Хроники Сектора Копрулу: Реквием по Мар-Саре

      От первого лица Джеймса Рейнора Каюта на «Гиперионе» — это мой маленький кусок тишины в этом проклятом космосе, где всё, кажется, хочет меня прикончить. Стены из серого металла, холодные, как вакуум, покрыты царапинами и вмятинами, будто кто-то пытался вырваться из этой клетки. Единственная лампа над головой мигает, отбрасывая дрожащие тени на стол, заваленный пустыми бутылками, старыми картами и моим револьвером, что лежит, как верный пёс, всегда готовый укусить. Воздух пахнет сталью и чем-то кислым — может, потом, может, остатками того пойла, что я называю виски. Гул двигателей «Гипериона» — низкий, как сердцебиение, — доносится сквозь стены, напоминая, что мы всё ещё летим, удирая от пепла Мар-Сары. Моя броня, потрёпанная, с пятнами крови, что я не успел оттереть, стоит в углу, как призрак того, кем я был. Я сижу на койке, мои пальцы, грубые, как наждачка, сжимают старую фотографию — потрёпанную, с загнутыми углами, но всё ещё живую, как кусок моего сердца.       На фото — я, молодой, с глупой улыбкой, той, что бывает, когда ты ещё веришь, что мир можно спасти. Рядом — Лидди, её глаза, тёплые, как закат на Мар-Саре, её рука, что обнимает меня, как будто я — её якорь. А слева — Тайкус Финдли, здоровенный, как танк, с его дурацкой ухмылкой, татуировками, что лезут из-под брони, и взглядом, который говорит: «Жизнь — это драка, и я в ней побеждаю». Я смотрю на нас троих, и боль в груди — как нож, что вонзается медленно, но глубоко. «Лидди, — думаю я, и её смех, её тепло, её обещания вспыхивают, как звёзды, что гаснут в чёрном небе. — Где ты теперь?» Тайкус, этот громила, мой брат по крови, не по рождению, — где он? Я знаю, где он, но не хочу думать об этом. Не сейчас.       Я кладу фотографию на стол, её края трутся о металл, и звук — как шёпот прошлого. Мои пальцы дрожат, и я достаю флягу — старую, помятую, как моя душа. Отвинчиваю крышку, и запах виски бьёт в нос, обжигая, как память. «Просто глоток, — думаю я, и мои губы касаются холодного металла. — Просто, чтобы заглушить это всё.» Первый глоток — как огонь, что скользит по горлу, и мир вокруг начинает плыть. Гул двигателей «Гипериона» становится тише, а вместо него я слышу другой звук — грохот артиллерии, далёкий, но знакомый, как старый враг. Я закрываю глаза, и каюта исчезает. Запах стали сменяется запахом грязи, крови и пороха. Я уже не на «Гиперионе». Я на Тураксис-II, в окопах, где началась эта чёртова дорога, что привела меня сюда.       — Джимми, — голос Тайкуса, грубый, как гравий, звучит в моей голове, как будто он сидит рядом.       — Ты всё ещё веришь в эту хрень про долг и честь?       Я открываю глаза, но его нет. Только фотография, только Лидди, только я — уставший, сломанный, с револьвером, что ждёт своего часа. «Тайкус, — думаю я, и его ухмылка, его татуировки, его проклятья вспыхивают, как выстрелы. — Ты был прав. Это всё бизнес. Но я ещё не закончил.» Я беру фотографию снова, мои пальцы гладят её края, и чувствую, как прошлое тянет меня назад, в грязь, в кровь, в те дни, когда я ещё думал, что могу что-то изменить.       Каюта на «Гиперионе» — мой маленький остров в этом чёртовом космосе, где всё, кажется, хочет меня добить. Стены из серого металла, холодные и покрытые шрамами, молчат, но их царапины — как напоминание о боях, что я пережил. Лампа над головой мигает, отбрасывая тени на стол, где лежит мой револьвер, старые карты и фотография, что жжёт сердце сильнее, чем любой выстрел. На ней — я, молодой и глупый, с улыбкой, которая давно умерла, Лидди, чьи глаза были моим светом, и Тайкус, этот здоровенный ублюдок с ухмылкой, что могла разогнать тьму. Я сижу на койке, мои пальцы, грубые и чёрные от оружейного масла, сжимают эту фотографию, её потрёпанные края — как раны, что не заживают. Гул двигателей «Гипериона» — низкий, как дыхание зверя — наполняет тишину, но он не заглушает боль в груди, что тянет, как якорь, в прошлое. «Лидди, Тайкус, — думаю я, и их лица, их голоса, их смех вспыхивают, как звёзды в чёрном небе Мар-Сары. — Почему всё пошло к чёрту?»       