот — движется, как тени, их камуфляж мерцает, сливаясь с дымом. Штурм бункера начался, и два стиля боя — яростная мощь Рейнора и смертоносная точность Керриган — сливаются в единый ритм, как молот и клинок, бьющие по сердцу Конфедерации.       Рейнор поднимает руку, сигналя атаку, и его отряд открывает огонь. Винтовки «Сынов» изрыгают очереди, их пули бьют по турелям, заставляя их сенсоры искрить. Лилия, пригнувшись за обломком баррикады, стреляет, её очередь разносит одну из турелей, и металл визжит, как раненый зверь. Вэнс, сжимая C-10, бьёт по морпехам Конфедерации, что появляются из бойниц, их серые доспехи трескаются под градом пуль. Таннер, с гранатой в руке, бросает её в укрепление, и взрыв сотрясает площадь, разбрасывая обломки и тела. Но Конфедерация отвечает: лазеры режут воздух, один луч задевает плечо морпеха рядом с Рейнором, и тот падает, его крик тонет в грохоте.       — Держите огонь! — рявкает Рейнор, его голос хриплый, но твёрдый, как сталь. Он стреляет из револьвера, пуля пробивает забрало морпеха Конфедерации, и тот оседает, кровь хлещет, смешиваясь с пылью. «Дюк, ты не спрячешься, — думает он, его взгляд прикован к стальной двери бункера. — Я иду за тобой.»       Керриган, в это время, действует, как тень смерти. Она и её «Призраки» исчезают в камуфляже, их силуэты растворяются в дыму, и только лёгкое мерцание выдаёт их движение. Она посылает псионический импульс, её разум врывается в сознание охранника у панели управления, и тот замирает, его глаза закатываются, а тело оседает, как марионетка с обрезанными нитями. Тень, следуя за ней, бросает нож, и лезвие вонзается в шею другого морпеха, кровь брызжет, как тёмный фонтан. Клык подключает терминал к системе турелей, его пальцы летают по клавишам, и одна из них замолкает, её ствол бессильно опускается.       — Сара, турели слева! — кричит Шёпот, его голос резкий, но спокойный, пока он стреляет из винтовки, пуля пробивает сенсор другой турели, и та искрит, выходя из строя.       — Вижу, — отвечает Керриган, её голос холодный, но в нём — огонь. Она бросается вперёд, её камуфляж отключается, и она появляется перед группой морпехов, её нож движется, как молния, разрезая сочленения брони. Один падает, его горло перерезано, другой успевает поднять винтовку, но Керриган посылает ещё один псионический удар, и он оседает, его разум погружён в тьму. «Быстрее, — думает она, её зелёные глаза сканируют поле боя. — Джим, я даю тебе путь.»       Рейнор видит её, её чёрный костюм, забрызганный кровью, мелькает среди дыма, и чувствует, как что-то в груди сжимается. «Сара, — думает он, и её образ, её тёплый смех под звёздами Мар-Сары, вспыхивает, как маяк. — Ты всё ещё та же.» Он кивает Лилии, и та бросает дымовую гранату, облако застилает площадь, давая «Призракам» шанс продвинуться. Вэнс и Таннер продолжают стрелять, их очереди бьют по морпехам, что пытаются контратаковать, их серые фигуры падают, как куклы.       — Вэнс, держи правый фланг! — кричит Рейнор, перекатываясь за новую баррикаду. Его револьвер гремит, и ещё один морпех оседает, его шлем разлетается.       — Лилия, турели!       — Уже работаю, — огрызается Лилия, её винтовка бьёт, и последняя турель замолкает, её сенсор разбит. Она фыркает, её коса качается, пока она перезаряжает.       — Эти жестянки начинают меня раздражать.       Керриган, тем временем, достигает главной панели у входа. Её пальцы подключают терминал, а разум сканирует систему — сложный лабиринт кодов и сигналов. Она чувствует Дюка, его высокомерные мысли, как тёмный омут, где-то в глубине бункера. «Ты не уйдёшь, — думает она, и её губы сжимаются в тонкую линию. Клык прикрывает её, его винтовка стреляет, и морпех, выскочивший из бойницы, падает, его кровь пропитывает пол.       — Дверь открыта! — кричит Керриган, её голос режет дым, как нож.       — Джим, двигайтесь!       Рейнор кивает, его отряд бросается вперёд, их сапоги стучат по асфальту, усеянному осколками и телами. Он видит, как Керриган и её «Призраки» исчезают в камуфляже, их тени скользят к двери, готовясь к следующему удару. Его люди — как молот, бьющий с яростью, а она — как клинок, режущий точно и бесшумно. Вместе они — буря, что сметает всё на своём пути. Стальная дверь бункера с шипением открывается, и за ней — тьма, где ждёт Дюк. Площадь позади — могила, но они не оглядываются. Рейнор и Керриган, плечом к плечу, ведут своих людей в сердце крепости, их стили боя — как танец, где каждый шаг — это вызов смерти.       От первого лица Джеймса Рейнора Бункер Дюка — как стальное сердце, холодное и непроницаемое, его коридоры пропитаны запахом озона и крови, а стены, покрытые вмятинами от пуль, гудят от напряжения. Мы врываемся в командный центр, наши сапоги стучат по металлическому полу, а дым от гранат Лилии всё ещё витает в воздухе, смешиваясь с едким запахом горелого пластика. Мой револьвер тёплый в руке, его рукоять липкая от пота, а сердце колотится, как молот, пока я веду своих людей — Лилию, Вэнса, Таннера и горстку выживших «Сынов Корхала». Рядом — Керриган, её чёрный костюм «Призрака» забрызган кровью, а зелёные глаза горят, как звёзды в вакууме. Её команда — Тень, Клык и Шёпот — скользит, как тени, их винтовки готовы, а камуфляж мерцает, растворяясь в тусклом свете. Новый Геттисберг горит за нами, его улицы — могилы, но здесь, в этом зале, война достигает своего пика. Мы пришли за Дюком, и я чувствую, как гнев — горячий, как пламя — вскипает во мне. «Ты заплатишь, — думаю я, и образы Антиги, Сэма, Мило вспыхивают, как ножи в груди. — За всё.»       Командный центр — просторный зал, усеянный экранами, что мигают тактическими данными, и консолями, искрящими от перегрузок. В центре, у голографической карты, где Тарсонис пылает красными точками, стоит генерал Эдмунд Дюк. Его серый мундир безупречен, как будто война не коснулась его, а лицо — холодное, с резкими чертами, как вырезанное из камня, излучает презрение. Вокруг него — личная гвардия, шесть элитных морпехов в усиленной броне, их винтовки нацелены на нас, а глаза под забралами — как сталь. Дюк не шевелится, его руки сложены за спиной, но его взгляд — как удар хлыста — падает на нас, и его губы кривятся в усмешке.       — Мятежное отребье, — его голос низкий, гулкий, пропитанный высокомерием, как будто он всё ещё командует флотом, а не стоит в окружении.        — Вы думаете, что можете ворваться сюда и сломать Конфедерацию? Вы — пыль под моими сапогами.       