Хроники Сектора Копрулу: Реквием по Мар-Саре

Часть I: Трещины в Броне

От первого лица Сары Керриган Я стою перед зеркалом в своей каюте на «Гиперионе», и тишина давит на меня, как вакуум за бортом. Свет ламп холодный, режущий, он выжигает тени на стальных стенах, но не может прогнать тьму внутри меня. Моя рука — в чёрной перчатке, часть брони Призрака — дрожит, когда я касаюсь холодного стекла. В отражении не я. Не Сара Керриган. Там стоит Призрак — чёрный силуэт, глаза скрыты визором, лицо — маска, что не знает ни боли, ни страха. Но я знаю, что под ней. Я знаю, что она прячет. Голос Рейнора всё ещё звучит в моей голове, его слова — как нож, что вонзается в старую рану: «Ты стала его тенью, Сара. Его марионеткой.» Я сжимаю кулак, и стекло под моими пальцами трещит, но не ломается. «Я не его тень, — думаю я, но слова вязнут в горле, как ложь. — Я — его клинок.»       Каюта тесная, стерильная, как камера, в которой я провела половину своей жизни. Металлические стены, койка, терминал, мигающий красным — всё это должно быть моим убежищем, но кажется клеткой. Я снимаю перчатку, и моя рука — бледная, с тонкими шрамами, что тянутся вдоль запястья, — дрожит, как у слабого ребёнка. Я ненавижу эту слабость. Я ненавижу, что голос Рейнора всё ещё звучит в моей голове, его проклятые слова: «Ты заслуживаешь большего, чем быть пешкой Менгска.» Он не понимает. Никто не понимает. Я касаюсь зеркала, и на мгновение отражение меняется. Вместо Призрака я вижу её — девочку с огненно-рыжими волосами, с глазами, полными слёз, с руками, что дрожат от ужаса. «Сара, — шепчу я, и мой голос — чужой, хриплый, как будто принадлежит кому-то другому. — Ты мертва.» Но она смотрит на меня, и её глаза — мои глаза — обвиняют. «Что ты наделала, Сара?» — шепчет она, и я чувствую, как мой разум трещит, как старый шов, готовый лопнуть.       Я отворачиваюсь от зеркала, но её взгляд следует за мной. Каюта кажется меньше, стены — ближе, как будто они хотят раздавить меня. Я слышу гул двигателей «Гипериона», низкий, как дыхание зверя, и он сливается с биением моего сердца. Спор с Рейнором был всего час назад, но его слова — как яд, что растекается по венам. Он стоял в командном центре, его лицо было красным от гнева, его голос — как раскат грома:       — Проклятье, Сара, ты слепо следуешь за ним! Антига — это бойня, а ты просто киваешь, как его проклятая кукла!       Я тогда ответила холодно, как учили:       — Я выполняю приказы, Джим. Это моя работа.       Но он шагнул ближе, его глаза — тёплые, слишком тёплые — смотрели прямо в меня, как будто видели ту девочку, которую я похоронила.       — Это не работа, Сара. Это цепи.       Я ушла, не сказав ни слова, но его голос преследует меня, как призрак. Я сажусь на койку, металл холодит кожу даже через броню, и мои пальцы сжимают край, как будто это может удержать меня здесь, в настоящем. Но воспоминания уже лезут в мою голову, рваные, как обрывки сновидений. Я вижу белую комнату, запах антисептика, холодный металл кресла, что впивается в мою спину. Я вижу её — девочку, которой я была. И я знаю, что не смогу остановить этот поток. Не сегодня.       «Что ты наделала, Сара?» — шепчет голос, и я закрываю глаза, но темнота только делает его громче. Я вижу кровь. Я вижу её лицо — лицо моей матери, пустое, с кровью, что течёт из её глаз. И я знаю, что это не просто воспоминание. Это — я. Это то, что они сделали со мной. Это то, что я позволила им сделать.       Я стою перед зеркалом в своей каюте на «Гиперионе», и тишина вокруг — как вакуум, что высасывает воздух из лёгких. Лампы над головой гудят, их холодный свет режет глаза, отбрасывая резкие тени на стальные стены, что кажутся слишком близкими, слишком тесными. Моя броня Призрака — чёрная, гладкая, как кожа какого-то инопланетного зверя — давит на плечи, как будто хочет напомнить мне, кто я теперь. Я сжимаю кулак, и суставы перчатки скрипят, но это не заглушает голос Рейнора, что всё ещё звенит в моей голове: «Ты стала его тенью, Сара.» Его слова — как раскалённый металл, что прожигает старую рану, и я ненавижу его за это. Ненавижу, потому что он прав. Или потому, что я боюсь, что он прав.       Мои пальцы, всё ещё в перчатке, дрожат, когда я тянусь к застёжке. Я снимаю её, медленно, как будто снимаю кожу. Металл холодит ладонь, но под ним моя рука — бледная, с тонкими шрамами, что тянутся вдоль запястья, как карта моей боли. Я смотрю на неё, и она кажется мне чужой, как будто принадлежит не мне, а той девочке, которой я была. Я касаюсь зеркала, и стекло — ледяное, как космос за бортом — обжигает кончики пальцев. На мгновение моё отражение дрожит, как мираж. Я вижу не Призрака, не Сару Керриган, а её — напуганную девочку с огненно-рыжими волосами, что падают на плечи, как языки пламени. Её глаза — мои глаза — полны слёз, и они смотрят на меня с такой болью, что я чувствую, как моё сердце сжимается. «Сара, — шепчу я, и мой голос — хриплый, как будто я не говорила годами. — Почему ты всё ещё здесь?»       Она не отвечает. Она никогда не отвечает. Но её взгляд — как обвинение, как крик, что застрял в её горле. Я хочу отвернуться, но не могу. Мои пальцы прижимаются к зеркалу сильнее, и я чувствую, как оно дрожит под моим прикосновением, как будто готово треснуть. «Ты мертва, — думаю я, и мой разум цепляется за эту мысль, как за спасательный круг. — Тебя больше нет.» Но она смотрит, и её слёзы — как нож, что режет по моим нервам. Я вижу её лицо, её маленькие руки, сжимающие платье, её губы, что шепчут: «Что ты наделала, Сара?» И тогда воспоминание накрывает меня, как волна, рваная, резкая, как осколок стекла, что вонзается в мозг.       Я снова в той комнате. Мне восемь. Моя комната — маленькая, уютная, с плюшевыми игрушками на полке и рисунками на стенах. Но теперь всё сломано. Кровать перевёрнута, игрушки разорваны, как будто их рвал зверь. Я стою посреди этого хаоса, и мои руки дрожат, как листья на ветру. Я не понимаю, что произошло. Я просто… разозлилась. Мама кричала на меня, её голос был острым, как лезвие:       — Сара, прекрати! Ты не можешь так себя вести!       Я не хотела. Я просто хотела, чтобы она замолчала. И тогда что-то во мне щёлкнуло, как будто внутри меня открылась дверь. Я почувствовала жар, как будто моё тело горело, и мир вокруг меня задрожал. А потом… тишина. Ужасная, мёртвая тишина. Я смотрю вниз, и вижу её — мою маму. Она лежит на полу, её глаза пусты, как у куклы, а из её носа и ушей течёт кровь, тёмная, почти чёрная. Я хочу кричать, но мой голос тонет в этой тишине. Я смотрю на отца, он сидит в углу, его лицо — маска ужаса, его глаза — как два провала в пустоту.       — Что ты наделала, Сара? — шепчет он, и его голос дрожит, как будто он боится меня. Я не знаю. Я не хотела. Я падаю на колени, мои руки тянутся к маме, но я боюсь её коснуться. «Мамочка, прости, — шепчу я, но она не слышит. — Прости, прости, прости…» Мои слёзы падают на пол, смешиваясь с её кровью, и я чувствую, как что-то внутри меня ломается.       Я вздрагиваю, и воспоминание обрывается, как оборванная плёнка. Я снова в каюте, мои пальцы всё ещё прижимаются к зеркалу, но девочка исчезла. В отражении снова Призрак — холодный, безликий, с глазами, скрытыми за визором. Моя рука дрожит, и я сжимаю её в кулак, чтобы остановить эту слабость. Гул двигателей «Гипериона» — низкий, как дыхание зверя — заполняет тишину, но он не может заглушить голос отца, что всё ещё звучит в моей голове: «Что ты наделала, Сара?» Я отворачиваюсь от зеркала, но чувствую её взгляд — взгляд той девочки, что я убила, чтобы стать тем, кем я есть. Каюта кажется меньше, стены — ближе, как будто они хотят задушить меня. Я сажусь на койку, металл холодит кожу, и я знаю, что воспоминания не отпустят меня. Не сегодня. Не никогда.       Моя каюта на «Гиперионе» растворяется, как дым. Стены, холодные и стальные, исчезают, и я снова там — в своей детской комнате, где когда-то всё было просто. Мне восемь лет, и мир вокруг меня рушится. Пол усыпан обломками: плюшевый медведь, которого я звала Тедди, разорван пополам, его ватное нутро вываливается, как внутренности; деревянная лошадка, что папа вырезал для меня, расколота, её осколки хрустят под моими босыми ногами. Оконные стёкла треснули, как будто кто-то бил по ним молотом, и занавески с цветочным узором висят лохмотьями, словно кто-то рвал их когтями. Воздух тяжёлый, пропитанный запахом пыли и чего-то металлического, что я тогда не понимала. Теперь я знаю — это кровь.       Я стою посреди этого хаоса, мои маленькие руки дрожат, как листья на ветру. Мои рыжие волосы, спутанные и липкие от пота, падают на лицо, но я не могу их убрать — я боюсь пошевелиться. Мои глаза, горящие от слёз, прикованы к ней — к маме. Она лежит на полу, её тело неестественно неподвижно, как кукла, которую забыли поднять. Её глаза открыты, но они пусты, как окна заброшенного дома. Из её носа и ушей течёт кровь, тёмная, почти чёрная, и она собирается в лужицу на деревянном полу, блестящую, как чернила. Я хочу закричать, позвать её, но мой голос — как птица, запертая в клетке, — бьётся в горле и не может вырваться. Тишина в комнате — не просто отсутствие звука. Это тишина смерти, такая тяжёлая, что кажется, будто она душит меня.       В углу сидит папа. Его лицо — маска ужаса, глаза — как два провала в пустоту, где раньше был мой добрый, смеющийся отец. Его руки сжимают колени, как будто он боится, что развалится, если отпустит. Он смотрит на меня, но я не вижу в нём тепла, только страх. Его губы шевелятся, и его голос — слабый, дрожащий, как будто он боится меня — режет тишину:       — Что ты наделала, Сара?       Я не понимаю. Я не знаю. Я просто разозлилась. Мама кричала, её голос был острым, как стекло:       — Сара, хватит! Ты не можешь так себя вести!       Я не хотела. Я просто хотела, чтобы она замолчала. Я чувствовала, как что-то внутри меня ломается, как будто в моей голове открылась дверь, и через неё хлынул жар — не огонь, а что-то хуже, что-то, что жило во мне, но я не знала, как его остановить. Я посмотрела на неё, и мир вокруг задрожал, как будто реальность трещала по швам. А потом она упала. Просто упала, и её глаза стали пустыми. Я не касалась её. Я не двигалась. Но я знала — это сделала я. Моя мысль, моя злость, моя сила, которую я не понимала, вырвалась наружу и убила её.       — Мамочка… — шепчу я, и мой голос — тонкий, как нитка, готовый порваться. Я падаю на колени, мои руки тянутся к ней, но я боюсь коснуться. Её кожа — холодная, как мрамор, и я отдёргиваю руку, как будто она обожгла меня.        — Прости… прости…       Мои слёзы падают на пол, смешиваясь с её кровью, и я чувствую, как что-то во мне ломается — не кость, не плоть, а что-то глубже, как будто моя душа треснула, как стекло. Папа смотрит на меня, и его взгляд — как нож, что вонзается в моё сердце. «Он боится меня, — думаю я, и эта мысль — как яд, что растекается по венам. — Мой папа боится меня.»       