Я кладу фотографию на стол, её шорох — как шёпот призраков, и тянусь к фляге. Старая, помятая, как моя душа, она лежит в кармане брони, что стоит в углу, вся в пятнах крови, которые я не успел оттереть. Я отвинчиваю крышку, и запах виски — резкий, как порох, обжигающий, как память — бьёт в нос. «Просто глоток, Джим, — шепчу я себе, и мой голос хриплый, как гравий. — Просто, чтобы заглушить этот шум в голове.» Я подношу флягу к губам, холодный металл касается кожи, и делаю глоток. Виски обжигает горло, как раскалённый нож, и жар растекается по груди, как пожар, что сжигает всё, кроме воспоминаний. Мир вокруг начинает плыть, стены каюты растворяются, гул двигателей «Гипериона» становится тише, и на его место приходит другой звук — тяжёлый, раскатистый грохот артиллерии, как будто кто-то бьёт по небу молотом.       Я закрываю глаза, и каюта исчезает. Запах стали и пота сменяется вонью мокрой грязи, крови и пороха. Мои сапоги — не на чистом полу «Гипериона», а по колено в грязи, липкой, как грех. Я слышу крики, далёкие, но такие знакомые, и треск винтовок C-14, что режет воздух, как хлыст. Я уже не на корабле. Я на Тураксис-II, в окопах, где война была не просто словом, а богом, что требовал крови. «Тайкус, — думаю я, и его голос, грубый, как ржавое железо, звучит где-то рядом. — Ты был прав, ублюдок. Это всё бизнес.» Я открываю глаза, но вижу не каюту, а грязь, дым и тени, что движутся в этом аду. Фляга всё ещё в моей руке, но её вкус — не виски, а пепел. Я делаю ещё один глоток, и прошлое затягивает меня, как чёрная дыра. Тураксис-II — это ад, где небо плюётся кислотным дождём, а земля — вязкая, как кровь, что пропитала её насквозь. Я сижу в окопе, мои сапоги утопают в грязи, что липнет, как грех, а вода, стекающая по стенам из рыхлой земли и ржавых листов металла, хлюпает под ногами, холодная, как смерть. Воздух тяжёлый, пропитан вонью пороха, палёной плоти и чего-то гниющего, что я не хочу называть. Рядом, в нескольких шагах, лежит тело — парень из соседнего взвода, его броня расколота, как яичная скорлупа, а лицо… чёрт, лица уже нет. Крысы, жирные, с блестящими глазами, шныряют по его останкам, их когти царапают металл, а писк режет уши, как нож. Я стискиваю зубы, мои пальцы, чёрные от оружейного масла, сжимают винтовку C-14, что лежит на коленях. Я чищу её, механически, как молитву, потому что это единственное, что держит меня в этом аду. Треск далёкой артиллерии бьёт по нервам, каждый взрыв — как удар в грудь, а воздух дрожит от свиста снарядов. Мне 22, я капрал, и я всё ещё верю, что мы сражаемся за что-то большее, чем просто выживание. «Глупый, — думаю я, глядя на винтовку, её холодный ствол, что блестит под тусклым светом химической лампы. — Ты правда думаешь, что это дело чести?»       Я протираю магниты C-14, их металл тёплый от недавнего боя, но мои руки дрожат — не от холода, а от страха, что живёт в костях, как паразит. Вокруг — окоп, узкий, как могила, стены которого осыпаются при каждом взрыве. В грязи валяются окурки, пустые батареи для винтовок и обрывки бинтов, пропитанные кровью. Где-то слева хрипит раненый, его голос — как треснувшее стекло, и я стараюсь не слушать, потому что знаю: если начну думать о нём, о его боли, о его смерти, то потеряю себя. «Лидди, — думаю я, и её образ — её тёплые глаза, её улыбка под звёздами Мар-Сары — вспыхивает, как маяк. — Я вернусь к тебе. Клянусь.» Но клятва кажется пустой, когда крыса пробегает по моему сапогу, её когти царапают броню, а вонь разлагающегося тела бьёт в нос, как кулак.       Я поднимаю взгляд, и дым от артиллерии стелется над окопом, как саван, скрывая небо, что и без того серое, как пепел. Где-то вдалеке трещат винтовки, их резкий звук — как хлыст, что бьёт по нервам, а крики… чёрт, крики не смолкают никогда. Я сжимаю C-14, её вес — как якорь, что держит меня здесь, в этом кошмаре. «Ты — моя жизнь, — думаю я, глядя на винтовку, её ствол, что пахнет озоном и смертью. — И моя смерть.» Я протираю затвор, мои пальцы скользят по металлу, и каждый шорох, каждый звук в этом окопе — как напоминание, что я всё ещё жив, но, может, ненадолго.       — Эй, капрал! — голос, низкий и грубый, как ржавое железо, разрывает тишину. Я вздрагиваю, мои пальцы замирают на винтовке, и оборачиваюсь. Это Хэнк, наш связист, его броня покрыта грязью, а лицо под шлемом — бледное, как у мертвеца.       — Ты там молишься на свою железку или как? Слышал, кел-морийцы готовят контратаку. Лучше проверь батарею, а то будешь отбиваться прикладом.       Я фыркаю, но смех выходит сухим, как песок.       — Хэнк, — говорю я, мой голос хриплый, пропитанный усталостью.       — Если эта штука снова заклинит, я засуну её в глотку первому ублюдку, который ко мне полезет.       Он ухмыляется, но его глаза — пустые, как у тех, кто видел слишком много. Он хлопает меня по плечу, его рука тяжёлая, как будто он хочет убедиться, что я настоящий, а не призрак.       — Держись, Джимми, — говорит он, и его голос дрожит, как будто он сам не верит своим словам.       — Мы «Небесные Дьяволы». Мы не ломаемся.       Я киваю, но в груди — холод, как будто кто-то вылил туда ведро воды с Тураксиса. «Небесные Дьяволы, — думаю я, и образ Тайкуса, его громового смеха, его татуировок, вспыхивает, как выстрел. — Где ты, здоровяк? Мне нужно, чтобы ты был здесь.» Я возвращаюсь к винтовке, мои пальцы снова двигаются, чистят, проверяют, но страх не уходит. Он живёт в грязи, в вони, в крысах, что жрут тела моих товарищей. Тураксис-II — это не просто война. Это место, где умирают надежды, и я, 22-летний капрал, всё ещё цепляюсь за свою, как за эту проклятую винтовку. Тураксис-II — это могила, где земля пропитана кровью и кислотным дождём, а воздух — густой коктейль из пороха, палёной плоти и вони разлагающихся тел. Я сижу в окопе, мои сапоги тонут в грязи, липкой, как смертный грех, а холодная вода, стекающая по рыхлым стенам, хлюпает под ногами, пробирая до костей. Моя винтовка C-14 лежит на коленях, её ствол блестит под тусклым светом химической лампы, но мои пальцы, чёрные от масла, дрожат, пока я чищу магниты. Каждый взрыв артиллерии, что бьёт где-то вдалеке, отзывается в груди, как молот, а треск винтовок и крики раненых — как хор, что поёт о смерти. Крысы, жирные, с глазами, как угли, шныряют по окопу, их когти царапают металл, а одно из этих тварей пробегает по телу парня из соседнего взвода, что лежит в нескольких шагах, его броня расколота, а лицо… чёрт, я не хочу смотреть. Запах гниения бьёт в нос, как кулак, и я стискиваю зубы, пытаясь сосредоточиться на винтовке. «Лидди, — думаю я, и её образ — её тёплые глаза, её смех под звёздами Мар-Сары — вспыхивает, как единственный свет в этом аду. — Я вернусь. Клянусь.» Но клятва кажется пустой, когда страх живёт в каждом шорохе, в каждом взрыве.       Внезапно окоп сотрясается, и в грязь рядом со мной с оглушительным шлепком плюхается огромная фигура. Грязь летит во все стороны, забрызгивая мою броню, и я инстинктивно хватаю винтовку, готовый стрелять. Но потом я слышу его — голос, громкий, грубый, как ржавое железо, что режет тишину, как нож.       — Ну что, ковбой, — гремит он, и я уже знаю, кто это, ещё до того, как поднимаю взгляд.       — Готов снова потанцевать с Кел-Морийскими ублюдками?       Тайкус Финдли. Этот здоровенный сукин сын возвышается надо мной, его тяжёлая броня морпеха покрыта грязью и вмятинами, а под забралом шлема блестит его дурацкая ухмылка. Его татуировки — черепа, змеи, и что-то, что я не хочу разбирать — лезут из-под воротника, а глаза, несмотря на весь этот ад, горят искрой жизни, как будто он родился для этой войны. Он плюёт в грязь, его слюна смешивается с водой, и я чувствую, как мой страх отступает, вытесненный его наглой уверенностью.       — Тайкус, — рычу я, но уголки моих губ невольно ползут вверх. — Ты, чёрт возьми, не можешь просто пройти, как нормальный человек? Обязательно устраивать болото?       Он хохочет, его смех — как раскат грома, что заглушает даже артиллерию. Он снимает шлем, его лицо — сплошь шрамы и щетина, а глаза — как у хищника, что смеётся над смертью. Он хлопает меня по плечу, его рука — как молот, и я чуть не падаю в грязь.       — Болото? — говорит он, его голос пропитан сарказмом, но в нём — тепло, как будто мы не в окопе, а в баре на Мар-Саре.        — Это, Джимми, называется стиль. Ты бы попробовал, а то сидишь тут, как монашка, полируешь свою железку.       