Я стискиваю револьвер, чувствуя, как ярость вскипает, как лава. «Пыль, говоришь? — думаю я, и образ Сары, её улыбки под звёздами, смешивается с криками Сэма, сгоревшего в огне. — Посмотрим, как ты запоёшь, ублюдок.»       — Дюк, — рявкаю я, мой голос хриплый, но твёрдый, как сталь.       — Твоя Конфедерация тонет в крови. Антига, Мар-Сара — это на твоих руках. Сдавайся, и, может, мы оставим тебя в живых.       Он смеётся — холодный, резкий звук, как лязг металла. Его глаза сужаются, и он делает шаг вперёд, его гвардия напрягается, но он поднимает руку, останавливая их.       — Сдаться? — его голос сочится презрением.       — Тебе, Рейнор? Шерифу с Мар-Сары, который возомнил себя героем? Или этой девке Менгска? — он кивает на Керриган, и я вижу, как её глаза вспыхивают, но она остаётся неподвижной, её нож сжимается в руке.       — Вы — пешки в игре, которую не понимаете. Конфедерация — это порядок. Вы несёте хаос.       Керриган делает шаг вперёд, её камуфляж отключается, и она появляется, как призрак из кошмара, её костюм блестит кровью. Её голос — как лезвие, режущий тишину.       — Порядок? — шипит она, и я чувствую, как её псионическая энергия пульсирует, как жар в воздухе.        — Ты сжигал целые миры ради своего «порядка». Сегодня он заканчивается.       Лилия, стоящая рядом со мной, фыркает, её винтовка нацелена на одного из гвардейцев. Её коса качается, а глаза горят, как угли.       — Хватит болтать, — говорит она, её голос пропитан сарказмом.       — Давай, Дюк, сделай ход. Или ты боишься запачкать свой мундир?       Вэнс, сжимая C-10, бросает взгляд на меня, его лицо бледное, но решительное. Я вижу, как он вспоминает Сэма, и знаю, что он готов стрелять. Таннер, проверяя гранату на поясе, молчит, но его глаза — как сталь, готовые к бою.       Дюк смотрит на нас, его усмешка не исчезает, но в его взгляде — тень чего-то другого, не страха, а холодной решимости. Он знает, что окружён, что его флот разбит, что Тарсонис горит, но он не паникует. Он готов умереть, но не сломаться. «Он не сдастся, — думаю я, и образ Менгска, его холодной улыбки, вспыхивает в голове. — Но я не дам ему уйти легко.»       — Последний шанс, Дюк, — говорю я, мой револьвер нацелен на его грудь.       — Сдавайся, или мы вырежем тебя и твоих псов.       Он качает головой, его рука медленно тянется к кобуре на поясе, но Керриган быстрее. Её псионический импульс бьёт, как молния, и один из гвардейцев оседает, его разум погружён в тьму. Это сигнал. Я стреляю, моя пуля пробивает плечо другого гвардейца, и он падает, его винтовка гремит по полу. Лилия открывает огонь, её очередь разносит третьего, его броня трескается, как стекло. Вэнс и Таннер бьют, их пули находят цели, а «Призраки» Керриган исчезают в камуфляже, их ножи мелькают, как тени, и кровь хлещет, пропитывая пол.       Дюк выхватывает пистолет, его выстрел бьёт в стену рядом с моей головой, и я чувствую, как жар царапает щеку. Я бросаюсь в сторону, перекатываясь за консоль, и стреляю снова, но он укрывается за столом с картой, его гвардия — или то, что от неё осталось — прикрывает его. Керриган появляется из камуфляжа, её нож вонзается в спину последнего гвардейца, и он падает, его крик тонет в грохоте. Зал превращается в хаос — искры, кровь, дым, — но Дюк всё ещё стоит, его глаза горят, как у зверя, загнанного в угол.       — Ты проиграл, Дюк! — кричу я, мой голос режет воздух, как клинок.       — Тарсонис пал!       — Тарсонис — это я! — рычит он, и его пистолет стреляет снова, но Керриган бросается вперёд, её движения — как танец смерти. Она готова закончить это, и я знаю, что мы сделаем это вместе. Бункер гудит, как умирающий зверь, и мы — его палачи. Командный центр бункера — это стальной ад, где искры от пуль и лазеров освещают мрак, а воздух пропитан запахом горелого металла, крови и озона. Экраны тактических карт мигают, показывая, как Тарсонис пылает под ударами «Сынов Корхала», а консоли искрят, их провода свисают, как кишки умирающего зверя. Мой револьвер дымится в руке, его рукоять липкая от пота, а сердце колотится, как молот, пока я смотрю на генерала Эдмунда Дюка. Он стоит за столом с голографической картой, его серый мундир испачкан дымом, но глаза — холодные, как вакуум — горят высокомерием и яростью. Его личная гвардия падает под ударами Керриган и её «Призраков», их ножи и псионические импульсы режут, как молнии, но Дюк — мой. Это дуэль, и я чувствую, как гнев — горячий, как пламя Антиги — вскипает во мне. «Ты заплатишь, — думаю я, и образы Сэма, Мило, Кела, их криков и крови, вспыхивают, как ножи в груди. — За всё.»       Перестрелка вспыхивает, как буря. Дюк стреляет из своего пистолета, массивного, как его эго, и пуля рикошетит от моей брони, оставляя жгучую боль в плече. Я бросаюсь за консоль, её металл гудит под ударами, и стреляю в ответ. Моя пуля бьёт в стол перед Дюком, голограмма карты мигает, а он уходит в сторону, его движения быстрые, несмотря на возраст. Его глаза встречаются с моими, и в них — не страх, а вызов, как у зверя, загнанного в угол, но готового драться до конца.       — Рейнор! — рычит он, его голос гулкий, как залп крейсера.       — Ты думаешь, что можешь сломать меня? Конфедерация — это я!       — Конфедерация — это могила! — рявкаю я, мой голос хриплый, но твёрдый, как сталь. Я стреляю снова, пуля царапает его броню на груди, и он рычит, как раненый зверь, но не падает. Его пистолет отвечает, и я чувствую, как ещё одна пуля бьёт в мою броню, металл трещит, а боль пронзает рёбра. Я стискиваю зубы, прогоняя образ Сары, её зелёных глаз, её слов: «Береги себя, Джим.» «Не сегодня, — думаю я. — Не пока он дышит.»       Вокруг нас — хаос. Керриган движется, как тень смерти, её чёрный костюм «Призрака» забрызган кровью, а нож мелькает, как молния. Она посылает псионический импульс, и один из гвардейцев Дюка оседает, его разум погружён в тьму, а её винтовка бьёт, пробивая броню другого. Тень, её оперативник, исчезает в камуфляже, и я слышу крик — ещё один гвардеец падает, его горло перерезано. Клык и Шёпот работают, как машина: их пули находят цели, и кровь хлещет, пропитывая пол. Лилия, рядом со мной, стреляет, её очередь разносит шлем гвардейца, и он падает, его лицо — маска ужаса. Вэнс, сжимая C-10, бьёт по другому, его пуля пробивает сочленение брони, и морпех оседает, кровь смешивается с искрами. Таннер бросает гранату, и взрыв сотрясает зал, разбрасывая обломки консоли и тела.       — Лилия, держи фланг! — кричу я, перекатываясь за другую консоль. Моя броня дымится, но я стреляю, пуля бьёт в плечо Дюка, и он рычит, его мундир рвётся, кровь течёт, но он не сдаётся. Его пистолет отвечает, и пуля рикошетит от стены рядом с моей головой, осыпая меня искрами.       — Ты жалок, Рейнор! — шипит он, его голос пропитан ядом.       — Менгск использует тебя, как пешку! Ты умрёшь за его амбиции!       — Заткнись! — рявкаю я, и мой револьвер гремит, пуля бьёт в его ногу, и он падает на одно колено, но его пистолет всё ещё в руке. Я бросаюсь вперёд, игнорируя боль в рёбрах, и стреляю снова, но он уходит в сторону, его броня принимает удар, и он отвечает, пуля царапает моё бедро, кровь сочится через трещину в доспехах. «Чёрт, он крепкий, — думаю я, и образ Менгска, его холодной улыбки, вспыхивает, как предупреждение. — Но я крепче.»       Керриган, тем временем, заканчивает с последним гвардейцем. Её нож вонзается в его спину, и он падает, его винтовка гремит по полу. Она оборачивается ко мне, её глаза встречаются с моими, и я вижу в них огонь — не только ярость, но и что-то ещё, что-то, что связывает нас, несмотря на стены между нами.       — Джим, добей его! — кричит она, её голос режет воздух, как клинок. Она посылает ещё один псионический импульс, и Дюк вздрагивает, его рука дрожит, но он всё ещё держит пистолет. Я бросаюсь к нему, мой револьвер нацелен на его грудь. Зал гудит, как умирающий зверь, искры сыплются с потолка, а кровь пропитывает пол. Дюк смотрит на меня, его глаза — как холодные звёзды, но в них — тень поражения. Он не сдастся, но я вижу, как его силы тают, как кровь течёт из его ран.       — Это конец, Дюк, — говорю я, мой голос низкий, но твёрдый.       — За Антигу. За Мар-Сару. За всех, кого ты убил.       Он усмехается, его губы в крови, но он поднимает пистолет, готовый к последнему выстрелу. Я не даю ему шанса. Мой револьвер гремит, пуля бьёт в его грудь, и он падает назад, его мундир пропитан кровью, а глаза гаснут, как звёзды, умирающие в вакууме. Командный центр затихает, только треск искр и тяжёлое дыхание моих людей нарушают тишину. Керриган подходит ко мне, её рука касается моего плеча, и я чувствую её тепло даже через броню.       — Ты сделал это, Джим, — говорит она тихо, и её голос — как мост через пропасть между нами.       Я смотрю на тело Дюка, на его застывшее лицо, и чувствую не радость, а пустоту. «Победа, — думаю я, и образ Сары, её смеха, смешивается с криками тех, кто не дошёл. — Но какой ценой?» Бункер пал, но война не закончена. И я знаю, что Менгск, его тень, всё ещё ждёт нас.       Командный центр бункера — это стальной склеп, где воздух пропитан кровью, пеплом и смертью. Пол усеян телами элитной гвардии Дюка, их серые доспехи пробиты, кровь смешалась с искрами от разбитых консолей, а голографическая карта мигает, показывая, как Тарсонис тонет в огне. Мой револьвер дымится, его рукоять липкая от пота, а боль в рёбрах и плече — как раскалённые угли, но я стою, глядя на генерала Эдмунда Дюка. Он на коленях, его серый мундир пропитан кровью, а пистолет валяется в стороне, выбитый моим выстрелом. Его лицо — маска ненависти, глаза горят, как холодные звёзды, но в них нет страха, только яростное презрение. Керриган стоит рядом, её чёрный костюм «Призрака» забрызган кровью, а зелёные глаза — как лезвия, готовые резать. Лилия, Вэнс и Таннер держат позиции, их винтовки нацелены на Дюка, а лица под забралами — смесь усталости и гнева. Тень, Клык и Шёпот, «Призраки» Керриган, стоят в тенях, их камуфляж мерцает, как призраки, готовые исчезнуть или ударить. Бункер пал, но победа кажется пустой, как космос за стенами. «Мы сделали это, — думаю я, но образы Сэма, Кела, Мило, их криков и крови, жгут, как ножи. — Но что дальше?»       Дюк кашляет, кровь стекает по его подбородку, но он поднимает голову, его взгляд режет, как лазер.       — Вы пожалеете об этом, предатели, — шипит он, его голос хриплый, но полный яда.       — Вы думаете, что победили? Менгск использует вас, как пешек. Он уничтожит всё, что вы любите.       Я стискиваю револьвер, чувствуя, как гнев вскипает, как лава. «Менгск, — думаю я, и его холодная улыбка, его речи о свободе, вспыхивают в голове, как предупреждение. — Может, ты и прав, Дюк. Но ты — первый, кто заплатит.»       — Заткнись, — рявкаю я, мой голос режет тишину, как клинок.       — Твоя Конфедерация сжигала миры. Антига, Мар-Сара — это на твоих руках. Ты закончил, Дюк.       Он усмехается, его губы в крови, но в его глазах — вызов, как у зверя, который знает, что умирает, но не сдаётся.       — Ты слеп, Рейнор, — говорит он, его голос дрожит, но в нём — сталь.       — Ты и твоя девка, — он кивает на Керриган, и я вижу, как её рука сжимает нож, её глаза вспыхивают.       — Вы продали души Менгску. Он хуже меня.       Керриган делает шаг вперёд, её голос — как лезвие, холодное и острое.       — Ещё одно слово, Дюк, — шипит она, — и я вырежу твой язык.       Лилия фыркает, её винтовка всё ещё нацелена, а коса качается под шлемом.       — Дай мне повод, старик, — говорит она, её голос пропитан сарказмом.       — Я хочу посмотреть, как ты будешь болтать без зубов.       Вэнс, стоящий рядом, сжимает C-10, его лицо бледное, но глаза горят. Я вижу, как он вспоминает Сэма, и знаю, что он готов выстрелить. Таннер молчит, его граната на поясе — как тиканье часов, отсчитывающих последние секунды Дюка.       Но прежде чем я успеваю ответить, треск комма разрывает тишину. Голос — холодный, властный, знакомый до дрожи — звучит в наших наушниках, и я чувствую, как холод пробегает по спине.       — Отличная работа, Рейнор, — говорит Арктур Менгск, его тон гладкий, как шёлк, но в нём — тень триумфа, от которой мне хочется сжать кулаки.       — Керриган, вы превзошли себя. Дюк повержен, и Тарсонис наш.       Я оборачиваюсь к Керриган, её глаза встречаются с моими, и я вижу в них ту же тень, что гложет меня — недоверие, смешанное с усталостью. «Менгск, — думаю я, и его образ, его высокомерная улыбка, вспыхивает, как предупреждение. — Это твоя победа, но что ты задумал?»       — Менгск, — говорю я в комм, мой голос твёрдый, но в нём — гнев.        — Мы ещё не закончили. Что дальше?       Дюк смеётся — хриплый, надтреснутый звук, как лязг металла. Он смотрит на меня, его глаза — как холодные звёзды.       — Слышишь, Рейнор? — шипит он, кашляя кровью.        — Твой хозяин зовёт. Ты уже на поводке.       Я стискиваю револьвер, готовый выстрелить, но Керриган кладёт руку на моё плечо, её пальцы твёрдые, но тёплые даже через броню. Её взгляд — как якорь, удерживающий меня от края.       — Не сейчас, Джим, — шепчет она, её голос мягкий, но в нём — сталь.       — Он уже мёртв. Не дай ему забрать тебя с собой.       Я киваю, но гнев всё ещё жжёт, как огонь. Менгск продолжает говорить, его голос заполняет зал, как ядовитый газ.       — Дюк — лишь начало, — говорит он, и я слышу, как его тон становится холоднее.       — Тарсонис будет перекован в новый порядок. Оставьте Дюка. У нас есть дела поважнее.       Я смотрю на Дюка, на его кровь, на его ненависть, и чувствую, как пустота растёт в груди. Победа? Это не победа. Это просто ещё одна ступень в игре Менгска, и я знаю, что он смотрит на нас, как на пешки. «Сара, — думаю я, глядя на неё, на её зелёные глаза, в которых всё ещё горит надежда. — Что мы наделали?» Бункер затихает, но война не закончена. Дюк на коленях, но тень Менгска нависает над нами, и я знаю, что настоящий бой ещё впереди.