Я хочу сказать, что не хотела, что это была случайность, но слова тонут в этой жуткой тишине. Я слышу только своё дыхание — быстрое, рваное, как у загнанного зверя. И тогда я чувствую это — как будто что-то шевелится в моей голове, как будто кто-то смотрит на меня изнутри. Это не мама. Не папа. Это что-то другое, что-то, что проснулось, когда я разозлилась. Я сжимаю голову руками, мои ногти впиваются в кожу, и я шепчу:       — Уйди… пожалуйста, уйди…       Но оно не уходит. Оно остаётся. И я знаю, что оно — часть меня.       Я всё ещё в своей детской комнате, где воздух тяжёлый, как могильная плита, пропитанный запахом крови и пыли. Пол усыпан обломками игрушек — плюшевый медведь Тедди разорван, его ватное нутро вывалилось, как внутренности, а деревянная лошадка, которую папа вырезал для меня, лежит расколотая, её осколки хрустят под моими босыми ногами. Моя мама неподвижна на полу, её пустые глаза смотрят в потолок, а кровь, тёмная, почти чёрная, растекается вокруг её лица, как ореол смерти. Я стою, мои маленькие руки дрожат, мои рыжие волосы липнут к щекам, мокрым от слёз. Папа в углу, его лицо — маска ужаса, глаза — как два тёмных колодца, где тонет всё, что я любила в нём. Его слова — «Что ты наделала, Сара?» — всё ещё звучат в моей голове, как приговор, от которого нет спасения. Я хочу кричать, сказать, что не хотела, что это была случайность, но мой голос тонет в этой жуткой тишине, что давит на меня, как вакуум.       И тогда я слышу шаги. Тяжёлые, ритмичные, как удары молота. Дверь нашей маленькой квартиры — старой, скрипучей, с облупившейся краской — распахивается с треском, и в комнату врывается холодный ветер, несущий запах металла и оружейной смазки. Они входят — люди в чёрной форме, их броня блестит, как хитин жуков, а лица скрыты за зеркальными визорами, что не отражают ничего, кроме моего собственного ужаса. Их шаги гулко отдаются в комнате, каждый звук — как удар по моему сердцу. Я отступаю назад, мои босые пятки скользят по липкому полу, и я спотыкаюсь, падая на колени рядом с мамой. Её кровь холодит мою кожу, и я чувствую, как мой разум кричит: «Беги, Сара, беги!» Но бежать некуда. Они уже здесь.       — Субъект идентифицирован, — говорит один из них, его голос — механический, лишённый эмоций, как будто он не человек, а машина. Он смотрит на меня, и я чувствую, как его взгляд режет меня, как скальпель.       — Код 24601. Зафиксировать и транспортировать.       Я смотрю на папу, мои глаза умоляют его: «Папа, пожалуйста, не дай им забрать меня!» Но он не двигается. Он сидит в углу, его руки сжимают колени, и его взгляд — полный ужаса — прикован ко мне, как будто я не его дочь, а монстр. «Он боится меня, — думаю я, и эта мысль — как нож, что вонзается в мою грудь. — Он не защитит меня.» Я хочу закричать, позвать его, но мой голос — тонкий, рваный — тонет в тишине, как камень в чёрной воде.       — Папа! — наконец вырывается из меня, и мой крик — как вопль раненого зверя.       — Папа, пожалуйста!       Но он молчит. Его губы дрожат, но он не говорит ни слова. Один из солдат подходит ко мне, его рука в тяжёлой перчатке хватает меня за запястье, и я чувствую, как мои кости трещат под его хваткой. Я бьюсь, мои маленькие кулаки колотят по его броне, но это всё равно что бить по стене.       — Успокойся, субъект, — говорит он, и его голос — холодный, как лёд. — Сопротивление бесполезно.       Я кричу, мой голос срывается, и я чувствую, как что-то внутри меня снова шевелится — та же сила, что убила маму, тот жар, что вырвался из меня, как зверь из клетки. Я смотрю на солдата, и мои глаза горят, как угли. Я хочу, чтобы он отпустил меня, хочу, чтобы он исчез, чтобы все они исчезли. Но прежде чем я успеваю что-то сделать, другой солдат втыкает мне в шею иглу, и холодная жидкость растекается по моим венам, как яд. Моя голова тяжелеет, мир вокруг плывёт, и я падаю, мои руки тянутся к маме, но не достают.       — Папа… — шепчу я, но он не отвечает. Он смотрит на меня, и его взгляд — как последний гвоздь в крышку моего гроба. Я чувствую, как меня поднимают, как мои ноги волочатся по полу, и я слышу, как один из солдат говорит:       — Она сильная. Слишком сильная. Доктор Абернати будет доволен.       Мир темнеет, и последним, что я вижу, прежде чем сознание ускользает, — это лицо папы, его глаза, полные страха и боли. «Он не остановил их, — думаю я, и эта мысль — как последняя искра, что гаснет в моей душе. — Он бросил меня.» Тишина поглощает меня, и я исчезаю в ней, как будто меня никогда и не было.

Часть II: Лаборатория Душ

Я снова в той комнате — не в каюте на «Гиперионе», где зеркало показывает мне Призрака, а в стерильной белой камере на Врайго, где стены, пол и потолок сияют так ярко, что глаза болят. Мне двенадцать, но я уже не Сара. Я — «Субъект 24601». Это имя, если его можно так назвать, выжжено в моём разуме, как клеймо на коже. Камера пахнет антисептиком и металлом, и этот запах въедается в мои лёгкие, как яд. Стены гладкие, без швов, без трещин, как будто они вырезаны из одного куска льда. Единственное, что нарушает их стерильность, — это камера наблюдения в углу, её красный глаз мигает, как сердце машины, что следит за каждым моим движением. Я сижу на койке — жёсткой, холодной, с тонким матрасом, который скрипит подо мной, как будто жалуется. Мои руки, тонкие и бледные, сжимают края койки, и я чувствую, как металл впивается в ладони. Мои рыжие волосы, когда-то яркие, как огонь, теперь тусклые, спутанные, падают на лицо, но я не убираю их. Я боюсь пошевелиться. Боюсь, что они заметят.       В моей шее — устройство, вживлённое, как паразит. Я чувствую его, холодный кусок металла под кожей, каждый раз, когда поворачиваю голову. Они называют его «нейронный ингибитор». Я называю его цепью. Оно ждёт, готовое ужалить, если я сделаю что-то не так. Я не знаю, что значит «не так». Они никогда не объясняют. Только приказывают. Я смотрю на свои руки, на тонкие шрамы, что тянутся по запястьям — следы их «процедур». «Ты не человек, — шепчет голос в моей голове, и я не знаю, мой он или их. — Ты — оружие.»       Дверь камеры открывается с шипением, и холодный воздух врывается внутрь, как дыхание призрака. Я вздрагиваю, мои пальцы сильнее сжимают койку. Входит он — доктор Абернати. Высокий, худой, как скелет, обтянутый кожей, его лицо — как маска, вырезанная из камня. Его глаза за стёклами очков — холодные, серые, как сталь, и они смотрят на меня не как на человека, а как на образец под микроскопом. Его белый халат безупречно чист, но я вижу пятна на нём — невидимые, но я знаю, что они там. Пятна крови, боли, слёз. Моих слёз. Он держит планшет, его пальцы — длинные, костлявые — стучат по экрану, и звук этот — как тиканье часов, отсчитывающих мою жизнь.       — Сегодня мы проверим твой прогресс, субъект, — говорит он, и его голос — как лезвие, холодное и острое. Он не смотрит на меня, его глаза прикованы к планшету, как будто я — не живая, а строка в его отчёте.        — Код 24601, подготовься к тесту.       Я молчу. Я всегда молчу. Мой голос — это слабость, а слабость здесь наказывается. Но внутри меня всё кричит. «Я не субъект, — думаю я, и мои ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы. — Я Сара. Я Сара!» Но это имя кажется мне чужим, как эхо из другого мира. Я хочу встать, ударить его, разбить этот проклятый планшет, но ингибитор в моей шее пульсирует, как предупреждение. Я знаю, что будет, если я попробую. Я уже пробовала. И боль — не просто боль. Это огонь, что сжигает разум, оставляя только пустоту.       Абернати наконец поднимает глаза, и его взгляд — как укол иглы. Он шагает ближе, его ботинки стучат по полу, как молотки, и я чувствую, как стены камеры сжимаются вокруг меня.       — Ты понимаешь, субъект, — говорит он, и его губы кривятся в улыбке, что не доходит до глаз.        — Твоя сила — дар Конфедерации. Мы сделаем тебя совершенным оружием. Но для этого ты должна подчиняться.       — Я… не хочу, — шепчу я, и мой голос — тонкий, как нитка, готовая порваться. Я не хотела говорить, но слова вырываются, как кровь из раны.       Его улыбка исчезает, и он наклоняется ко мне, его лицо так близко, что я чувствую запах его одеколона — резкий, химический, как всё в этой камере.       — Хотеть — это привилегия, которой у тебя нет, — говорит он, и его голос — как лёд, что замораживает мои кости.       — Ты — собственность Конфедерации. И ты будешь делать то, что мы скажем.       Я сжимаю кулаки, мои ногти впиваются в кожу, и я чувствую, как жар — тот самый жар, что убил мою маму — снова шевелится внутри меня. Я хочу, чтобы он замолчал. Хочу, чтобы он исчез. Но ингибитор в моей шее ждёт, готовый наказать меня за любую мысль, что не принадлежит им. Я опускаю голову, мои волосы падают на лицо, как завеса, и я шепчу, так тихо, что он не слышит:       — Я не ваша.       Но он слышит. Его глаза сужаются, и он нажимает что-то на планшете. Ингибитор оживает, и боль — как молния — пронзает мою шею, мой разум, моё всё. Я падаю на колени, мои руки хватаются за горло, но я не могу остановить это. Я кричу, но мой крик тонет в белизне камеры, в её холоде, в её безмолвии. Я — не Сара. Я — Субъект 24601. И я — их. Белизна камеры на Врайго душит меня, как саван. Стены, пол, потолок — всё сияет стерильным светом, от которого глаза слезятся, а разум цепенеет. Я сижу на металлическом кресле, холод которого пробирает до костей, даже через тонкую ткань казённой формы. Мне двенадцать, но я уже не Сара — я Субъект 24601, эксперимент, оружие, вещь. Мои запястья и лодыжки стянуты ремнями, тугими, как удавки, и я чувствую, как кожа под ними краснеет, как будто хочет закричать вместо меня. Нейронный ингибитор в моей шее — холодный, как лёд, кусок металла — пульсирует, напоминая, кто здесь хозяин. Запах антисептика и нагретой электроники въедается в лёгкие, и я задыхаюсь, хотя воздух в камере чище, чем на любой планете Конфедерации. Камера наблюдения в углу мигает красным, её глаз следит за мной, как хищник, ждущий, когда я сломаюсь. Я уже знаю, что это неизбежно.       Дверь шипит, открываясь, и входит доктор Абернати. Его худое тело, как будто вырезанное из кости, движется с механической точностью. Его очки поблёскивают под светом ламп, скрывая глаза, но я знаю, что они — холодные, как сталь, и смотрят на меня, как на образец, а не на человека. В руках у него планшет, и его пальцы — длинные, костлявые, как когти — постукивают по экрану, каждый звук — как удар молотка по моему черепу. За ним двое охранников в чёрной броне, их лица скрыты визорами, но я чувствую их страх. Они боятся меня. Или того, что я могу сделать. Но ингибитор в моей шее — их цепь, и они знают, что я в их власти.       Абернати останавливается передо мной, его взгляд скользит по мне, как по странице отчёта. На столе рядом с креслом лежит металлический куб — простой, серебристый, размером с кулак. Он кажется безобидным, но я знаю, что это ложь. Ничто здесь не безобидно.       — Субъект 24601, — говорит он, и его голос — как скрежет металла, холодный и безжизненный.       — Сегодня мы проверим твои псионические способности. Подними куб. Силой мысли. Сейчас.       Я смотрю на куб, и мои руки, скованные ремнями, сжимаются в кулаки. Я чувствую жар в груди — тот самый жар, что убил мою маму, что разрушил мою жизнь. Он всё ещё там, спящий, но готовый проснуться. Я знаю, что могу поднять этот куб. Я чувствовала, как вещи двигались, когда я злилась, когда была напугана. Но я не хочу. Не для него. Не для них.       — Нет, — шепчу я, и мой голос — тонкий, дрожащий, как струна, готовая лопнуть. Я поднимаю глаза на Абернати, и в них — вызов, последняя искра того, что осталось от Сары.       — Я не буду.       Его губы кривятся в улыбке, но она не доходит до глаз. Он наклоняется ко мне, так близко, что я чувствую запах его одеколона — резкий, химический, как всё в этой проклятой лаборатории.       — Ты не понимаешь, субъект, — говорит он, и его голос — как лёд, что замораживает мои кости. — У тебя нет выбора. Ты сделаешь, что я скажу. Или пожалеешь.       Я сжимаю зубы, мои ногти впиваются в ладони, и я чувствую, как кровь тёплой струйкой течёт по пальцам. «Я не их, — думаю я, и мой разум цепляется за эту мысль, как за спасательный круг. — Я Сара. Я человек.» Но ингибитор в моей шее — как паразит, что ждёт своего часа. Абернати выпрямляется, его пальцы нажимают на планшет, и я вижу, как его глаза сужаются, как у хищника перед прыжком.       — Последний шанс, субъект, — говорит он.        — Подними куб.       Я молчу. Мой взгляд прикован к кубу, но я не двигаюсь. Я не дам им себя. Не сегодня. Абернати вздыхает, как будто я — неисправный механизм, и нажимает кнопку на планшете. И тогда приходит боль.       Это не просто боль. Это огонь, который сжигает нервы, превращает мысли в пепел. Ингибитор в моей шее оживает, и разряд — как молния — пронзает моё тело, от шеи до кончиков пальцев. Я кричу, но звук тонет в моём собственном черепе, как будто стены моей души захлопнулись, запирая меня внутри. Моя спина выгибается, ремни впиваются в кожу, и я чувствую, как кровь сочится из-под них, тёплая и липкая. Моё тело — не моё. Оно — их. Я пытаюсь ухватиться за что-то, за любую мысль, но всё рассыпается, как песок. Я вижу лицо мамы, её пустые глаза, её кровь на полу, и я кричу громче, но никто не слышит.       — Подними куб! — голос Абернати режет через боль, как нож.       — Сделай это, субъект!       Я хочу сказать «нет», хочу плюнуть ему в лицо, но мои губы не слушаются. Боль — это всё, что я знаю. Она заполняет меня, как вода — тонущий корабль. Я чувствую, как жар в моей груди — моя сила — просыпается, не потому, что я хочу, а потому, что она — единственное, что может остановить это. Я смотрю на куб, и он дрожит, поднимается на несколько сантиметров над столом, шатаясь, как пьяный. Абернати улыбается, и эта улыбка — как яд, что отравляет мою душу.       — Хорошо, субъект, — говорит он, и разряд прекращается. Я падаю вперёд, ремни удерживают меня, и я задыхаюсь, мои лёгкие горят.       — Ты начинаешь понимать.       Я не отвечаю. Я не могу. Мои глаза полны слёз, но я не даю им упасть. Я смотрю на куб, теперь неподвижный на столе, и чувствую, как что-то во мне ломается. Не кости, не плоть — что-то глубже. «Я не их, — думаю я, но мысль слабая, как умирающий огонёк. — Я не их.» Но я знаю, что это ложь. Они уже забрали меня. И я не знаю, как вернуть себя назад.       Белизна камеры на Врайго — как саван, что душит меня. Стены, гладкие, как лёд, сияют под стерильным светом ламп, от которого болят глаза, а разум цепенеет. Мне пятнадцать, но я уже не Сара — я Субъект 24601, оружие, выкованное в этих стенах из боли и страха. Камера пахнет антисептиком, металлом и чем-то ещё — чем-то, что я не могу назвать, но что оседает в лёгких, как яд. Я сижу на койке, мои руки, покрытые тонкими шрамами, сжимают её края, и металл холодит кожу, как напоминание о том, что я — их собственность. Нейронный ингибитор в моей шее — холодный, как коготь, — пульсирует, готовый наказать за малейший промах. Камера наблюдения в углу мигает красным, её глаз следит за мной, как хищник, ждущий, когда я оступлюсь. Я знаю, что это неизбежно. Они всегда находят способ сломать меня.       Дверь шипит, открываясь, и холодный воздух врывается внутрь, как дыхание смерти. Я вздрагиваю, мои пальцы сильнее сжимают койку. Входит доктор Абернати — высокий, худой, как скелет, его белый халат безупречно чист, но я вижу в нём тень крови, которую он пролил через меня. Его глаза за стёклами очков — серые, холодные, как сталь — смотрят на меня, как на машину, что нужно протестировать. За ним двое охранников в чёрной броне, их лица скрыты визорами, но я чувствую их напряжение. Они боятся меня. Но не так сильно, как я боюсь того, что они заставят меня сделать.       Между охранниками — человек. Пленник. Его руки скованы за спиной, лицо в синяках, одежда — рваная, пропитанная кровью и грязью. Его глаза — карие, тёплые, несмотря на страх — смотрят на меня, и в них нет ненависти. Только усталость и что-то ещё… надежда? Он не сломлен, несмотря на цепи, несмотря на боль. Он всё ещё человек. А я? Я не знаю.       Абернати подходит к столу в центре камеры, его ботинки стучат по полу, как молотки, и каждый звук отдаётся в моём сердце, как удар. Он смотрит на меня, его губы кривятся в улыбке, что не доходит до глаз.       — Субъект 24601, — говорит он, и его голос — как лезвие, что режет по моим нервам.       — Сегодня ты сделаешь следующий шаг. Убей его. Силой мысли.       Я смотрю на пленника, и мои глаза встречаются с его. Его взгляд — как зеркало, в котором я вижу ту девочку, которой я была. Ту, что плакала над телом матери, ту, что хотела быть человеком. Мои руки дрожат, и я чувствую жар в груди — мою силу, ту, что они называют «псионической», ту, что я ненавижу. Я знаю, что могу это сделать. Я чувствовала, как вещи ломались под моим взглядом, как металл гнулся, как воздух дрожал. Но это не вещь. Это человек. Живой. Дышащий. Смотрящий на меня с такой надеждой, что моё сердце сжимается.       — Нет, — шепчу я, и мой голос — тонкий, как стекло, готовое треснуть. Я поднимаю глаза на Абернати, и в них — вызов, последняя искра того, что они ещё не выжгли во мне.        — Я не буду.       Охранники напрягаются, их руки ложатся на винтовки, но Абернати поднимает руку, останавливая их. Его улыбка становится шире, но в ней — холод, как в космосе за стенами Врайго. Он наклоняется ко мне, так близко, что я чувствую запах его одеколона — резкий, химический, как всё здесь.       — Ты не понимаешь, субъект, — говорит он, и его голос — как яд, что растекается по моим венам.       — Ты не человек. Ты — оружие. А оружие не выбирает. Оно действует.       Я сжимаю кулаки, мои ногти впиваются в ладони, и я чувствую, как кровь тёплой струйкой течёт по пальцам. «Я человек, — думаю я, и эта мысль — как последняя нить, что держит меня над пропастью. — Я Сара. Я не их.» Я смотрю на пленника, и его глаза — тёплые, живые — умоляют меня. Не о пощаде. О чём-то большем. О том, чтобы я осталась собой.       — Пожалуйста… — шепчет он, и его голос — хриплый, но в нём столько силы, что я чувствую, как мои слёзы жгут глаза.        — Не дай им…       Абернати хмыкает, как будто пленник — не человек, а насекомое. Он смотрит на меня, его глаза сужаются, и он говорит, медленно, как будто пробует каждое слово на вкус:       — Ты сделаешь это, субъект. Или я заставлю тебя.       Я качаю головой, мои волосы падают на лицо, как завеса. «Я не буду, — думаю я, и мой разум цепляется за эту мысль, как за спасательный круг. — Я не стану их монстром.» Но ингибитор в моей шее — как паразит, что знает мои мысли. Абернати нажимает что-то на своём планшете, и я чувствую, как он оживает, готовый наказать меня за мою человечность.       — Последний раз, субъект, — говорит он, и его голос — как приговор.        — Убей его.       Я смотрю на пленника, и его глаза — как маяк в темноте. Он не боится смерти. Он боится, что я потеряю себя. Я сжимаю зубы, мои слёзы падают на пол, и я шепчу, так тихо, что только он слышит:       — Простите…       Но Абернати слышит. Его пальцы нажимают на планшет, и я знаю, что будет дальше. Боль уже ждёт меня, готовая сжечь всё, что осталось от Сары.       Белизна камеры на Врайго — как могила, что поглощает меня. Стены сияют стерильным светом, режущим глаза, как лезвия, а воздух пропитан запахом антисептика и страха — моего страха. Мне пятнадцать, но я уже не Сара, я — Субъект 24601, инструмент, выкованный в этих стенах из боли и отчаяния. Я стою на коленях, мои запястья всё ещё ноют от ремней, что недавно сдирали кожу с кресла, где меня испытывали. Пол холодный, как лёд, и мои босые ноги дрожат, но не от холода — от ужаса. Нейронный ингибитор в моей шее — как коготь, впившийся в плоть, — пульсирует, напоминая, что я — их собственность. Камера наблюдения в углу мигает красным, её глаз следит за мной, как судья, готовый вынести приговор. Передо мной — пленник, скованный, его лицо в синяках, но глаза — карие, живые — смотрят на меня с такой надеждой, что моё сердце разрывается. Он шептал: «Не дай им…» И я пыталась. Пыталась быть человеком. Но доктор Абернати стоит передо мной, его худое лицо — как маска смерти, и я знаю, что он не остановится.       Его глаза за стёклами очков — холодные, как сталь — смотрят на меня, как на сломанный механизм, который нужно починить. Его пальцы сжимают планшет, и я вижу, как его большой палец завис над кнопкой, что станет моим наказанием. Его голос, когда он говорит, режет тишину, как скальпель:       — Ты разочаровываешь меня, субъект, — говорит он, и его губы кривятся в улыбке, что не доходит до глаз.       — Я дал тебе шанс. Подними голову. Убей его. Силой мысли. Сейчас.       Я смотрю на пленника, и его глаза — как маяк в темноте моего разума. Он не боится смерти. Он боится, что я потеряю себя. Мои руки дрожат, и я чувствую жар в груди — мою силу, ту, что они называют «псионической», ту, что я ненавижу. Я знаю, что могу это сделать. Я чувствовала, как металл гнётся под моим взглядом, как воздух дрожит. Но это не металл. Это человек. Его сердце бьётся, я чувствую его ритм, как эхо в своём собственном теле.       — Нет, — шепчу я, и мой голос — хриплый, как у умирающего.       — Я не буду.       Абернати вздыхает, как будто я — неисправная машина, и его палец нажимает на планшет. Ингибитор в моей шее оживает, и боль — не просто боль, а огонь, что сжигает меня изнутри. Это молния, что разрывает мои нервы, превращает мысли в пепел. Моя спина выгибается, я падаю на колени, мои руки хватаются за шею, но я не могу остановить это. Мой крик — не звук, он тонет в моём черепе, как в ловушке. Я вижу лицо мамы, её кровь на полу, её пустые глаза, и я кричу громче, но никто не слышит. Боль — это всё, что я знаю. Она заполняет меня, как вода — тонущий корабль, и я чувствую, как моя воля ломается, как хрупкое стекло.       Абернати наклоняется ко мне, его лицо так близко, что я вижу трещины в его коже, как будто он сам — машина, что треснула под давлением. Его дыхание — холодное, как лёд, — касается моего уха, и он шепчет, каждое слово — как гвоздь, что вбивают в мою душу:       — Ты не человек, Сара. Ты — оружие. Оружие не чувствует. Оружие подчиняется.       Я хочу кричать, что я человек, что я Сара, но боль душит меня, как удавка. Мои глаза полны слёз, и я вижу пленника — его лицо, его глаза, что всё ещё смотрят на меня с надеждой. «Не дай им, — шепчет его взгляд, но я не могу. Боль слишком велика. Она сжигает всё, что во мне осталось. Я чувствую, как жар в моей груди — моя сила — просыпается, не потому, что я хочу, а потому, что это единственный способ остановить боль. Я смотрю на пленника, и мои глаза — не мои, они горят, как угли. Я фокусируюсь на его сердце, чувствую его ритм, быстрый, отчаянный, как птица, что бьётся в клетке. И я сжимаю.       