Я фыркаю, качая головой, и возвращаюсь к винтовке, но его присутствие — как глоток воздуха в этом удушающем аду. «Тайкус, — думаю я, и его ухмылка, его проклятья, его жизнь вспыхивают, как маяк. — Ты — единственное, что держит меня в здравом уме.» Я протираю затвор C-14, но мои глаза следят за ним, пока он роется в своём рюкзаке, доставая флягу — такую же помятую, как моя, но, держу пари, с чем-то покрепче виски.       — Серьёзно, ковбой, — говорит он, отвинчивая крышку и делая глоток. Запах пойла — резкий, как топливо для дропшипа — бьёт в нос даже отсюда.        — Ты всё ещё веришь, что мы тут за честь и славу? Кел-Морийцы, Конфедерация — какая разница? Все хотят минералы, а мы — мясо, что за них умирает.       Я стискиваю винтовку, его слова — как нож, что царапает мою веру. Я хочу возразить, сказать, что мы сражаемся за дом, за людей, за Лидди, но его глаза — они знают слишком много, видели слишком много. Я молчу, и он ухмыляется, как будто знает, что попал в точку.       — Расслабься, Джимми, — говорит он, протягивая мне флягу. —        Выпей. Может, это поможет тебе забыть, что мы в жопе галактики.       Я беру флягу, её металл холодит пальцы, но я не пью. Я смотрю на него, на его татуировки, на его броню, что держит больше попаданий, чем моя душа, и чувствую, как его сила, его жизнь, его проклятая ухмылка держат меня здесь, в этом окопе. «Тайкус, — думаю я, и его голос, его смех, его братство — как якорь, что не даёт мне утонуть. — Ты прав, это всё бизнес. Но пока ты здесь, я не сдамся.» Я возвращаю ему флягу, и где-то вдалеке раздаётся очередной взрыв, а крысы пищат, жуя то, что осталось от наших товарищей. Но с Тайкусом рядом я почти верю, что мы выберемся из этого ада.

Часть II: Боевое Братство

Окоп на Тураксис-II — это могила, где грязь липнет к сапогам, как проклятье, а кислотный дождь шипит, падая на ржавые листы металла, что держат стены. Воздух тяжёлый, пропитан вонью пороха, крови и гниющих тел, что лежат в нескольких шагах, их броня расколота, как надежды. Крысы пищат, шныряя по останкам, их когти царапают металл, а каждый взрыв артиллерии, что сотрясает землю, бьёт по нервам, как молот. Я сижу, привалившись к влажной стене, моя винтовка C-14 — холодная, но тёплая от недавнего боя — лежит на коленях, её магниты всё ещё пахнут озоном. Тайкус Финдли, этот здоровенный сукин сын, сидит рядом, его громоздкая броня занимает пол-окопа, а ухмылка, что блестит под забралом, — как вызов всему этому аду. Он только что плюхнулся в грязь, забрызгав меня с ног до головы, и его громовой смех всё ещё эхом звучит в ушах. Я фыркаю, вытирая грязь с брони, но в груди — тепло, как будто его присутствие разгоняет тьму, что давит на меня. «Тайкус, — думаю я, и его татуировки, его проклятья, его жизнь — как маяк в этом кошмаре. — Без тебя я бы уже сломался.»       — Ну что, ковбой, — говорит он, его голос — как ржавое железо, грубый, но живой, — всё молишься на свою железку? Или уже готов признать, что эта война — просто дерьмо, которое мы разгребаем за жирных ублюдков на Тарсонисе?       Он тянется к своей фляге, отвинчивает крышку, и запах пойла — резкий, как топливо для дропшипа — бьёт в нос. Я качаю головой, но уголки моих губ ползут вверх, несмотря на усталость, что въелась в кости.       — Тайкус, — рычу я, мой голос хриплый, пропитанный грязью и порохом, — если бы я молился на эту винтовку, она бы уже заклинила от моих слёз. А ты, здоровяк, всё ещё думаешь, что твоё пойло лучше, чем мой револьвер?       Он хохочет, его смех — как раскат грома, что заглушает даже артиллерию. Он делает глоток, его кадык дёргается, и он протягивает мне флягу, его глаза блестят, как у хищника, что смеётся над смертью.       — Револьвер? — фыркает он, и его татуировки, черепа и змеи, что лезут из-под воротника, будто оживают в тусклом свете.       — Джимми, твой револьвер — это игрушка для мальчиков, которые хотят быть героями. А вот эта малышка, — он хлопает по своей C-14, что лежит рядом, её ствол покрыт вмятинами, — она делает настоящую работу. Разносит кел-морийцев в кровавую кашу. Хочешь потанцевать с ней?       