Часть V: Новая Эра

      От лица Арктура Менгска Мостик «Гипериона» — это сердце восстания, стальной нервный узел, где экраны пылают данными о сражении, а воздух гудит от напряжения и запаха озона. Космос за широкими обзорными окнами — как полотно хаоса, усеянное вспышками взрывов, обломками крейсеров Конфедерации и синими шлейфами двигателей истребителей «Сынов Корхала». Тарсонис внизу горит, его города — как открытые раны, пылающие под ударами десанта, а орбита — поле битвы, где «Гиперион» стоит, как непокорённый титан. Арктур Менгск, одетый в безупречный чёрный мундир с красными акцентами, стоит в центре мостика, его осанка прямая, как сталь, а глаза — холодные, как вакуум, но горящие триумфом. Его лицо, с резкими чертами и аккуратно подстриженной бородой, излучает властность, а голос, когда он говорит, режет, как клинок. Экраны показывают командный центр бункера Дюка — его голографическая карта мигает, окружённая телами гвардии, а сам генерал на коленях, поверженный, но всё ещё плюющийся ядом. Рейнор и Керриган стоят над ним, их фигуры — как тени правосудия, но Менгск видит в них не героев, а инструменты, отточенные для его цели. «Тарсонис мой, — думает он, его губы изгибаются в тонкой улыбке. — Конфедерация пала, и я перекую её пепел в империю.» Офицеры мостика, в красных мундирах «Сынов», работают с лихорадочной точностью, их пальцы летают по консолям, координируя удары истребителей и десант. Один из них, молодой лейтенант с напряжённым лицом, поворачивается к Менгску.       — Сэр, — говорит он, его голос дрожит от усталости, но в нём — почтение.       — Бункер Дюка взят. Рейнор и Керриган подтверждают: генерал обезврежен.       Менгск кивает, его взгляд скользит по экранам, где пылающий Тарсонис разрывается между огнём и дымом. Он чувствует, как триумф растёт в груди, но это холодный триумф, как звезда, что сияет, но не греет. «Дюк был лишь пешкой, — думает он, и образ его отца, убитого Конфедерацией, вспыхивает в памяти, как нож. — Теперь моя очередь править.»       — Подготовьте канал связи, — говорит он, его голос спокойный, но властный, как раскат грома.        — Я обращусь к планете.       Лейтенант кивает, и его пальцы пробегают по консоли. Экраны мостика оживают, показывая разрушенные улицы Нового Геттисберга, толпы беженцев, бегущих от огня, и солдат Конфедерации, сдающихся под натиском красных знамён «Сынов». Менгск поправляет мундир, его движения точны, как у хищника перед прыжком, и становится перед главным экраном. Его голос, усиленный передатчиками «Гипериона», разносится по всей планете, проникая в каждый уцелевший комм, каждый громкоговоритель, каждое сердце, что ещё бьётся в этом аду.       — Жители Тарсониса! — его голос гремит, как судный день, но в нём — обещание, как луч света в тьме.       — Генерал Дюк повержен! Тирания Конфедерации пала! Ваши города горели под их гнётом, ваши семьи страдали от их алчности. Сегодня «Сыны Корхала» приносят вам свободу! Новый порядок восстанет из пепла, и я, Арктур Менгск, клянусь: мы построим будущее, где каждый человек будет услышан!       Он замолкает, его глаза горят, а мостик затихает, офицеры смотрят на него, их лица — смесь восхищения и страха. Он знает, что его слова — как семена, брошенные в плодородную почву, но он также знает, что они — оружие, острое, как клинок Керриган. «Свобода, — думает он, и его улыбка становится холоднее. — Они будут любить меня за неё, даже если она станет цепью.» Один из офицеров, капитан с сединой на висках, осмеливается нарушить тишину.       — Сэр, — говорит он, его голос осторожный, — что прикажете делать с Дюком? Рейнор запрашивает инструкции.       Менгск поворачивается, его взгляд режет, как лазер. Он думает о Рейноре, о его упрямстве, о его гневе, о Керриган, чья верность — как тонкий лёд, готовый треснуть. «Они сделали своё дело, — думает он. — Но их время ещё не пришло.»       — Оставьте Дюка, — говорит он, его голос холодный, как сталь.       — Он больше не угроза. Пусть Рейнор и Керриган закончат с ним, как пожелают. Нам нужно готовить планету к новому порядку.       Капитан кивает, но в его глазах — тень сомнения. Менгск не обращает на это внимания. Он смотрит на экран, где Тарсонис горит, но в этом огне он видит не разрушение, а начало. Его империя родится здесь, в пепле Конфедерации, и он будет её императором. «Рейнор, Керриган, — думает он, его губы сжимаются в тонкую линию. — Вы сыграли свои роли. Но не забывайте, кто держит поводья.» Космос за окнами мостика пылает, но Менгск стоит неподвижно, его фигура — как статуя, выкованная из стали и амбиций. «Гиперион» гудит, как живое существо, а его голос, всё ещё звучащий в эфире, эхом разносится по планете, обещая новую эру. Но в этом обещании — тень, что только он видит, тень власти, что сожжёт всё, что встанет на его пути.       От первого лица Джеймса Рейнора Командный центр бункера — это стальной склеп, где запах крови и горелого металла пропитал воздух, а пол усеян телами гвардии Дюка, их серые доспехи пробиты, кровь смешалась с искрами разбитых консолей. Голографическая карта мигает, показывая, как Тарсонис тонет в огне, но теперь этот огонь затихает. Генерал Эдмунд Дюк лежит на коленях, его мундир пропитан кровью, глаза — как угасающие звёзды, полные ненависти, но лишённые силы. Мой револьвер всё ещё тёплый в руке, его рукоять липкая от пота, а боль в рёбрах и плече жжёт, как раскалённые угли. Керриган стоит рядом, её чёрный костюм «Призрака» забрызган кровью, зелёные глаза горят, но в них — тень усталости, что я знаю слишком хорошо. Лилия, Вэнс и Таннер держат позиции, их винтовки опущены, но лица под забралами — маски гнева и изнеможения. «Призраки» Керриган — Тень, Клык и Шёпот — стоят в тенях, их камуфляж мерцает, как призраки, готовые исчезнуть. Голос Менгска, холодный и властный, всё ещё звучит в наших коммах, его слова о «новой эре» эхом отдаются в голове, как ядовитый дым. «Тарсонис наш, — думаю я, но пустота в груди растёт, как вакуум. — Но что мы заплатили за это?» Внезапно треск коммов усиливается, и голос офицера Конфедерации, хриплый и надломленный, раздаётся по общему каналу:       — Всем подразделениям Конфедерации в Новом Геттисберге… — его голос дрожит, как будто он проглатывает собственную гордость.       — Генерал Дюк… повержен. Приказываю… сложить оружие. Капитуляция.       Тишина, что следует за этим, тяжёлая, как свинец. Я слышу, как где-то вдалеке затихают выстрелы, как гул турелей сменяется тишиной, а рёв осадных танков стихает, как умирающий зверь. Новый Геттисберг, город, что был полем битвы, замирает, словно выдохнув. Я выглядываю через разбитое окно командного центра, и дым, что стелется над площадью, рассеивается, открывая вид на улицы, усеянные обломками и телами. Солдаты Конфедерации, их серые доспехи покрыты пылью и кровью, выходят из укрытий, их винтовки падают на асфальт с глухим стуком. Один из них, молодой парень, почти мальчишка, снимает шлем, его лицо бледное, глаза пустые, как у человека, потерявшего всё. Он поднимает руки, и его товарищи следуют за ним, их фигуры — как тени, сдающиеся под красными знамёнами «Сынов Корхала».       — Они сдаются, — говорит Лилия, её голос хриплый, но в нём — тень облегчения. Она опускает винтовку, её коса качается, а глаза смотрят на площадь, где солдаты Конфедерации становятся на колени.       — Чёрт, Джим, мы сделали это.       Я киваю, но не чувствую радости. Мой взгляд падает на Дюка, что всё ещё сидит на коленях, его кровь капает на пол, а глаза — как холодные звёзды — смотрят на меня с ненавистью. Его слова о Менгске, о том, что мы — пешки, жгут, как яд. «Он был прав? — думаю я, и образ Менгска, его гладкой улыбки, его обещаний, вспыхивает, как предупреждение. — Что мы натворили, Арктур?» Керриган подходит ближе, её шаги лёгкие, но твёрдые. Её рука касается моего плеча, и я чувствую тепло даже через броню. Её зелёные глаза встречаются с моими, и в них — буря, смесь усталости, решимости и чего-то, что я не могу назвать, но что связывает нас, несмотря на всё.       — Джим, — говорит она тихо, её голос мягкий, но в нём — сталь.       — Это победа. Но… ты слышишь его, да? Менгска.       Я киваю, мой взгляд скользит по залу, где консоли мигают, а тела гвардии лежат, как сломанные игрушки. Вэнс, стоящий у стены, сжимает винтовку, его лицо бледное, но глаза горят.       — Это ради Сэма, — говорит он, его голос дрожит, но в нём — твёрдость.       — Ради всех. Но… что теперь, Джим? Менгск говорит о «новой эре». Ты ему веришь?       Я качаю головой, чувствуя, как пустота в груди растёт. «Верить Менгску? — думаю я, и его голос, его обещания, эхом звучат в голове. — Он говорит о свободе, но я видел, как он смотрит на нас. Как на инструменты.»       — Не знаю, Вэнс, — отвечаю я, мой голос хриплый, как гравий.       — Но мы не пешки. Не для него, не для кого-либо.       Таннер, проверяя заряд гранаты, бросает взгляд на Дюка, затем на меня. Его лицо под забралом — маска усталости, но в его глазах — искра надежды.       — Мы взяли Тарсонис, — говорит он тихо.       — Это должно что-то значить, да?       Я смотрю на него, на Лилию, на Керриган, и чувствую, как их вера, их борьба — это то, что держит меня на плаву. Но Менгск… его голос, его тень, нависает над нами, как чёрное небо. Я слышу, как снаружи «Сыны Корхала» начинают собирать пленных, их красные знамёна развеваются над разрушенной площадью, а дым всё ещё стелется, как саван. Новый Геттисберг затих, но я знаю, что это не конец. «Победа, — думаю я, и образ Сары, её смеха под звёздами Мар-Сары, смешивается с криками тех, кто не дошёл. — Но какой ценой?»       Керриган сжимает моё плечо сильнее, её глаза — как якорь, удерживающий меня от края.       — Мы сделали, что должны, Джим, — говорит она, и её голос — как мост через пропасть. — Но будь осторожен. Менгск… он не тот, за кого себя выдаёт.       Я киваю, сжимая револьвер, и смотрю на Дюка, на его кровь, на его ненависть. Он повержен, Тарсонис пал, но тень Менгска растёт, и я знаю, что настоящая война — не с Конфедерацией, а с тем, что придёт после. Мы стоим в командном центре, окружённые смертью, и я чувствую, как новый мир рождается из пепла, но его цена — как нож в сердце.       Командный центр бункера — это стальной склеп, где тишина тяжёлая, как свинец, а воздух пропитан запахом крови, горелого металла и смерти. Пол усеян телами гвардии Дюка, их серые доспехи пробиты, кровь смешалась с искрами от разбитых консолей, а голографическая карта мигает, показывая, как Тарсонис задыхается в пепле. Генерал Эдмунд Дюк стоит на коленях, его мундир пропитан кровью, лицо — маска ненависти, глаза горят, как угасающие звёзды, но он сломлен. Мой револьвер всё ещё тёплый в руке, его рукоять липкая от пота, а боль в рёбрах и плече жжёт, как раскалённые угли. Керриган стоит рядом, её чёрный костюм «Призрака» забрызган кровью, зелёные глаза — как лезвия, но в них — тень сомнения, что я чувствую и сам. Лилия, Вэнс и Таннер держат позиции, их винтовки опущены, но лица под забралами — смесь усталости и гнева. «Призраки» Керриган — Тень, Клык и Шёпот — стоят в тенях, их камуфляж мерцает, как призраки, готовые к любому движению. Снаружи Новый Геттисберг затих, солдаты Конфедерации сдаются, их серые фигуры падают на колени под красными знамёнами «Сынов Корхала». Но голос Менгска, холодный и властный, всё ещё звучит в наших коммах, и его слова о «новой эре» — как яд, что медленно просачивается в кровь. «Победа, — думаю я, глядя на Дюка, на его кровь, на его ненависть. — Но почему она кажется такой пустой?»       Треск комма разрывает тишину, и голос Менгска, гладкий, как шёлк, но острый, как нож, звучит снова, заставляя меня напрячься.       — Рейнор, Керриган, — говорит он, его тон спокойный, но в нём — властность, от которой холодок бежит по спине.        — Не убивайте Дюка. Возьмите его в плен. Он будет полезен.       Я замираю, мой револьвер всё ещё нацелен на Дюка, и чувствую, как холод в груди растёт, как вакуум, что засасывает всё тепло. «Полезен? — думаю я, и образ Менгска, его холодной улыбки, его расчётливых глаз, вспыхивает, как предупреждение. — Для чего тебе этот ублюдок, Арктур?» Я смотрю на Керриган, и её глаза встречаются с моими, в них — та же тень, тот же холодок, что я чувствую. Она знает, что Менгск играет в свои игры, и Дюк — всего лишь пешка в его шахматах.       — Полезен? — рычу я в комм, мой голос хриплый, пропитанный гневом.        — Этот сукин сын сжигал миры, Менгск! Антига, Мар-Сара — это его кровь! Почему мы должны его щадить?       Дюк, всё ещё на коленях, усмехается, его губы в крови, а глаза — как холодные звёзды — смотрят на меня с презрением.       — Слышишь, Рейнор? — шипит он, его голос слабый, но ядовитый.       — Твой хозяин уже тянет за ниточки. Ты — его собака.       Я стискиваю револьвер, готовый выстрелить, но Керриган кладёт руку на моё запястье, её пальцы твёрдые, но тёплые, даже через броню. Её взгляд — как якорь, удерживающий меня от края.       — Джим, — шепчет она, её голос низкий, но в нём — сталь.       — Не давай ему победить. Не сейчас.       Я киваю, но гнев жжёт, как огонь. Лилия, стоящая рядом, фыркает, её винтовка всё ещё нацелена на Дюка, а коса качается под шлемом.       — Полезен, говоришь? — её голос пропитан сарказмом, но в нём — тень тревоги.       — Менгск хочет держать этого змея в клетке? Чёрт, это плохая идея.       Вэнс, сжимая C-10, смотрит на меня, его лицо бледное, глаза полны сомнений.       — Джим, — говорит он тихо, его голос дрожит, но в нём — решимость.       — Сэм умер из-за таких, как Дюк. Если мы оставим его в живых… это ради чего?       Таннер молчит, его граната на поясе — как тиканье часов, отсчитывающих время до новой беды. Я вижу, как он смотрит на Дюка, и знаю, что он думает о тех, кто не дошёл — о Келе, о Мило, о всех, кто остался в пепле Нового Геттисберга.       Менгск отвечает, его голос холодный, как сталь, но в нём — тень триумфа, от которой мне хочется сжать кулаки.       — Дюк знает секреты Конфедерации, — говорит он, и я слышу, как его слова тщательно подобраны, как шаги хищника.       — Его знания, его связи — это оружие, которое мы используем. Рейнор, ты знаешь, что война не закончена. Слушай приказ.       Я стискиваю зубы, чувствуя, как ярость борется с усталостью. «Секреты? — думаю я, глядя на Дюка, на его усмешку, на его кровь.       — Ты хочешь использовать его, как марионетку, Арктур. Но что ты задумал?» Я смотрю на Керриган, и её глаза — как зеркало, в котором я вижу свои сомнения. Она кивает, почти незаметно, но я знаю, что она думает то же, что и я: Менгск играет в игру, где мы все — фигуры на его доске.       — Принято, — говорю я в комм, мой голос твёрдый, но внутри — буря.       — Но это не конец, Менгск.       Я киваю Вэнсу и Таннеру, и они подходят к Дюку, их винтовки всё ещё наготове. Вэнс грубо хватает его за плечо, и Дюк рычит, но его руки связывают за спиной, кровь капает на пол. Керриган смотрит на меня, её глаза — как маяк в тьме, но в них — тревога, что я не могу игнорировать.       — Джим, — говорит она тихо, её голос мягкий, но в нём — предупреждение.        — Будь осторожен. Менгск… он не остановится.       Я киваю, чувствуя, как её слова эхом отдаются в груди. Снаружи Новый Геттисберг затих, красные знамёна «Сынов» развеваются над площадью, а пленные Конфедераты стоят на коленях, их шлемы валяются в пыли. Но победа кажется пустой, как космос, и тень Менгска нависает над нами, как чёрное небо. «Сара, — думаю я, глядя на неё, на её зелёные глаза, в которых всё ещё горит надежда. — Что мы натворили?» Дюк в цепях, но я знаю, что настоящий бой — не с ним, а с тем, кто теперь держит Тарсонис в своих руках.       От первого лица Кэйлен Вэнс Площадь перед командным бункером Нового Геттисберга — это могила, где асфальт пропитан кровью, а воздух тяжёл от дыма и запаха горелой плоти. Обломки зданий, искорёженный металл и разбитые турели лежат вперемешку с телами — серые доспехи Конфедерации, их шлемы расколоты, и красные доспехи «Сынов Корхала», чьи глаза застыли в вечной пустоте. Моя винтовка C-10 висит на плече, её ствол ещё тёплый, а руки дрожат, не от страха, а от усталости, что въелась в кости, как ржавчина. Я стою на краю площади, мой шлем снят, и холодный ветер Тарсониса царапает лицо, унося запах смерти. Вдалеке небоскрёбы горят, их разбитые стёкла отражают багровое небо, а над зданием командования медленно поднимается красный флаг «Сынов», его ткань трепещет, как живое сердце. Но я не чувствую радости — только пустоту, что гложет, как голодный зверь. «Сэм, — думаю я, и его смех, его дурацкие шутки, вспыхивают в памяти, как нож в груди. — Ты должен был это увидеть. Почему не ты здесь, а я?»       Солдаты «Сынов» двигаются по площади, их сапоги хрустят по осколкам стекла и бетона. Они собирают пленных — солдат Конфедерации, чьи серые доспехи покрыты пылью, а лица — смесь страха и поражения. Один из них, молодой парень, почти мальчишка, стоит на коленях, его шлем валяется рядом, а руки подняты. Его глаза пустые, как у тех, кто видел слишком много. Я отвожу взгляд, не в силах смотреть на него, потому что в его лице вижу Сэма — его улыбку, его дерзость, его кровь, что осталась где-то на этих проклятых улицах.       — Вэнс, — голос Лилии, хриплый и резкий, раздаётся рядом. Она подходит, её коса качается под шлемом, а винтовка небрежно висит на плече. Её лицо под забралом бледное, но глаза горят, как угли, хотя в них — та же усталость, что гложет меня.       — Ты как? Выглядишь, будто призрак.       Я фыркаю, но смех выходит сухим, как пепел.       — Призрак? — говорю я, мой голос грубый, как гравий.       — Может, и так. А ты, Лилия? Чувствуешь себя героем?       Она качает головой, её взгляд скользит по площади, по телам, по флагу, что теперь гордо реет над зданием.       — Героем? — она сплёвывает, её голос пропитан горечью.       — Мы просто выжили, Вэнс. Сэм, Кел, Мило… они не герои. Они просто мёртвые.       Её слова — как удар, и я стискиваю кулаки, чувствуя, как гнев и боль борются во мне. «Она права, — думаю я, и образ Сэма, его дурацкой ухмылки, его слов: «Вэнс, держи спину ровно, или я сам тебя пристрелю», режет, как нож. — Мы выжили. Но ради чего?»       Таннер подходит, его шаги тяжёлые, как будто каждый из них — борьба. Его броня покрыта вмятинами, а лицо под забралом — маска изнеможения. Он смотрит на флаг, потом на меня, и его голос, когда он говорит, дрожит, но в нём — тень надежды.       — Мы взяли Тарсонис, — говорит он тихо. — Это что-то значит, да, Вэнс? Сэм бы… он бы гордился.       Я смотрю на него, на его молодое лицо, и чувствую, как пустота в груди растёт. «Гордился? — думаю я, и образ Менгска, его холодного голоса, его приказа оставить Дюка в живых, вспыхивает, как предупреждение. — Менгск играет в свои игры, а мы — его пешки.»       — Может, и так, — отвечаю я, мой голос низкий, почти шёпот.       — Но я не чувствую победы, Таннер. Только… пустоту.       Керриган выходит из бункера, её чёрный костюм «Призрака» всё ещё забрызган кровью, а зелёные глаза — как звёзды, но в них — тревога. Она смотрит на флаг, потом на нас, и её голос, когда она говорит, мягкий, но в нём — сталь.       — Победа — это иллюзия, Вэнс, — говорит она, и её слова — как эхо моих мыслей.        — Менгск получил, что хотел. Но это не конец.       Я киваю, чувствуя, как её взгляд проникает в меня, как будто она видит ту же тень, что гложет меня. Рейнор выходит следом, его револьвер всё ещё в руке, а лицо — маска усталости и гнева. Он смотрит на флаг, потом на площадь, и я вижу, как его челюсть сжимается.       — Джим, — говорю я, мой голос хриплый, но твёрдый.       — Это ради чего мы сражались? Ради флага? Ради Менгска?       Он смотрит на меня, его глаза — как буря, в которой смешались гнев, боль и что-то, что я не могу назвать. Он качает головой, его голос низкий, как раскат грома.       — Не ради него, Вэнс, — говорит он.       — Ради Сэма. Ради Мар-Сары. Ради всех нас. Но… — он замолкает, его взгляд скользит к Керриган, и я вижу, как между ними что-то проходит, что-то, что я не понимаю.       — Менгск играет в свои игры. И я не уверен, что мы готовы к тому, что будет дальше.       Я смотрю на площадь, на тела, на флаг, что реет над руинами, и чувствую, как пустота в груди становится глубже, как космос, что поглощает всё. Новый Геттисберг затих, но война не закончена. Красный флаг «Сынов» — это не победа, а обещание новой битвы, и я знаю, что тень Менгска, его холодные глаза и его «новая эра», нависает над нами, как чёрное небо. «Сэм, — думаю я, и его смех эхом звучит в голове. — Прости, брат. Я не знаю, стоило ли оно того.»       От первого лица Джеймса Рейнора Площадь перед бункером Нового Геттисберга — это поле смерти, где асфальт пропитан кровью, а дым, густой и едкий, стелется, как саван, над обломками зданий и телами. Трупы солдат Конфедерации, их серые доспехи расколоты, лежат вперемешку с нашими, красные знамёна «Сынов Корхала» реют над руинами, но их трепет кажется мне насмешкой. Мой револьвер всё ещё тёплый в руке, его рукоять липкая от пота, а боль в рёбрах и плече жжёт, как раскалённые угли, напоминая о каждом выстреле, каждом шаге через этот ад. Я стою среди дымящихся обломков, воздух тяжёл от запаха горелого металла и плоти, а небоскрёбы, чьи стёкла давно превратились в осколки, отбрасывают багровые отсветы на мою броню. Рядом — Сара Керриган, её чёрный костюм «Призрака» забрызган кровью, а зелёные глаза, что когда-то смеялись под звёздами Мар-Сары, теперь смотрят на меня с усталостью и чем-то, что я не могу назвать. Лилия, Вэнс и Таннер уводят пленных, их голоса — как далёкий гул, а «Призраки» Сары растворились в тенях, оставив нас одних. Голос Менгска, его холодные слова о «новой эре» и приказ оставить Дюка в живых, всё ещё звенит в голове, как ядовитый дым. «Победа, — думаю я, глядя на дымящиеся руины, на тела, на флаг, что реет над бункером. — Но почему она кажется такой горькой?»       Сара стоит рядом, её нож всё ещё в руке, кровь на лезвии блестит, как тёмные звёзды. Она смотрит на площадь, на разрушенный город, и её голос, когда она говорит, мягкий, но в нём нет триумфа, только усталость, что режет глубже, чем любой клинок.       — Мы победили, Джим, — говорит она, её глаза скользят по обломкам, по телам, по флагу.       — Тарсонис наш.       Я смотрю на неё, и её слова — как нож, что вонзается в сердце. Её лицо, её зелёные глаза, её коса, что качается под ветром, — всё это Сара, та, что смеялась со мной под звёздами, та, что обещала вернуться. Но между нами — стена, сотканная из её ухода, из её верности Менгску, из всего, что мы не сказали друг другу. Я чувствую, как гнев и боль борются во мне, как два зверя, и мой голос, когда я отвечаю, хриплый, пропитанный горечью.       — Победили? — говорю я, и мой взгляд падает на тело молодого солдата Конфедерации, чьи пустые глаза смотрят в небо.       — Или просто сменили одного тирана на другого?       Её глаза встречаются с моими, и я вижу в них вспышку — боль, гнев, может, даже страх. Она делает шаг ближе, её рука сжимает нож, но её голос остаётся спокойным, хоть и дрожит, как тонкий лёд.       — Джим, — говорит она, и её тон мягче, но в нём — сталь.       — Ты знаешь, что Конфедерация была ядом. Дюк, его флот, его приказы — они сжигали миры. Мы остановили это.       — Остановили? — фыркаю я, и мой револьвер кажется тяжёлым, как груз вины.       — Менгск оставил Дюка в живых, Сара. «Полезен», — сказал он. Ты слышала. Это не победа. Это его игра, а мы — пешки.       Она молчит, её губы сжимаются в тонкую линию, и я вижу, как её пальцы сжимают нож сильнее, как будто она хочет разрезать эту правду. «Ты знаешь, что я прав, — думаю я, и её образ, её смех под звёздами, смешивается с тенью Менгска, его холодной улыбки. — Но ты всё ещё веришь ему, да?»       — Менгск… — начинает она, её голос дрожит, но она заставляет себя продолжить.       — Он дал нам шанс, Джим. Без него мы бы не взяли Тарсонис. Без него…       — Без него Сэм, Кел, Мило были бы живы, — перебиваю я, и мой голос режет, как клинок.       — Без него Мар-Сара не была бы пеплом. Ты видела, как он смотрит на нас, Сара. Как на инструменты. И ты… ты всё ещё с ним.       Её глаза вспыхивают, и на миг мне кажется, что она ударит меня, но она лишь делает шаг назад, её дыхание тяжёлое, как будто она борется с собой. Она смотрит на площадь, на тела, на флаг, что реет над бункером, и её голос, когда она говорит, почти шёпот.       — Я не слепая, Джим, — говорит она, и в её словах — боль, что я не ожидал услышать.       — Я вижу его. Его амбиции. Но… что у нас было? Конфедерация? Дюк? Они убивали нас, как крыс. Менгск дал нам цель.       — Цель? — я качаю головой, чувствуя, как пустота в груди растёт, как вакуум.       — Его цель, Сара. Не нашу. Ты думаешь, он остановится на Тарсонисе? Он хочет империю, и мы — его оружие.       Она смотрит на меня, её зелёные глаза — как буря, в которой смешались гнев, боль и что-то, что я не могу назвать. Она хочет ответить, но замолкает, её взгляд скользит к горизонту, где небоскрёбы всё ещё дымятся, а красные знамёна «Сынов» трепещут, как кровавые паруса. Я слышу шаги — Лилия, Вэнс и Таннер возвращаются, их голоса приглушены, но я знаю, что они чувствуют ту же пустоту, что и я.       — Джим, — говорит она наконец, её голос мягкий, но в нём — тень надежды.       — Мы сделали, что должны. Но… я не хочу потерять тебя. Не снова.       Я смотрю на неё, и её слова — как мост через пропасть, но стена между нами всё ещё стоит. Я хочу протянуть руку, сказать ей, что она не потеряет меня, но тень Менгска, его голос, его «новая эра», нависает над нами, как чёрное небо. «Сара, — думаю я, и её смех, её тепло, её обещания вспыхивают, как звёзды, что гаснут в дыму. — Я тоже не хочу тебя терять. Но что мы будем делать, когда он покажет своё истинное лицо?»       Я киваю, не в силах ответить, и мы стоим среди дымящихся обломков, окружённые смертью и тишиной. Новый Геттисберг затих, но я знаю, что это не конец. Флаг «Сынов» реет над руинами, но победа горчит, как пепел, и я чувствую, что настоящая война — не с Дюком, а с тем, кто теперь держит Тарсонис в своих руках.       Новый Геттисберг — это открытая рана, где дым поднимается к багровому небу, а улицы, заваленные обломками, пропитаны кровью и пеплом. Трупы солдат Конфедерации, их серые доспехи расколоты, лежат вперемешку с телами «Сынов Корхала», чьи красные доспехи потускнели от пыли и смерти. Запах горелого металла и плоти висит в воздухе, тяжёлый, как саван, а небоскрёбы, чьи стёкла давно превратились в осколки, отбрасывают зловещие тени на разрушенную площадь. Мой револьвер висит в кобуре, его рукоять всё ещё липкая от пота, а боль в рёбрах и плече пульсирует, как напоминание о каждом шаге через этот ад. Я стою на краю площади, перед бункером Дюка, где красный флаг «Сынов Корхала» реет над руинами, его ткань трепещет на ветру, как кровавый парус. Сара Керриган стоит рядом, её чёрный костюм «Призрака» забрызган кровью, зелёные глаза смотрят на флаг, но в них — не триумф, а тень сомнения, что зеркалит мою собственную пустоту. Лилия, Вэнс и Таннер где-то позади, их голоса приглушены, пока они помогают собирать пленных, но я знаю, что они чувствуют то же, что и я — усталость, что въелась в кости, и пустоту, что гложет, как голодный зверь. «Мы взяли Тарсонис, — думаю я, глядя на флаг, на его алую ткань, что кажется пропитанной кровью Сэма, Кела, Мило. — Конфедерация пала. Но почему я чувствую, что мы проиграли?»       Флаг трепещет, и его тень падает на площадь, где солдаты Конфедерации, их серые доспехи покрыты пылью, стоят на коленях, их винтовки валяются в грязи. Один из них, молодой парень с пустыми глазами, смотрит на меня, и я отвожу взгляд, не в силах вынести его поражение — оно слишком похоже на моё собственное. Вдалеке гудят двигатели десантных кораблей «Сынов», их силуэты мелькают в дыму, а красные знамёна поднимаются над другими зданиями, как знаки новой власти. Но голос Менгска, его холодные слова о «новой эре», его приказ оставить Дюка в живых, звенят в голове, как ядовитый дым. «Ты используешь нас, Арктур, — думаю я, и его образ, его властная улыбка, вспыхивает, как предупреждение. — Но для чего?»       Сара поворачивается ко мне, её зелёные глаза — как звёзды, что гаснут в дыму. Она сжимает нож, её пальцы дрожат, но голос, когда она говорит, мягкий, почти сломленный.       — Джим, — говорит она, и её слова — как мост через пропасть между нами, но он хрупкий, как лёд.       — Мы сделали это. Тарсонис наш. Но… ты чувствуешь это, да? Что-то не так.       Я смотрю на неё, и её лицо, её коса, её глаза — всё это Сара, та, что смеялась со мной под звёздами Мар-Сары, та, что обещала вернуться. Но стена между нами всё ещё стоит, сотканная из её верности Менгску, из моих сомнений, из крови, что мы пролили. Я киваю, мой голос хриплый, пропитанный горечью.       — Это не победа, Сара, — говорю я, и мой взгляд падает на флаг, на его алую ткань, что кажется мне знаменем не свободы, а чего-то тёмного, чего я ещё не понимаю.        — Мы свалили Дюка, сломали Конфедерацию. Но Менгск… он не освободитель. Он — новый тиран, и мы только что вручили ему корону.       Её глаза вспыхивают, и на миг мне кажется, что она возразит, но она молчит, её губы сжимаются в тонкую линию. Она смотрит на флаг, потом на площадь, где тела лежат, как сломанные игрушки, и я вижу, как её рука сжимает нож сильнее, как будто она хочет разрезать эту правду. «Ты знаешь, что я прав, — думаю я, и её образ, её тепло, её обещания, смешиваются с тенью Менгска, его холодных глаз. — Но ты всё ещё хочешь верить ему, да?»       Лилия подходит, её шаги тяжёлые, как будто каждый из них — борьба. Её коса качается под шлемом, а лицо бледное, глаза — как угли, что тлеют, но не горят.       — Джим, — говорит она, её голос резкий, но в нём — усталость.       — Флаг красивый, да? Но он не стоит Сэма. Не стоит Мило. Что мы вообще сделали?       Я смотрю на неё, и её слова — как эхо моих мыслей. Вэнс и Таннер подходят следом, их доспехи покрыты вмятинами, лица — маски изнеможения. Вэнс смотрит на флаг, потом на меня, и его голос, когда он говорит, дрожит, но в нём — гнев.       — Это ради чего мы сражались? — спрашивает он, и его глаза — как зеркало, в котором я вижу свою собственную пустоту.       — Ради Менгска? Ради его «новой эры»?       Таннер молчит, его взгляд скользит по площади, по телам, по флагу, и я знаю, что он думает о тех, кто не дошёл. Я хочу ответить, сказать что-то, что даст им надежду, но слова застревают в горле, как пепел. «Менгск, — думаю я, и его голос, его обещания, его приказ оставить Дюка в живых, звенят, как предупреждение. — Ты выиграл Тарсонис, но что ты сделаешь с ним? И с нами?»       Я поворачиваюсь к Саре, и наши глаза встречаются. В её взгляде — буря, смесь боли, сомнений и чего-то, что связывает нас, несмотря на всё. Я хочу протянуть руку, сказать ей, что мы найдём выход, но тень Менгска нависает над нами, как чёрное небо. Я чувствую, что эта победа — лишь начало, и война, что грядёт, будет страшнее, чем всё, что мы видели. «На чьей мы стороне? — думаю я, глядя на флаг, на его алую ткань, что реет над руинами. — И за что мы теперь сражаемся?»       Площадь затихает, дым поднимается к небу, а красный флаг трепещет, как сердце, что бьётся в груди умирающего города. Новый Геттисберг пал, Конфедерация пала, но я не чувствую себя победителем. Я чувствую, что мы стоим на краю пропасти, и тень Менгска, его «новая эра», — это буря, что сметёт нас всех, если мы не найдём ответы. «Сара, — думаю я, и её зелёные глаза, её тепло, её обещания вспыхивают, как звёзды в дыму. — Что мы будем делать, когда он покажет своё истинное лицо?»