Это не звук, не движение. Это ощущение. Я чувствую, как его сердце замирает, как будто я держу его в своей руке и сдавливаю, пока оно не останавливается. Его глаза расширяются, его рот открывается в безмолвном крике, и я чувствую его последний, полный ужаса вздох в своём собственном разуме. Его тело оседает, как марионетка, у которой обрезали нити, и он падает на пол, его глаза — теперь пустые, как у моей мамы. Я убила его. Силой мысли. Как они хотели.       Боль прекращается, ингибитор замолкает, но я не чувствую облегчения. Мой желудок сворачивается, и меня рвёт прямо на пол, жёлчь жжёт горло, но это ничто по сравнению с тем, что я чувствую внутри. Я падаю вперёд, мои руки упираются в холодный пол, и я задыхаюсь, мои слёзы смешиваются с рвотой. Я слышу голос Абернати, далёкий, как эхо:       — Хорошо, субъект. Ты сделала шаг вперёд.       Я не смотрю на него. Я не могу. Я смотрю на тело пленника, на его пустые глаза, и я знаю, что они правы. Я не человек. Я — оружие. И я только что убила последнюю частичку Сары, что ещё жила во мне.       Я всё ещё в камере на Врайго, но мир вокруг меня — как треснувшее стекло, готовое рассыпаться. Пол подо мной липкий от моей собственной рвоты, запах жёлчи смешивается с антисептиком, и этот едкий коктейль жжёт мои лёгкие. Мне пятнадцать, но я уже не Сара, не Субъект 24601 — я никто. Тело пленника лежит в углу, его пустые глаза смотрят в потолок, и я не могу отвести взгляд. Его последний вздох всё ещё звучит в моём разуме, как эхо, что никогда не затихнет. Я убила его. Силой мысли. Как они хотели. Мои руки дрожат, мои пальцы сжимают края койки, и я чувствую, как нейронный ингибитор в моей шее — холодный, как коготь — пульсирует, напоминая, что я — их. Камера — белая, стерильная, как могила — давит на меня, её стены кажутся ближе, чем были минуту назад, а свет ламп режет глаза, как лезвия. Камера наблюдения в углу мигает красным, её глаз следит за мной, как судья, что уже вынес приговор.       Дверь шипит, открываясь, и я вздрагиваю, мои мышцы напрягаются, как у зверя, готового бежать. Но бежать некуда. Входит доктор Абернати, его худое тело — как тень смерти, его белый халат безупречно чист, но я вижу в нём пятна — невидимые, но реальные, пятна моей боли, моей крови, моей души. Его глаза за стёклами очков — серые, холодные, как сталь — смотрят на меня с удовлетворением, как будто я — машина, что наконец заработала правильно. За ним — двое техников в серых комбинезонах, их лица скрыты масками, а в руках — тележка с оборудованием: шприцы, провода, электроды, что блестят, как когти хищника. Я знаю, что это значит. Я проходила это раньше. Но сегодня будет хуже. Я чувствую это.       — Субъект 24601, — говорит Абернати, и его голос — как скрежет металла, режущий мою кожу.       — Ты выполнила задание. Но твой разум… — он делает паузу, его губы кривятся в улыбке, что не доходит до глаз, — он всё ещё сопротивляется. Мы это исправим.       Я хочу кричать, сказать, что я не их, что я Сара, но слова застревают в горле, как кости. Мои глаза падают на тело пленника, и я чувствую, как его последний вздох — полный ужаса — снова врывается в мой разум. «Я убила его, — думаю я, и мои слёзы жгут глаза, но я не даю им упасть. — Я не хотела. Но я сделала это.» Техники подходят ближе, их шаги — как удары молота, и я чувствую, как моё сердце колотится, как у загнанного зверя. Один из них хватает меня за руку, его пальцы — холодные, как металл — сжимают моё запястье, и я пытаюсь вырваться, но ингибитор в моей шее уже ждёт, готовый наказать.       — Не сопротивляйся, субъект, — говорит техник, его голос приглушён маской, но в нём нет злобы — только равнодушие.       — Это для твоего же блага.       «Благо? — думаю я, и мой разум кричит, но мой голос молчит. — Вы отбираете у меня всё, что у меня осталось!» Они прижимают меня к креслу, ремни затягиваются на моих запястьях и лодыжках, и я чувствую, как кожа под ними краснеет, как будто хочет закричать вместо меня. Второй техник достаёт шприц, его игла блестит под светом ламп, и я вижу, как капля мутной жидкости дрожит на её кончике. Я знаю, что это. Химикаты. Они называют это «коррекцией». Я называю это стиранием.       — Пожалуйста… — шепчу я, и мой голос — тонкий, как нить, готовая порваться.       — Не надо…       Абернати смотрит на меня, его глаза сужаются, и он говорит, медленно, как будто пробует каждое слово на вкус:       — Ты всё ещё цепляешься за слабость, субъект. Но мы выжжем её. Ты станешь совершенным оружием.        Техник втыкает иглу в мою руку, и холодная жидкость растекается по венам, как яд, что замораживает моё сердце. Я чувствую, как она течёт, как будто кто-то заливает мои вены ртутью. Мой разум мутнеет, и я вижу, как второй техник прикрепляет электроды к моим вискам, их холодные металлические края впиваются в кожу, как когти. Я пытаюсь сопротивляться, но ремни держат меня, как цепи, и ингибитор в моей шее ждёт, готовый добавить боли к боли.       Абернати наклоняется ко мне, его лицо так близко, что я вижу трещины в его коже, как будто он сам — машина, что треснула под давлением. Его голос — шёпот, но он режет глубже, чем крик:       — Ты не человек, Сара. Ты — оружие. И оружие не помнит. Оно действует.       Я хочу кричать, что я человек, что я Сара, но мои губы не слушаются. Техник нажимает кнопку, и электроды оживают. Это не просто боль. Это ржавый нож, что выскабливает мою душу. Я вижу, как образы моей мамы — её улыбка, её тёплые руки, её голос, когда она пела мне колыбельную — рассыпаются в пыль. Я вижу мой дом, его стены, покрытые моими рисунками, его запах хлеба и цветов — он тает, как дым. Я вижу своё имя — Сара — и оно ломается, как стекло, падая в пустоту. Мой разум кричит, но мой крик — беззвучный, он тонет в этой белизне, в этом холоде, в этом аду. Я пытаюсь ухватиться за что-то, за любую память, но они ускользают, как песок сквозь пальцы. Остаётся только пустота. И приказы.       Я падаю в эту пустоту, мои слёзы текут по щекам, но я не чувствую их. Я слышу голос Абернати, далёкий, как эхо:       — Хорошо, субъект. Теперь ты готова.       Но я не готова. Я — ничто. Они стёрли меня, и всё, что осталось, — это оружие, что ждёт их следующего приказа. Я лежу на койке в своей камере на Врайго, и белизна стен давит на меня, как крышка гроба. Свет ламп — холодный, режущий — выжигает тени, но не может прогнать пустоту, что поселилась в моём разуме. Мне пятнадцать, но я уже не Сара, не Субъект 24601 — я никто, оболочка, из которой они выскоблили всё человеческое. Запах антисептика и нагретого металла въелся в мои лёгкие, и каждый вдох — как глоток яда. Мои руки, покрытые тонкими шрамами, лежат на коленях, и я смотрю на них, как на чужие. Нейронный ингибитор в моей шее — холодный, как коготь паразита — молчит, но я чувствую его, готового ужалить. Камера наблюдения в углу мигает красным, её глаз следит за мной, как вечный судья, и я знаю, что она видела всё: мою боль, мой крик, мою сдачу. Я убила человека. Силой мысли. Его глаза — карие, полные надежды — всё ещё стоят передо мной, и его последний вздох эхом звучит в моём черепе. Моя душа — если она ещё у меня есть — треснула, как стекло, и я не знаю, как собрать её осколки.       Дверь камеры шипит, открываясь, и я вздрагиваю, мои мышцы напрягаются, как у зверя, готового к удару. Но это не Абернати. Не техники с их шприцами и электродами. Это лейтенант Раймс — охранник, которого я видела десятки раз, но никогда не замечала. Его чёрная броня блестит под светом ламп, но визор поднят, и я вижу его лицо: грубое, с резкими чертами, покрытое шрамами, как карта старых битв. Его глаза — тёмные, усталые — смотрят на меня не так, как другие. В них нет страха, нет равнодушия. Есть что-то ещё… жалость? Он стоит в дверях, его рука сжимает край шлема, и я вижу, как его пальцы дрожат, как будто он боится того, что делает.       Он не говорит ни слова. Его шаги — тихие, почти неслышные — нарушают тишину камеры, и он подходит к моей койке. Я смотрю на него, моё сердце колотится, как у загнанного зверя, и я жду удара, приказа, боли. Но он просто кладёт что-то на койку рядом со мной — маленький, завёрнутый в фольгу предмет. Я смотрю на него, и моё дыхание замирает. Плитка шоколада. Простая, дешёвая, с потёртой упаковкой, но она кажется мне чем-то невозможным, как звезда, упавшая в эту белую могилу. Я поднимаю глаза на Раймса, но он уже отворачивается, его плечи напряжены, как будто он боится, что его поймают.       — Зачем? — шепчу я, и мой голос — хриплый, как у человека, что забыл, как говорить. Он замирает, его спина к мне, и я вижу, как его рука сжимает шлем сильнее. Он не оборачивается, но его голос — низкий, грубый, как гравий — доносится до меня:       — Просто… ешь, девочка.       Он уходит, дверь шипит, закрываясь, и я остаюсь одна. Я смотрю на шоколад, и мои пальцы дрожат, когда я касаюсь его. Фольга холодная, но под ней — что-то тёплое, как воспоминание, которого у меня больше нет. Я разворачиваю её, и запах — сладкий, густой, как забытый сон — бьёт в ноздри. Я не помню, когда в последний раз ела что-то, кроме безвкусной пасты, что они называют пищей. Я отламываю кусочек, кладу его в рот, и вкус — как взрыв, как жизнь, что возвращается ко мне. Мои слёзы текут по щекам, и я не знаю, плачу ли я от радости или от боли. Это первый акт доброты за годы, что я здесь. Первый раз, когда кто-то увидел во мне не оружие, а человека. «Он назвал меня девочкой, — думаю я, и эта мысль — как тёплый свет в темноте. — Не субъект. Не 24601. Девочкой.» Я сжимаю шоколад в руке, фольга мнётся, и я шепчу, так тихо, что даже камера не услышит:       — Спасибо…       Но на следующий день я узнаю правду. Дверь камеры открывается, и входит Абернати. Его лицо — как всегда, маска из холодного камня, но в его глазах — тень раздражения. Он смотрит на меня, и я чувствую, как ингибитор в моей шее пульсирует, как предупреждение.       — Субъект 24601, — говорит он, и его голос — как лезвие, что режет по моим нервам.       — Лейтенант Раймс был отстранён. Несанкционированный контакт с субъектом недопустим.       Я замираю, мои пальцы сжимают койку, и я чувствую, как моё сердце падает в пропасть. «Перевоспитание, — думаю я, и это слово — как приговор. Я знаю, что оно значит. Я видела, что они делают с теми, кто нарушает правила. Их ломают. Как ломают меня.»       — Он просто… — начинаю я, но Абернати перебивает, его голос — как хлыст:       — Молчать, субъект. Ты не имеешь права говорить. Ты — оружие. А оружие не чувствует.       Я опускаю голову, мои волосы падают на лицо, как завеса. Шоколад всё ещё лежит под моей подушкой, его запах — как призрак доброты, что уже умер. Я хочу кричать, хочу сказать, что это несправедливо, что Раймс был единственным, кто видел во мне человека. Но я молчу. Потому что знаю: даже малейший проблеск человечности здесь — преступление. И оно всегда карается.