Я ухмыляюсь, но в его словах — правда, что режет, как нож. Мы — «Небесные Дьяволы», банда отчаянных парней, что плюют на страх и смерть, но платят за это кровью. Наш отряд — это не просто солдаты, это братья, что дерутся, пьют и умирают вместе. Я вспоминаю их лица: Хэнк, наш связист, с его вечными шутками; Рик, что всегда таскает колоду карт; и Салли, что стреляет лучше всех нас, но никогда не хвастается. «Мы — семья, — думаю я, и тепло в груди борется с холодом, что живёт в этом окопе. — И я готов умереть за них. Особенно за этого здоровенного ублюдка.»       — Танцевать? — говорю я, и мой голос пропитан сарказмом, но в нём — тепло, как будто мы не в окопе, а в баре на Мар-Саре.       — Тайкус, ты танцуешь, как танк с отвалившейся гусеницей. Я видел, как ты вчера чуть не завалил землянку, когда пытался показать свой «стиль».       Он хохочет ещё громче, его броня лязгает, и он хлопает меня по плечу так, что я чуть не падаю в грязь. Его рука — как молот, но в этом ударе — его душа, его братство, его обещание, что он прикроет мою спину, даже если весь мир рухнет.       — Ох, Джимми, — говорит он, его глаза блестят, как звёзды, что мы уже забыли, как выглядят.        — Ты просто завидуешь, что я — король этого бала. А ты, ковбой, всё ещё мечтаешь о своей Лидди и о том, как будешь героем в её глазах.       Я замираю, её имя — как удар в сердце. Лидди. Её тёплые глаза, её смех, её письма, что я храню в кармане брони, — это всё, что держит меня здесь, в этом аду. Я хочу огрызнуться, сказать что-то острое, но его взгляд — он знает, он понимает. Тайкус, этот громила, этот циничный ублюдок, — он мой брат, и он видит меня насквозь.       — Может, и так, — говорю я тихо, и мой голос дрожит, как будто я боюсь, что слова сломают что-то внутри.       — Но если я не вернусь к ней, Тайкус, ты мне лучше вырви сердце, потому что я не прощу себе, если подведу её.       Он смотрит на меня, его ухмылка исчезает, и в его глазах — что-то, чего я не ожидал. Не насмешка, не цинизм, а что-то тёплое, как будто он видит мою боль и принимает её, как свою. Он кивает, его рука сжимает флягу, и он говорит, его голос низкий, почти серьёзный.       — Не волнуйся, ковбой, — говорит он, и в его словах — обещание, что тяжелее любой брони.       — Я вытащу тебя из этого дерьма. Мы — «Небесные Дьяволы». Мы не ломаемся. И Лидди дождётся своего героя.       Я киваю, чувствуя, как его слова — как якорь, что держит меня в этом окопе, в этой войне. Где-то вдалеке рвётся снаряд, земля дрожит, и крысы пищат, жуя то, что осталось от наших товарищей. Но с Тайкусом рядом я почти верю, что мы выберемся. «Мы — братья, — думаю я, и его ухмылка, его жизнь, его сила — как огонь, что не даёт мне погаснуть. — И я готов умереть за тебя, здоровяк. Но лучше давай жить.»       Окоп на Тураксис-II — это яма, где земля пропитана кровью и кислотным дождём, а воздух — тяжёлый, как грех, с запахом пороха, гниющей плоти и ржавого металла. Стены из рыхлой земли и кривых листов железа осыпаются при каждом взрыве, а крысы, жирные, с глазами, как угли, шныряют по останкам солдат, их когти царапают броню, а писк режет уши, как нож. Моя винтовка C-14 лежит на коленях, её ствол ещё тёплый от боя, но мои пальцы, чёрные от масла, застыли, пока я смотрю на Тайкуса Финдли, этого здоровенного ублюдка, что сидит рядом, его броня занимает пол-окопа, а ухмылка — как маяк в этом аду. Его смех, грубый, как ржавое железо, всё ещё звенит в ушах, и его слова о Лидди, о моём «геройстве», режут сердце, но в них — тепло, как будто он знает, что держит меня здесь. Далёкий грохот артиллерии бьёт по нервам, каждый взрыв — как удар в грудь, а крики раненых — как хор, что поёт о смерти. Но с Тайкусом рядом я почти верю, что мы выберемся из этого кошмара.       Я опускаю взгляд, мои пальцы скользят к нагрудному карману брони, где лежит письмо — потрёпанное, с загнутыми углами, пропитанное запахом грязи и пороха, но всё ещё живое, как кусок моего сердца. Лидди. Я достаю его, осторожно, как будто это святыня, и разворачиваю бумагу, её края шуршат, как шёпот дома. Её почерк — аккуратный, мягкий, как её голос — бьёт в грудь сильнее, чем любой снаряд. Я читаю, и её слова — как глоток свежего воздуха в этом удушающем аду.