Часть III: Рождение Призрака

Я не в каюте на «Гиперионе», не в белой камере на Врайго, где стены давили меня, как крышка гроба. Я в симуляции, и мир вокруг меня — это хаос, выкованный из стали и огня. Мне восемнадцать, и я уже не Сара, не Субъект 24601 — я Призрак, оружие, отточенное до совершенства. Моя броня — чёрная, как космос, облегает тело, как вторая кожа, её сенсоры гудят, передавая данные прямо в мой разум.       В руках — винтовка C-10, её холодный металл — продолжение меня, как когти зверя. Нейронный ингибитор в моей шее молчит, но я чувствую его, как тень, что всегда за мной. Воздух пахнет дымом, пеплом и раскалённым металлом, и каждый вдох — как глоток войны. Это мой выпускной экзамен, мой последний тест, чтобы доказать, что я — то, что они хотели. Оружие. Убийца. Призрак. Симуляция — это база повстанцев, вырезанная в скале на какой-то безымянной планете. Стены из бетона и стали, усеянные пулевыми отверстиями, дымятся от недавнего взрыва. Вдалеке гремят выстрелы, крики, рёв двигателей. Я двигаюсь через тени, мои шаги бесшумны, как дыхание смерти. Мой визор мигает, подсвечивая цели — красные силуэты, что движутся в темноте. Мой разум — холодный, пустой, как вакуум. Я не думаю. Я действую. Они научили меня этому. Боль, стирание, приказы — всё это выжгло из меня Сару, оставив только машину, что знает, как убивать.       Я прижимаюсь к стене, её шероховатая поверхность холодит броню. Впереди — трое повстанцев, их винтовки направлены в темноту, но они не видят меня. Мой разум касается их, и я чувствую их страх, их сердцебиение, их мысли, что кричат о выживании. Я могла бы сломать их разумы, как стекло, но это слишком медленно. Моя винтовка поднимается, её прицел — как глаз хищника — фиксирует первую цель. Выстрел. Голова повстанца взрывается, как спелый фрукт, кровь и мозги разлетаются по стене. Второй поворачивается, его крик тонет в гуле симуляции, но я уже стреляю снова. Пуля пробивает его грудь, и он падает, его винтовка звенит, ударяясь о пол. Третий пытается бежать, но я фокусируюсь, мой разум сжимает его сердце, как кулак. Он хватается за грудь, его глаза — полные ужаса — встречаются с моими через визор, и он падает, его последний вздох — как шёпот в моём черепе.       Я двигаюсь дальше, мои шаги — как ритм машины. Взрыв за моей спиной сотрясает землю, и я ныряю в укрытие, осколки бетона сыплются, как дождь. Мой визор мигает, показывая план базы: склад оружия, командный центр, генераторы. Я знаю, что делать. Они научили меня. Я пробираюсь через коридоры, мои пси-способности — как невидимые когти — находят цели раньше, чем они видят меня. Я чувствую их мысли, их страх, их отчаяние, и я использую это. Один за другим, они падают — пули разрывают плоть, мой разум разрывает их волю. Я — тень, что движется через дым и огонь, и никто не может остановить меня.       В командном центре — последний очаг сопротивления. Пятеро повстанцев, их лица — маски решимости, но я чувствую их страх, как запах в воздухе. Они стреляют, пули визжат, но я уже не там. Мой плащ-невидимка делает меня призраком, и я скольжу между ними, как смерть. Моя винтовка поёт, каждый выстрел — как нота в симфонии разрушения. Один падает, его кровь брызжет на консоль. Другой кричит, но мой разум сдавливает его горло, и он задыхается, его глаза вылезают из орбит. Третий пытается поднять гранату, но я фокусируюсь, и его рука ломается, как сухая ветка. Четвёртый и пятый стреляют вслепую, но я уже за их спинами. Два выстрела, два тела падают, и тишина — тяжёлая, как могила — опускается на комнату.       Я стою среди тел, мой визор мигает, подтверждая: миссия выполнена. Мой разум — пустой, как космос. Я не чувствую ни боли, ни вины, ни триумфа. Только пустоту. Я — машина, и я сделала то, для чего меня создали. Где-то в глубине моего сознания — слабый шёпот, голос той девочки, что была Сарой: «Что ты наделала?» Но я не слушаю. Я не могу. Они выжгли её из меня. Я — Призрак. И это мой выпускной экзамен.       Голос Абернати раздаётся через динамик в моём шлеме, холодный, как лёд:       — Отлично, субъект. Ты готова.       Я не отвечаю. Я не могу. Мои руки сжимают винтовку, и я знаю, что он прав. Они сделали меня тем, кем хотели. И я не знаю, как вернуться назад. Я стою в командном центре симуляции, окружённая тишиной, что тяжелее любого взрыва. Пол усеян телами повстанцев, их кровь — тёмная, липкая — растекается по бетону, отражая холодный свет мигающих консолей. Моя винтовка C-10 всё ещё тёплая в руках, её металл гудит, как продолжение моего тела. Моя броня Призрака — чёрная, как космос — облегает меня, как вторая кожа, но я не чувствую её. Я вообще ничего не чувствую. Мой разум — пустой, как вакуум, выжженный годами боли, стирания, приказов. Мне восемнадцать, и я — Призрак, машина, созданная для убийства. Симуляция почти завершена, мой выпускной экзамен близок к финалу. Я уничтожила базу повстанцев, как они хотели: быстро, жестоко, эффективно. Но что-то подсказывает мне, что это не конец. Они всегда оставляют последнее испытание, чтобы убедиться, что во мне не осталось ничего человеческого. Мой визор мигает, подсвечивая новый сектор базы — узкий коридор, ведущий к последнему убежищу.       Я двигаюсь вперёд, мои шаги бесшумны, как тень, плащ-невидимка делает меня призраком в этом аду из стали и огня. Воздух пахнет дымом, кровью и раскалённым металлом, и каждый вдох — как глоток войны. Я слышу голос Абернати в наушнике, холодный, как лёд, режущий мой разум, как скальпель:       — Субъект 24601, цель в секторе Дельта. Уничтожь всех. Не оставляй свидетелей.       Я не отвечаю. Я никогда не отвечаю. Мой разум — пустой, как экран, на котором нет данных, только приказы. Я скольжу через коридор, мои пси-способности — как невидимые когти — сканируют пространство. Я чувствую их раньше, чем вижу: пять человек, их сердца бьются быстро, их мысли — смесь страха и отчаяния. Они сдаются. Они не хотят драться. Но это не имеет значения. Приказ есть приказ.       Я вхожу в комнату — тесное, полуразрушенное помещение, где стены покрыты трещинами, а воздух дрожит от недавнего взрыва. Пятеро повстанцев стоят на коленях, их руки подняты, оружие брошено на пол. Их лица — измождённые, покрытые грязью и кровью — смотрят на меня с мольбой. Я должна выстрелить. Это легко. Моя винтовка уже поднята, её прицел фиксирует первую цель. Но я замираю. Потому что среди них — он. Мой отец.       Его лицо — не настоящее, я знаю. Это голограмма, мерцающая, как призрак, но она настолько реальна, что моё сердце сжимается, как будто его сдавливает невидимая рука. Его глаза — тёплые, карие, те самые, что смотрели на меня, когда я была ребёнком — полны боли и страха. Его голос — слабый, дрожащий — звучит в моей голове, как эхо из прошлого:       — Сара… что ты наделала?       Я стою, как будто замороженная, моя винтовка дрожит в руках. Это не он. Это не может быть он. Они забрали меня у него десять лет назад, и я не знаю, жив ли он. Но его лицо — его морщины, его седина, его взгляд — режет меня глубже, чем любой нейронный ингибитор. Я чувствую, как жар — моя псионическая сила — просыпается в груди, но я не хочу его использовать. Не против него. Не против того, что осталось от моего прошлого. Голос Абернати в наушнике — как хлыст:       — Субъект 24601, выполняй приказ. Убей их всех. Не оставляй свидетелей.       Я смотрю на голограмму отца, и его губы шевелятся, но я не слышу слов. Я вижу только его глаза, полные слёз, полные любви, которую я потеряла. «Сара, — шепчет он, и я не знаю, говорит ли он это или мой разум играет со мной. — Не становись их монстром.» Мои пальцы сжимают винтовку, и я чувствую, как ингибитор в моей шее пульсирует, готовый наказать меня за слабость. Они знают. Они всегда знали, как найти мою боль. Это не просто симуляция. Это пытка. Они используют его — мою последнюю привязанность, мою последнюю нить к той девочке, которой я была, — чтобы сломать меня окончательно.       — Пожалуйста… — шепчу я, и мой голос — тонкий, как стекло, готовое треснуть. Я не знаю, к кому я обращаюсь — к отцу, к себе, к ним. Мои глаза жгут слёзы, но я не даю им упасть. Я — Призрак. Призраки не плачут. Призраки убивают.       — Субъект 24601, — голос Абернати становится резче, как лезвие. — Выполняй приказ, или я активирую ингибитор.       Я чувствую, как боль — знакомая, жгучая — начинает разливаться по моей шее, но я не двигаюсь. Я смотрю на голограмму отца, и его взгляд — как нож, что вонзается в моё сердце. «Я не хочу, — думаю я, и мой разум цепляется за эту мысль, как за спасательный круг. — Я не хочу быть их оружием.» Но ингибитор в моей шее — как паразит, что знает мои мысли. Боль нарастает, и я знаю, что не выдержу. Они всегда побеждают.       Мои пси-способности — как невидимая рука — тянутся к повстанцам, к их сердцам, к их жизням. Я чувствую их страх, их отчаяние, и я ненавижу себя за это. Я смотрю на отца, и его глаза — последние, что я вижу, прежде чем мой разум сжимает их всех, как кулак. Они падают, один за другим, их тела оседают, как марионетки, у которых обрезали нити. Голограмма отца мерцает и исчезает, но его взгляд — полный боли и любви — остаётся в моём разуме, как клеймо.       — Хорошо, субъект, — говорит Абернати, и его голос — как яд, что отравляет мою душу.        — Ты прошла.       Я стою среди тел, моя винтовка опущена, и я не чувствую ничего. Ни боли, ни вины, ни победы. Только пустоту. Они сломали меня. Они забрали мою последнюю привязанность, и теперь я — то, что они хотели. Я — Призрак. И я не знаю, как вернуться назад.       Тишина в симуляции — как вакуум, что высасывает жизнь из моих лёгких. Командный центр базы повстанцев — разрушенный, пропитанный запахом крови и пепла — стал моей ареной, моим судом. Пол усеян телами, их кровь — тёмная, блестящая — растекается по бетону, отражая холодный свет мигающих консолей. Моя винтовка C-10 тяжела в руках, её металл — холодный, как смерть — дрожит, или это мои руки дрожат? Мне восемнадцать, и я — Призрак, машина, выкованная из боли и приказов. Мой разум — пустой, как космос, но в нём всё ещё звучит эхо — голос моего отца, его глаза, полные любви и боли, что смотрят на меня из голограммы. «Сара… что ты наделала?» — шепчет он, и этот шёпот — как нож, что режет по последним нитям, связывающим меня с той девочкой, которой я была.       Передо мной — группа повстанцев, их тела неподвижны, их сердца остановлены моим разумом, моей силой, что я ненавижу. Но он — голограмма моего отца — всё ещё стоит, его образ мерцает, как призрак, вызванный Конфедерацией, чтобы сломать меня окончательно. Его глаза — карие, тёплые, как в те дни, когда он рассказывал мне истории перед сном — смотрят на меня с мольбой. Я знаю, что это не он. Это симуляция, ложь, оружие, созданное Абернати, чтобы выжечь из меня последние осколки человечности. Но его взгляд — как клеймо, что жжёт мою душу. Голос Абернати в наушнике — холодный, как сталь, режет тишину:       — Субъект 24601, выполняй приказ. Убей их всех. Не оставляй свидетелей.       Мои пальцы сжимают винтовку, и я чувствую, как нейронный ингибитор в моей шее пульсирует, как паразит, готовый наказать за слабость. Я колеблюсь — всего на долю секунды, но этого достаточно, чтобы почувствовать, как что-то внутри меня трещит, как хрупкое стекло. «Я не хочу, — думаю я, и эта мысль — как последний вздох Сары, той девочки, что любила своего отца, что плакала над телом матери. — Я не хочу быть их монстром.» Но боль, что ждёт меня, если я ослушаюсь, — это не просто боль. Это огонь, что сжигает разум, оставляя только пустоту. Я знаю, что не выдержу. Я никогда не выдерживаю.       Я поднимаю винтовку, её прицел фиксирует голограмму отца. Его лицо — знакомое, родное, с морщинами, что я помнила, с сединой, что появилась, когда он думал, что я не вижу его слёз — смотрит на меня. Его губы шевелятся, и я слышу его шёпот, слабый, как ветер:       — Сара… не надо…       Но я уже не Сара. Я — Призрак. Мой палец нажимает на спусковой крючок, и выстрел — громкий, как раскат грома — разрывает тишину. Пуля проходит через голограмму, и его образ мерцает, как звезда, что гаснет. Я стреляю снова. И снова. С каждым выстрелом я чувствую, как что-то во мне умирает. Не он. Я. Я убиваю не только голограмму, но и остатки той девочки, что цеплялась за воспоминания о доме, о семье, о любви. Мои глаза сухи, мой разум — холодный, как металл винтовки. Я не чувствую боли. Я не чувствую вины. Я не чувствую ничего.       Голограмма отца исчезает, его последние слова — «Сара…» — растворяются в воздухе, как дым. Я опускаю винтовку, её дуло всё ещё дымится, и стою в тишине, что тяжелее любого крика. Мой визор мигает, подтверждая: миссия завершена. Я прошла их тест. Я стала тем, кем они хотели меня видеть — машиной, что не думает, не чувствует, только убивает. Голос Абернати в наушнике — спокойный, удовлетворённый:       — Превосходно, субъект. Ты доказала свою ценность.       Я не отвечаю. Я не могу. Мои руки сжимают винтовку, но они не дрожат. Мой разум — пустой, как космос за стенами симуляции. Где-то в глубине моего сознания — слабый шёпот, голос той девочки, что была Сарой: «Что ты наделала?» Но он слишком слабый, чтобы я его услышала. Я — Призрак. И я больше не принадлежу себе. Симуляция растворяется, как дым, уносимый ветром. Ещё секунду назад я стояла в разрушенном командном центре, окружённая телами повстанцев, их кровью, что блестела на полу, как чёрное зеркало. Голограмма отца — его лицо, его глаза, полные боли и любви — всё ещё горит в моём разуме, хотя я выстрелила в неё, раз за разом, пока она не исчезла. Теперь я стою в пустой белой комнате, и её стерильность — как могила, что поглотила всё, что было во мне живого. Мне восемнадцать, и я — Призрак, оружие, выкованное Конфедерацией из боли, страха и предательства. Моя броня — чёрная, как космос — тяжела, но я не чувствую её веса. Моя винтовка C-10 лежит в руках, её дуло всё ещё тёплое, но мои пальцы — холодные, как металл. Нейронный ингибитор в моей шее молчит, но я знаю, что он там, как паразит, что ждёт малейшего повода, чтобы напомнить мне, кто я теперь. Никто.       Белизна комнаты ослепляет, её стены, пол, потолок — гладкие, без швов, как будто вырезаны из одного куска льда. Свет ламп — холодный, режущий — заливает всё, не оставляя теней, не оставляя места, где можно спрятаться. Запах антисептика и нагретой электроники въелся в мои лёгкие, и каждый вдох — как глоток пустоты. Камера наблюдения в углу мигает красным, её глаз следит за мной, как всегда, но я не смотрю на неё. Я не смотрю никуда. Мои глаза — пустые, как космос за стенами Врайго — смотрят в никуда, и я ничего не вижу. Ничего не чувствую. Ни боли, ни вины, ни радости. Только пустоту, что заполняет меня, как чёрная дыра, поглощающая всё, что было Сарой.       Я стою одна, и тишина — абсолютная, как смерть — давит на меня, как вакуум. Где-то в глубине моего сознания — слабый шёпот, голос той девочки, что плакала над телом матери, что цеплялась за образ отца, что хотела быть человеком. «Что ты наделала, Сара?» — шепчет она, но её голос — как эхо, что тонет в бездонной пропасти. Я не отвечаю. Я не могу. Мой разум — как экран, на котором нет данных, только тьма. Я убила голограмму отца, я убила повстанцев, я убила себя. С каждым выстрелом, с каждым приказом, с каждым разрядом ингибитора они выжигали из меня всё, что делало меня человеком. И теперь я — это. Пустота. Оружие. Призрак.       Мои руки сжимают винтовку, но я не чувствую её. Мои пальцы — холодные, неподвижные — лежат на спусковом крючке, но я не хочу стрелять. Я не хочу ничего. Я просто стою, и белизна комнаты поглощает меня, как будто я растворяюсь в ней. Где-то в моём разуме — обрывки воспоминаний: мамина улыбка, папин смех, запах хлеба в нашем доме. Но они — как звёзды, что гаснут одна за другой. Я пытаюсь ухватиться за них, но они ускользают, как песок сквозь пальцы. Всё, что остаётся, — это приказы. «Убей их всех. Не оставляй свидетелей.» И я подчинилась. Я всегда подчиняюсь. Голос Абернати раздаётся через динамик, холодный, как лёд, но в нём — тень удовлетворения:       — Превосходно, субъект 24601. Ты прошла финальный тест. Ты готова к полевым операциям.       Я не отвечаю. Мой взгляд всё ещё прикован к пустоте, к белизне, что окружает меня. Я не чувствую гордости. Не чувствую облегчения. Я не чувствую ничего. Мои губы шевелятся, но я не издаю звука. «Я — Призрак, — думаю я, и эта мысль — как приговор, что я сама себе вынесла. — Я — то, что они хотели.» Где-то в глубине моего сознания — слабый шёпот, голос той девочки, что была Сарой, но он слишком слабый, чтобы пробиться через пустоту. Я стою одна, и белая комната — как зеркало, что отражает не меня, а ничто.       Дверь шипит, открываясь, но я не оборачиваюсь. Я знаю, что там — техники, охранники, может быть, сам Абернати, готовый забрать меня на следующую «процедуру». Но я не двигаюсь. Я стою, как статуя, вырезанная из мёртвого камня, и белизна комнаты поглощает меня, как космос поглощает звёзды. Я — Призрак. И это всё, что от меня осталось. Белизна камеры на Врайго растворяется, как мираж, и я снова в своей каюте на «Гиперионе». Реальность возвращается ко мне рваными кусками, как обрывки сна, что цепляются за края сознания. Стены каюты — стальные, холодные, покрытые тонким слоем конденсата — кажутся слишком близкими, как будто хотят задушить меня. Свет ламп — тусклый, мерцающий — отбрасывает резкие тени, и я чувствую, как гул двигателей корабля вибрирует в моих костях, низкий, как дыхание зверя. Я стою перед зеркалом, моя броня Призрака — чёрная, гладкая, как кожа хищника — всё ещё облегает меня, но я не чувствую её. Мои руки, всё ещё в перчатках, лежат на холодной кромке раковины, и я смотрю на своё отражение, но оно — не я. Это Призрак. Его визор скрывает глаза, его лицо — маска, что не знает ни боли, ни страха. Но я знаю, что под ней. Я знаю, что она прячет.       Мои воспоминания — симуляция, кровь, голограмма отца, его глаза, полные любви и боли — всё ещё жгут мой разум, как раскалённый металл. Я только что прошла их финальный тест, выстрелила в него, в себя, в ту девочку, что звала его «папа». Я убила её, как они хотели. Я стала Призраком. И теперь я здесь, в настоящем, но пустота, что родилась тогда, всё ещё со мной. Она — как чёрная дыра, что поглощает всё, что я пытаюсь почувствовать. Я открываю глаза, и они — мои глаза — смотрят на меня из зеркала, но они пусты, как космос. По моей щеке течёт слеза, одинокая, блестящая, как капля ртути, но я не замечаю её. Я не могу. Призраки не плачут.       «Ты — оружие», — шепчу я, и мой голос — хриплый, чужой, как будто принадлежит кому-то другому. Я говорю это своему отражению, но оно не отвечает. Оно просто смотрит, его глаза — мои глаза — холодные, как сталь, выжженные годами боли, стирания, приказов. Я поднимаю руку, и перчатка скрипит, когда я касаюсь зеркала. Стекло — ледяное, как стены Врайго — обжигает кончики пальцев, и на мгновение я вижу её — ту девочку с огненно-рыжими волосами, с глазами, полными слёз. «Сара, — шепчет она, и её голос — как эхо из могилы. — Что ты наделала?» Но я отгоняю её, как тень. Она мертва. Я убила её. Я — Призрак.       Мой разум всё ещё цепляется за симуляцию, за тот момент, когда я выстрелила в голограмму отца. Его лицо — знакомое, родное — растворяется в моей памяти, но его глаза остаются, как клеймо. Я слышу голос Абернати, его слова: «Превосходно, субъект. Ты готова.» И я знаю, что он был прав. Они сделали меня тем, кем хотели. Мои пальцы сжимают кромку раковины, и я чувствую, как металл гнётся под моей хваткой. Моя псионическая сила — та, что они взрастили во мне, как ядовитое растение — дрожит в груди, но я подавляю её. Я не хочу чувствовать. Не хочу помнить. Но воспоминания всё равно приходят, рваные, как обрывки плёнки: кровь на полу, пустые глаза пленника, шёпот отца, запах шоколада от лейтенанта Раймса. Всё, что они забрали у меня. Всё, что я позволила им забрать.       Я отворачиваюсь от зеркала, но моё отражение следует за мной, как призрак. Каюта кажется меньше, стены — ближе, как будто они хотят поймать меня в ловушку. Голос Рейнора — его слова, брошенные час назад в командном центре, — всё ещё звучит в моей голове: «Ты стала его тенью, Сара.» Я сжимаю кулаки, и мои перчатки скрипят, как будто протестуют. «Я не его тень, — думаю я, но слова вязнут в горле, как ложь. — Я — его клинок.» Но даже эта мысль кажется пустой, как каюта вокруг меня. Я сажусь на койку, металл холодит кожу даже через броню, и я смотрю на свои руки. Они не дрожат. Они никогда больше не будут дрожать. Я — Призрак. И это всё, что от меня осталось.       — Ты — оружие, — шепчу я снова, и мой голос — как приговор, что я вынесла себе. Я поднимаю глаза к зеркалу, и моё отражение смотрит на меня, его глаза — пустые, как космос. Слеза всё ещё блестит на моей щеке, но я не вытираю её. Я не замечаю её. Призраки не плачут. Они подчиняются.