Джим, мой любимый,

Ночью звёзды над Мар-Сарой такие яркие, что я почти верю, что ты видишь их со мной. Я сижу на крыльце, и ветер приносит запах полыни, как тогда, когда мы лежали в поле и мечтали о будущем. Я знаю, что ты там, в этом ужасе, но ты обещал вернуться, и я верю тебе. Ты — мой дом, Джим. Возвращайся ко мне. Я жду.

Твоя Лидди.

      Я перечитываю эти строки, и её голос — тёплый, как закат, как её руки, что обнимали меня под теми звёздами — звучит в голове, заглушая треск винтовок и писк крыс. Мои глаза жжёт, но я моргаю, прогоняя слабость, потому что в этом окопе слёзы — роскошь, которую я не могу себе позволить. «Лидди, — думаю я, и её образ — её каштановые волосы, её улыбка, её тепло — вспыхивает, как звезда в чёрном небе. — Ты — моя причина жить. Я не подведу тебя.» Я сжимаю письмо, бумага мнётся под пальцами, и чувствую, как её слова — как якорь, что держит меня в этом аду, не давая утонуть в страхе и крови.       Тайкус замечает моё движение, его глаза — острые, как нож — скользят к письму, и его ухмылка становится мягче, почти человеческой. Он отпивает из своей фляги, запах пойла — резкий, как топливо — бьёт в нос, и кивает на бумагу.       — Опять читаешь свою библию, ковбой? — говорит он, его голос низкий, но в нём — не насмешка, а что-то тёплое, как будто он понимает.       — Лидди, да? Эта девчонка — единственное, что заставляет тебя держать спину прямо в этом дерьме.       Я фыркаю, но мой голос дрожит, когда я отвечаю.       — Тайкус, — говорю я, складывая письмо и убирая его обратно в карман, ближе к сердцу.       — Если бы не она, я бы уже плюнул на всё и засунул эту винтовку в глотку первому офицеру, который отдал бы мне очередной идиотский приказ.       Он хохочет, его смех — как раскат грома, что заглушает даже взрывы. Он хлопает меня по плечу, его рука — как молот, но в этом ударе — его душа, его братство, его обещание, что он не даст мне сломаться.       — Вот это мой Джимми, — говорит он, и его глаза блестят, как у хищника, что смеётся над смертью. — Держись за свою девчонку, ковбой. Она — твой билет из этого ада. А я? Я просто прикрою твою спину, пока ты мечтаешь о её звёздах.       Я смотрю на него, и в его ухмылке — вся наша дружба, вся наша боль, всё то, что делает нас «Небесными Дьяволами». Я киваю, мои пальцы касаются кармана, где лежит письмо, и чувствую её тепло, её любовь, что проходит через световые годы и этот проклятый окоп. «Лидди, — думаю я, и её слова, её вера в меня — как свет, что пробивается сквозь дым Тураксиса. — Я вернусь. Ради тебя. Ради нас.» Но где-то вдалеке рвётся снаряд, земля дрожит, и крысы пищат, жуя то, что осталось от наших товарищей. А я сжимаю винтовку, зная, что война не отпустит меня так легко. Землянка на Тураксис-II — это сырая нора, вырытая в грязи и укрепленная ржавыми листами металла, что скрипят под напором кислотного дождя. Воздух здесь густой, пропитанный запахом сырости, пота и дешёвого пойла, что жжёт горло, как ракетное топливо. Тусклая химическая лампа, подвешенная к потолку, мигает, отбрасывая дрожащие тени на стены, покрытые пятнами плесени и следами крови, которую никто не удосужился оттереть. Я сижу на ящике из-под патронов, мои сапоги всё ещё липкие от окопной грязи, а письмо от Лидди, спрятанное в нагрудном кармане брони, прижимается к сердцу, как тёплый пульс. Рядом — Тайкус Финдли, этот здоровенный сукин сын, чья броня занимает половину землянки, а ухмылка — как факел, разгоняющий мрак. Его татуировки — черепа, змеи, и что-то, что я не хочу разбирать — блестят в тусклом свете, а его