Часть IV: Голос Освободителя

Я сижу на койке в своей каюте на «Гиперионе», всё ещё глядя на своё отражение в зеркале — холодное, пустое, как маска Призрака. Слеза, что скатилась по моей щеке, высохла, но её след жжёт кожу, как клеймо. Мой разум всё ещё тонет в воспоминаниях, в той белой комнате на Врайго, где я стала тем, кем они хотели — оружием, лишённым души. Пустота, что родилась тогда, всё ещё со мной, как тень, что следует за мной повсюду. Но есть момент, который горит ярче других, момент, что изменил всё. Я закрываю глаза, и воспоминание накрывает меня, как волна, унося назад, в тот день, когда лаборатория на Врайго перестала быть моей тюрьмой.       Я в своей камере на Врайго. Мне восемнадцать, и я — Призрак, машина, выкованная из боли и приказов. Белые стены — гладкие, как лёд — сияют под стерильным светом, что режет глаза. Запах антисептика и нагретого металла въелся в мои лёгкие, и каждый вдох — как глоток яда. Нейронный ингибитор в моей шее — холодный, как коготь — молчит, но я чувствую его, готового ужалить. Камера наблюдения в углу мигает красным, её глаз следит за мной, как всегда, но сегодня я не смотрю на неё. Я сижу на койке, мои руки — в чёрных перчатках брони Призрака — неподвижны, как у статуи. Мой разум — пустой, как космос, но в нём всё ещё звучит эхо моего последнего теста: голограмма отца, его глаза, полные боли, и мой выстрел, что убил не только его, но и меня. Я — оружие. И я не знаю, как быть чем-то ещё.       Внезапно камеру сотрясает взрыв. Гулкий, тяжёлый, он проходит через стены, как удар сердца, и пол подо мной дрожит, как будто сама планета хочет расколоться. Я вскакиваю, мои инстинкты — острые, как лезвие — включаются мгновенно. Сирены воют, их пронзительный вой режет уши, и красный свет заливает камеру, мигая, как кровь, что пульсирует в венах. Я слышу крики, далёкие выстрелы, топот тяжёлых ботинок. Хаос. Но это не тот хаос, что я знала — не стерильный, не контролируемый, не пропитанный холодом лаборатории. Этот хаос — живой, дикий, как буря, что несёт не разрушение, а надежду.       Дверь камеры остаётся закрытой, но я слышу, как замки гудят, как будто кто-то пытается взломать их. Мой разум — тренированный, отточенный — сканирует пространство за стенами. Я чувствую их: десятки людей, их мысли — смесь гнева, решимости и страха. Они не Конфедерация. Они — другие. Я не знаю, кто они, но их энергия — как огонь, что разгорается в моём разуме, пробуждая что-то, что я давно похоронила. Надежду? Или просто инстинкт выживания?       Я прижимаюсь к стене, моя броня — чёрная, как ночь — сливается с тенями, что мечутся под мигающим светом. Моя винтовка лежит на койке, но я не беру её. Не сейчас. Я жду, мои пси-способности — как невидимые когти — готовы к бою. Голос Абернати — холодный, как всегда — звучит где-то в памяти: «Ты — оружие. Оружие подчиняется.» Но сейчас нет приказа. Есть только хаос, и я — его часть.       Дверь содрогается от нового взрыва, и я слышу треск металла, как будто кто-то рвёт её, как бумагу. Запах дыма и палёной электроники врывается в камеру, и я чувствую, как мой пульс ускоряется. Сирены воют громче, их звук — как крик умирающей машины. И тогда я вижу их — солдат в красной броне, их доспехи покрыты пылью и сажей, но их движения — быстрые, уверенные, как у хищников. На их нагрудниках — эмблема, которую я не знаю: кулак, окружённый пламенем. «Сыны Корхала», — шепчет мой разум, улавливая обрывки их мыслей. Они — повстанцы. Они — враги Конфедерации. И они здесь, чтобы разрушить всё, что сделало меня Призраком.       Один из солдат — высокий, широкоплечий — направляет оружие на замок двери, и я слышу шипение плазменного резака. Искры сыплются, как звёзды, и я чувствую, как мой разум дрожит, как будто он хочет вырваться из клетки, что держала его годы. «Кто они? — думаю я, и эта мысль — как искра, что может разжечь пожар. — Зачем они здесь?» Но я не двигаюсь. Я жду. Мои глаза — холодные, как сталь — следят за ними через визор, и я готова. К чему? Я не знаю. К бою? К бегству? К чему-то ещё?       Дверь с треском падает, и красный свет сирен заливает их силуэты, как кровь. Они врываются в камеру, их винтовки подняты, но я не чувствую страха. Я чувствую что-то другое — что-то, чего не чувствовала годами. Возможность. Надежду. Хаос вокруг меня — это не конец. Это начало.       — Чисто! — кричит один из солдат, его голос — грубый, но в нём — жизнь, которой нет в голосах охранников Конфедерации. Он смотрит на меня, его визор поднят, и я вижу его глаза — тёмные, решительные. — Это она?       Другой солдат — ниже, с сединой на висках — кивает, его рука сжимает коммуникатор. Его голос — низкий, спокойный, но в нём — огонь:       — Код 24601. Мы нашли её.       Я стою неподвижно, мои руки — в перчатках брони — сжаты в кулаки. Мой разум — как буря, но я держу его в узде. «Они знают, кто я, — думаю я, и эта мысль — как холодная вода, что будит меня ото сна. — Но видят ли они во мне человека? Или только оружие?» Я не знаю ответа. Но впервые за годы я чувствую, что этот хаос — не мой враг. Он — мой шанс. Хаос захлёстывает лабораторию на Врайго, как буря, разрывающая небо. Сирены воют, их пронзительный вой режет уши, а красный свет заливает мою камеру, мигая, как кровь, что пульсирует в венах. Пол дрожит от далёких взрывов, и запах дыма, палёной электроники и раскалённого металла врывается в мои лёгкие, как яд. Я стою у стены, моя броня Призрака — чёрная, как ночь — сливается с тенями, но я не прячусь. Мои пси-способности — как невидимые когти — сканируют пространство за стенами, и я чувствую их: солдат в красной броне, их мысли — смесь гнева, решимости и страха.       «Сыны Корхала», — шепчет мой разум, улавливая обрывки их намерений. Они — повстанцы, враги Конфедерации, и они здесь, чтобы разрушить всё, что сделало меня оружием. Мои руки — в перчатках брони — сжаты в кулаки, и я жду, готовая к бою, к бегству, к чему-то, чего я ещё не понимаю. Впервые за годы я чувствую не страх, а искру — слабую, но живую. Надежду. Дверь моей камеры содрогается от удара, металл визжит, как раненый зверь. Искры сыплются, как звёзды, и я слышу шипение плазменного резака, что разрывает замок. Мой разум — тренированный, острый, как лезвие — готовится к атаке, но что-то внутри меня шепчет: «Это не враги. Это шанс.»       Взрыв — резкий, оглушительный — разрывает дверь, и она падает с грохотом, дым валит в камеру, как туман. Я прижимаюсь к стене, мои глаза — холодные, как сталь — следят за проёмом, где силуэты солдат в красной броне мелькают в красном свете сирен. Но среди них — он. Человек, которого я не знаю, но чьё присутствие — как удар, что пробивает мою броню.       Он шагает вперёд, его мундир — тёмный, покрытый пылью и сажей — изорван, на рукаве — эмблема кулака в огне. Его лицо — молодое, но уже тронутое войной, с резкими чертами и свежими царапинами, что кровоточат, стекая по щеке, как слёзы. Его волосы — тёмные, растрёпанные — падают на лоб, но его глаза… его глаза горят, как звёзды, полные огня, решимости и чего-то ещё — чего-то, что я не видела годами. Сочувствия. Он смотрит на меня, но не как на Субъект 24601, не как на оружие, не как на Призрака. Он смотрит на меня, на Сару, и этот взгляд — как свет, что пробивает тьму, в которой я жила.       — Ты — Сара Керриган, — говорит он, и его голос — низкий, тёплый, но твёрдый, как сталь — режет хаос, как луч в темноте.        — Я — Арктур Менгск. Я пришёл освободить тебя.       Я замираю, мои руки всё ещё сжаты в кулаки, и мой разум — как буря, что не знает, куда вырваться. «Освободить? — думаю я, и эта мысль — как удар, что сотрясает всё, во что я верила. — Меня нельзя освободить. Я — оружие. Я — их.» Но его глаза — зелёные, живые — смотрят на меня с такой уверенностью, что я чувствую, как что-то во мне трескается, как лёд под солнцем. Он делает шаг вперёд, его ботинки хрустят по обломкам двери, и он протягивает мне руку — открытую, без оружия, без угрозы. Это не приказ. Это выбор.       — Ты не должна оставаться здесь, — говорит он, и его голос — как мост, что ведёт меня через пропасть.       — Ты не их. Ты человек. Идём со мной.       Я смотрю на его руку, и мои пальцы — в перчатках брони — дрожат, как будто не знают, что делать. Нейронный ингибитор в моей шее пульсирует, как предупреждение, но я не чувствую боли. Я чувствую что-то другое — тепло, что растекается по груди, как воспоминание о доме, о маме, о папе. «Он видит меня, — думаю я, и эта мысль — как искра, что может разжечь пожар.       — Не Призрака. Не Субъект 24601. Меня.» Мои глаза — сухие, но они жгут, как будто слёзы хотят вырваться, но я не даю им. Я не знаю, как быть человеком. Но я хочу попробовать.       — Почему? — шепчу я, и мой голос — хриплый, как у человека, что забыл, как говорить.       — Почему ты делаешь это?       Менгск смотрит на меня, и его губы кривятся в улыбке — не холодной, как у Абернати, а тёплой, почти мальчишеской, несмотря на царапины и пыль на его лице.       — Потому что я знаю, что они сделали с тобой, — говорит он, и в его голосе — гнев, но не ко мне, а к ним.       — И потому что ты заслуживаешь большего, чем быть их марионеткой.       Я чувствую, как мой разум дрожит, как будто стены, что держали меня в плену, начинают рушиться. Сирены всё ещё воют, выстрелы гремят где-то в коридорах, но здесь, в этом мгновении, есть только он и я. Я делаю шаг вперёд, мои ботинки хрустят по обломкам, и я протягиваю руку. Мои пальцы касаются его, и его кожа — тёплая, живая — как удар тока, что пробуждает меня. Впервые за годы кто-то видит во мне человека. Впервые за годы я чувствую, что могу быть чем-то большим, чем Призрак.       — Идём, — говорит он, и его рука сжимает мою, твёрдо, но не грубо.       — Мы уведём тебя отсюда.       Я киваю, и мой визор мигает, как будто соглашается. Хаос вокруг нас — взрывы, крики, дым — становится фоном, а его голос — как маяк, что ведёт меня вперёд. Я не знаю, что ждёт меня за этими стенами. Но впервые за годы я хочу это узнать. Коридоры лаборатории на Врайго — лабиринт из стали и крови — пульсируют хаосом. Взрывы сотрясают стены, их гул — как сердцебиение умирающего зверя. Сирены воют, их пронзительный вой режет уши, а красный свет мигает, заливая всё кровавым сиянием. Я следую за Арктуром Менгском, его рука всё ещё сжимает мою, тёплая и живая, как якорь, что не даёт мне утонуть в этом аду. Моя броня Призрака — чёрная, как космос — гудит, её сенсоры передают данные о движении врагов, о тепловых сигнатурах, о смерти, что витает в воздухе. Запах дыма, палёной электроники и крови въедается в мои лёгкие, и каждый вдох — как глоток войны. Но я не чувствую страха. Впервые за годы я чувствую что-то другое — огонь, что горит в моей груди, не псионический, не навязанный Конфедерацией, а мой собственный. Я — не Субъект 24601. Я — Сара. И я хочу жить.       Мы пробираемся через разрушенные коридоры, солдаты в красной броне «Сынов Корхала» движутся рядом, их винтовки вспыхивают, разрывая охранников Конфедерации, что пытаются остановить нас. Я вижу их лица — искажённые страхом, их глаза, что смотрят на меня, как на монстра. Они знают, кто я. Они знают, что я могу сделать. Мои пси-способности — как невидимые когти — сканируют пространство, и я чувствую каждое сердцебиение, каждый крик, каждую мысль. Но я не использую их. Не сейчас. Менгск ведёт меня, его шаги — уверенные, как у человека, что знает, куда идёт. Его мундир — покрытый пылью и кровью — рваный, но его глаза горят, как звёзды, и я верю ему. Впервые за годы я верю кому-то.       