фляга, помятая, как моя душа, стоит на ящике между нами. Вокруг — наши парни, «Небесные Дьяволы», банда отчаянных ублюдков, что смеются над смертью, но платят за это кровью. Хэнк, наш связист, с его вечной ухмылкой, тасует колоду карт, потрёпанных, как наши нервы. Рик, худой, как жердь, но с глазами, что видели слишком много, жуёт окурок сигары. Салли, наша снайпер, чья винтовка бьёт точнее, чем божья кара, сидит в углу, её пальцы постукивают по столу в ритме какого-то старого марша. Мы — семья, и в этом аду это всё, что у нас есть.       Я прислоняюсь к стене, её холод пробирает сквозь броню, но тепло письма Лидди, её слов о доме, о звёздах, всё ещё греет меня, как закат на Мар-Саре. «Ты — мой дом, Джим, — звучит её голос в голове, и я сжимаю кулаки, чтобы не дать этой войне украсть её свет. — Я вернусь, Лидди. Клянусь.» Тайкус замечает мой взгляд, его глаза — острые, как нож — блестят, и он пихает меня локтем, чуть не сбивая с ящика.       — Эй, ковбой, — гремит он, его голос — как ржавое железо, но в нём — жизнь, что тянет нас всех за собой.       — Ты опять мечтаешь о своей девчонке? Или просто боишься, что я снова обчищу тебя в покер?       Хэнк хохочет, его смех — как треск винтовки, и кидает карты на ящик, их края загнуты, а картинки выцвели от грязи и пота.       — Джимми, — говорит он, его голос пропитан сарказмом, — если ты проиграешь ещё раз, я заберу твою броню. Будешь бегать по окопам в одном белье.       Салли фыркает, её глаза — как сталь — скользят по нам, но уголки её губ дрожат, сдерживая улыбку.       — Хэнк, — говорит она, её голос спокойный, но острый, как её прицел.       — Если кто и останется без брони, так это ты. Я видела, как ты вчера путал винтовку с лопатой.       Все ржут, даже Рик, чьё лицо обычно как каменная плита, и я чувствую, как тяжесть в груди отступает, как будто этот смех — единственное, что держит нас в человечности. Тайкус поднимает флягу, делает глоток, и запах пойла — резкий, как порох — заполняет землянку. Он вытирает рот тыльной стороной руки, его татуировки шевелятся, как живые, и ухмыляется.       — Ладно, «Дьяволы», — говорит он, и его голос — как гром, что заглушает далёкий гул артиллерии. — Хотите историю? Вот вам одна. На Тарсонисе был один бар, где подавали такое пойло, что даже крысы дохли от одного запаха. И вот заходит туда кел-морийский офицер, весь такой в начищенной броне, и говорит бармену: «Дай мне что-нибудь, чтобы забыть эту войну». А бармен, старый ублюдок, наливает ему стакан и говорит: «Пей, но если твоя броня заржавеет, не жалуйся». Офицер выпивает, падает мордой в стол, а бармен смотрит на него и говорит: «Ну, теперь ты точно забыл войну, придурок!»       Землянка взрывается смехом. Хэнк чуть не роняет карты, Рик сплёвывает окурок, а Салли качает головой, но её глаза блестят, как будто она на миг забыла, что мы в аду. Я хохочу, мой голос хриплый, пропитанный грязью и усталостью, но этот смех — как глоток воздуха, как Лидди, как дом.       — Тайкус, — говорю я, хватая его флягу и делая глоток, — это худший анекдот, что я слышал. Если ты так же стреляешь, как рассказываешь, то мы все покойники.       Он ржёт, его рука хлопает меня по спине, и я чуть не падаю с ящика. Его глаза — как искры в темноте, и в них — всё, что делает нас «Небесными Дьяволами»: жизнь, ярость, братство.       — Джимми, — говорит он, выхватывая флягу обратно, — ты просто завидуешь моему шарму. А теперь сдавай карты, ковбой, или я расскажу ещё одну историю, и тогда Салли точно пристрелит нас обоих.       