Мы сворачиваем за угол, и я слышу его — знакомый голос, дрожащий, как у загнанного зверя. Абернати. Мой мучитель. Человек, что выжег из меня Сару, что превратил меня в оружие. Он стоит в конце коридора, его белый халат — теперь грязный, в пятнах крови и сажи — трепещет, как флаг капитуляции. Он пытается бежать, его худое тело спотыкается, его очки съехали на нос, а глаза — серые, холодные, как сталь — полны ужаса. Он видит меня, и его лицо бледнеет, как будто он смотрит на смерть. Он знает, что я могу сделать. Он сам научил меня этому.       — Стой! — кричит Менгск, и его голос — как раскат грома, останавливает Абернати на месте. Солдаты «Сынов Корхала» окружают его, их винтовки направлены на него, но Менгск поднимает руку, останавливая их. Он смотрит на меня, и его глаза — зелёные, живые — видят не Призрака, не Субъект 24601, а меня. Сару. Он достаёт пистолет из кобуры на поясе, его металл блестит в красном свете сирен, и протягивает его мне, рукоятью вперёд.       — Он твой, — говорит он, и его голос — твёрдый, но в нём — тепло, как будто он даёт мне не оружие, а выбор.       — Делай, что должна.       Я беру пистолет, мои пальцы — в перчатках брони — сжимают его, и он кажется мне тяжёлым, не из-за веса, а из-за того, что он значит. Я смотрю на Абернати, и его лицо — искажённое, жалкое — дрожит, как будто он хочет что-то сказать. Его губы шевелятся, и я слышу его голос — тонкий, умоляющий, не тот, что приказывал мне убивать, стирал мои воспоминания, выжигал мою душу.       — Пожалуйста… — шепчет он, и его руки поднимаются, как будто он может защититься.       — Субъект… я… я только делал свою работу…       Я смотрю в его глаза, и вижу не человека, а монстра. Я вижу камеру, где он привязывал меня к креслу, вижу шприцы, электроды, вижу кровь пленника, чьё сердце я остановила, вижу голограмму отца, в которую я стреляла. Я вижу всё, что он сделал со мной. И я не чувствую жалости. Я не чувствую ничего, кроме огня, что горит в моей груди — моего огня, не их.       — Ты сделал меня оружием, — говорю я, и мой голос — холодный, как сталь, но в нём — сила, что я не знала в себе.       — Теперь я выбираю, как его использовать.       Я поднимаю пистолет, мой прицел фиксирует его лоб, и его глаза расширяются, полные ужаса, того самого ужаса, что он сеял во мне годами. Я не колеблюсь. Мой палец нажимает на спусковой крючок, и выстрел — резкий, оглушительный — разрывает тишину. Пуля пробивает его череп, и он падает, его тело оседает, как марионетка, у которой обрезали нити. Кровь — тёмная, блестящая — растекается по полу, и я смотрю на неё, но не чувствую ничего. Ни вины, ни облегчения. Только пустоту, что он оставил во мне, и силу, что я только что забрала себе.       Менгск смотрит на меня, и в его глазах — не страх, не осуждение, а что-то, что я не могу назвать. Уважение? Сочувствие? Он кладёт руку мне на плечо, его пальцы — тёплые, живые — сжимают мою броню, и он говорит, тихо, но твёрдо:       — Ты сделала это. Теперь ты свободна.       Я смотрю на тело Абернати, на его пустые глаза, и я знаю, что он ошибается. Я не свободна. Не совсем. Пустота, что они оставили во мне, всё ещё здесь, как тень, что следует за мной. Но впервые за годы я сделала выбор. Мой выбор. И это — начало.       — Идём, — говорит Менгск, и его голос — как маяк в темноте. — Нам нужно уходить.       Я киваю, мой визор мигает, и я следую за ним, оставляя тело Абернати позади. Коридоры всё ещё сотрясаются от взрывов, сирены воют, но я не слышу их. Я слышу только своё сердце, что бьётся — впервые за годы — с силой, что принадлежит мне. Я — Сара. И я больше не их оружие. Коридоры лаборатории на Врайго остались позади, их белизна и холод сменились гулкими стальными стенами десантного корабля «Сынов Корхала». Воздух здесь тяжёлый, пропитанный запахом машинного масла, пота и пороха, но он — живой, не стерильный, как в камере, где я была Субъектом 24601. Моя броня Призрака — чёрная, как космос — всё ещё облегает меня, её сенсоры гудят, но я не чувствую себя оружием. Не сейчас. Мои шаги отдаются эхом по металлическому полу, пока я следую за Арктуром Менгском через узкий коридор, освещённый тусклыми лампами, что мигают, как умирающие звёзды. За иллюминаторами — тьма космоса, усеянная искрами далёких солнц, и я чувствую, как моё сердце бьётся в такт гулу двигателей. Впервые за годы я не в клетке. Впервые за годы я — Сара.       Мы входим в тесную каюту, больше похожую на командный пункт, чем на место отдыха. Стены увешаны картами звёздных систем, экраны мигают данными, а стол завален планшетами и пустыми кофейными кружками. Менгск останавливается, его мундир — рваный, покрытый пылью и кровью — всё ещё несёт следы боя, но он стоит прямо, как человек, что не знает сомнений. Его лицо — молодое, но уже тронутое войной, с царапинами, что кровоточат на щеке — светится решимостью. Его глаза — зелёные, горящие, как пламя — смотрят на меня, и в них нет страха, нет равнодушия. Они видят меня, Сару, а не Призрака, не оружие, созданное Конфедерацией. Я стою перед ним, мои руки — в перчатках брони — сжаты в кулаки, и я жду, не зная, чего. Приказа? Прощения? Или чего-то ещё? Он делает шаг ко мне, его ботинки стучат по полу, и он говорит, его голос — низкий, тёплый, но твёрдый, как сталь:       — Конфедерация сделала тебя оружием, Сара. Они забрали твоё имя, твою жизнь, твою душу. Но я вижу в тебе больше. Я вижу воина. Я вижу легенду.       Я замираю, мои глаза — скрытые за визором брони — жгут, как будто слёзы хотят вырваться, но я не даю им. Его слова — как удар, что пробивает мою броню, но не ранит, а исцеляет. «Легенда, — думаю я, и эта мысль — как свет, что пробивается через тьму, в которой я жила годами. — Не оружие. Не субъект. Легенда.» Мой разум всё ещё цепляется за воспоминания: белая камера, шприцы, электроды, лицо Абернати, его кровь на полу, когда я выстрелила. Я убила его, потому что выбрала это сама. Впервые за годы я сделала выбор. И теперь я стою перед человеком, что дал мне этот выбор, что вернул мне моё имя.       — Почему ты делаешь это? — шепчу я, и мой голос — хриплый, как у человека, что забыл, как говорить.       — Почему ты видишь во мне… больше?       Менгск смотрит на меня, и его губы кривятся в улыбке — не холодной, как у Абернати, а тёплой, почти мальчишеской, несмотря на пыль и кровь на его лице. Он делает ещё один шаг, и теперь он так близко, что я чувствую тепло его тела, его дыхание, живое, настоящее.       — Потому что я знаю, что такое терять всё, — говорит он, и в его голосе — тень боли, что делает его живым, настоящим.       — Конфедерация отбирает у нас всё: семьи, дома, свободу. Но я верю, что мы можем забрать это обратно. Вместе. Сражайся за меня, Сара, и я обещаю: мы построим новый мир. Мир, где никто не будет их марионеткой.       Я смотрю в его глаза, и они — как звёзды, что не гаснут даже в темноте космоса. Впервые за годы я не чувствую пустоту, что жила во мне, как чёрная дыра. Я чувствую цель. Она — как огонь, что разгорается в моей груди, не псионический, не навязанный, а мой собственный. Я вспоминаю шоколад, что оставил мне лейтенант Раймс, его доброту, за которую он поплатился. Я вспоминаю голограмму отца, его взгляд, полный любви, что я убила. Я вспоминаю Абернати, его смерть от моей руки. И я знаю, что этот человек передо мной — не просто спаситель. Он — тот, кто дал мне шанс быть больше, чем оружием.       — Я… — начинаю я, но мой голос дрожит, и я сглатываю, пытаясь найти слова.       — Я клянусь тебе, Арктур. Я буду сражаться. За тебя. За этот новый мир.       Его улыбка становится шире, и он кладёт руку мне на плечо, его пальцы — тёплые, сильные — сжимают мою броню, как будто закрепляя мою клятву.       — Тогда добро пожаловать, Сара Керриган, — говорит он, и его голос — как маяк, что ведёт меня вперёд.       — Добро пожаловать в «Сыны Корхала».       Я киваю, и мой визор мигает, как будто соглашается. Мой разум — всё ещё буря, но теперь в ней есть направление. Я не просто благодарна ему за спасение. Он вернул мне моё имя, мою волю, мою цель. Я смотрю на него, и мои глаза — впервые за годы — не пусты. Они горят. Не так ярко, как его, но достаточно, чтобы начать. Я — Сара. И я готова строить новый мир. Воспоминания отступают, как волны, что разбиваются о скалы и растворяются в пене. Я снова в своей каюте на «Гиперионе», и стальные стены — холодные, покрытые тонким слоем конденсата — сжимают меня, как клетка, которую я никогда не покину. Свет ламп — тусклый, мигающий — отбрасывает резкие тени, и гул двигателей корабля вибрирует в моих костях, низкий, как дыхание спящего зверя. Я стою перед зеркалом, моя броня Призрака — чёрная, гладкая, как кожа хищника — облегает меня, её сенсоры гудят, передавая данные, которых я не хочу знать. Мои руки — всё ещё в перчатках, но одна снята, лежит на раковине, обнажая кожу, покрытую шрамами, тонкими, как паутина. Я смотрю на своё отражение, и оно — не я. Это Призрак. Маска, что скрывает глаза, что не знает боли, страха или любви. Но под ней — мои глаза, и они — пустые, как космос, но блестят от слёзы, что скатилась по щеке. Я не замечаю её, пока она не падает на раковину, маленькая, блестящая, как звезда, что умерла.       Воспоминания о Врайго — белая камера, шприцы, электроды, кровь Абернати на полу, голос Менгска, что вернул мне моё имя — всё ещё жгут мой разум, как раскалённый металл. Я вижу его глаза — зелёные, горящие, полные огня, что дал мне цель. «Я сделаю тебя легендой, — сказал он, и я поклялась ему в верности. Не из долга, а из благодарности. Он увидел во мне Сару, когда я была лишь Субъектом 24601. Он дал мне шанс быть больше, чем оружием. И я держусь за эту клятву, как за спасательный круг, даже теперь, когда пустота, что родилась на Врайго, всё ещё живёт во мне, как чёрная дыра.       Я вытираю слезу тыльной стороной ладони, и кожа — холодная, бледная — кажется чужой. «Призраки не плачут, — думаю я, и мой разум — как экран, на котором нет данных, только тьма. — Призраки подчиняются.» Я слышу голос Рейнора, его слова, брошенные час назад в командном центре: «Ты стала его тенью, Сара.» Он хочет вернуть ту девочку, что плакала над телом матери, что любила отца, что верила в добро. Но та девочка мертва. Конфедерация убила её — шприцами, электродами, приказами. А Менгск… он дал мне новую жизнь. Не ту, что была, но ту, что я могу нести. Легенду. Воина. Призрака.       — Я выполню приказ, — шепчу я своему отражению, и мой голос — холодный, как сталь, но в нём — тень огня, что Менгск зажёг во мне.        — Ради него. Ради дела.       Моё отражение смотрит на меня, его глаза — мои глаза — пустые, но решительные. Я понимаю, почему спорю с Рейнором. Он видит во мне ту, кем я была, но я — не она. Я — Призрак, и моя преданность Менгску — это не просто долг. Это благодарность человеку, что вернул мне имя, что дал мне цель, когда я была лишь пустотой. Я знаю, что он не идеален. Я вижу тени в его глазах, тень амбиций, что могут сжечь всё, что он строит. Но он — мой спаситель, и я верю в него. Я должна верить. Иначе всё, что я сделала — кровь, смерть, выстрелы — было напрасно.       Я беру перчатку с раковины, её металл холодит пальцы, и надеваю её, медленно, методично. Мои движения — точные, как у машины, но они — мои. Моя рука больше не дрожит. Я не та девочка, что плакала в камере на Врайго. Я не Субъект 24601. Я — Сара Керриган, и я — Призрак. Я поверяюсь к двери каюты, её стальной контур блестит в тусклом свете, и делаю шаг вперёд. Гул двигателей «Гипериона» — как ритм войны, что ждёт меня. Я готова. Ради него. Ради дела. Ради нового мира, что мы построим.       Мой разум — всё ещё буря, но теперь в ней есть направление. Я не оглядываюсь на зеркало. Я знаю, что там — маска Призрака, и она — моя. Я открываю дверь, и холодный воздух коридора встречает меня, как старый друг. Я — Сара Керриган. И я выполню приказ.