Салли поднимает бровь, её пальцы замирают на столе, и она говорит, её голос — как лезвие, но с теплом:       — Тайкус, если ты ещё раз откроешь рот, я пристрелю тебя первым. А Джимми я оставлю, он хоть иногда молчит.       Все снова ржут, и я чувствую, как этот момент — карты, пойло, смех — как мост через пропасть, что тянет нас в смерть. «Лидди, — думаю я, и её слова, её любовь, её звёзды сияют в моей груди, как надежда. — Ради таких моментов я живу. Ради них и ради тебя.» Но где-то снаружи рвётся снаряд, земля дрожит, и я знаю, что этот смех — лишь затишье перед бурей, что ждёт нас всех.       Землянка на Тураксис-II — это сырой склеп, где стены из рыхлой земли и ржавого металла дрожат от далёких взрывов, а воздух пропитан запахом пота, дешёвого пойла и сырости, что въедается в лёгкие, как зараза. Тусклая химическая лампа мигает над головой, отбрасывая тени на ящик из-под патронов, где лежат потрёпанные карты, заляпанные грязью и пеплом. Мы, «Небесные Дьяволы», сидим вокруг, наши брони покрыты вмятинами и кровью, но смех — грубый, живой, как только что рассказанный похабный анекдот Тайкуса — всё ещё витает в воздухе. Тайкус, этот здоровенный сукин сын, ухмыляется, его татуировки — черепа и змеи — блестят в тусклом свете, а его фляга, помятая, как моя душа, стоит на ящике, источая запах, что может свалить крысу. Хэнк, наш связист, тасует карты, его глаза блестят от шутки, а Рик, жующий окурок сигары, фыркает, как будто смех — это всё, что держит его в этом аду. Салли, наша снайпер, сидит в углу, её пальцы постукивают по столу, но её губы чуть изогнуты в улыбке, что редкость для неё. Я прислоняюсь к стене, её холод пробирает сквозь броню, а письмо от Лидди, спрятанное у сердца, греет, как звезда в этом мраке. «Мы — семья, — думаю я, и тепло их смеха, их братства, борется с вонью Тураксиса. — Ради этого я держусь. Ради них. Ради Лидди.»       Но смех обрывается, как выстрел, когда дверь землянки — ржавая плита металла — с лязгом отлетает в сторону. Все замолкают, карты замирают в руках Хэнка, а Тайкус опускает флягу, его ухмылка гаснет, как свеча под ветром. В землянку входит сержант Брэдли, его броня — старая, но начищенная до блеска, как будто он хочет напомнить нам, что Конфедерация ещё следит за нами. Его лицо — как вырезанное из камня, глаза — холодные, как вакуум, а шрамы на щеке, что тянутся от виска до подбородка, кажутся картой его собственной войны. Он стоит, заполняя дверной проём, и воздух в землянке становится тяжелее, как будто он принёс с собой тень смерти. Мои пальцы инстинктивно сжимают край ящика, а в груди — холод, как будто кто-то вылил туда окопную воду. «Чёрт, — думаю я, и образ Лидди, её тёплых глаз, её слов о доме, меркнет под его взглядом. — Что на этот раз?»— «Дьяволы», — говорит Брэдли, его голос — как скрежет металла, сухой и резкий, как выстрел C-14.       — Хватит ржать, как девки в баре. Приказ пришёл. На рассвете штурмуете бункер кел-морийцев. Выдвигаетесь в 0400. Готовьтесь.       Тишина падает, как снаряд, тяжёлая и удушающая. Хэнк замирает, его карты падают на ящик, одна из них — туз пик — скользит в грязь. Рик сплёвывает окурок, его лицо становится жёстким, как броня. Салли перестаёт постукивать пальцами, её глаза — как прицел, холодные и острые. Тайкус стискивает флягу так, что металл хрустит, и его взгляд, обычно полный жизни, темнеет, как небо перед бурей. Я чувствую, как моё сердце бьётся быстрее, а письмо Лидди в кармане — как раскалённый уголь. «Штурм, — думаю я, и образ бункера, его бетонных стен, пулемётных гнёзд, вспыхивает, как кошмар. — Это не просто приказ. Это могила.»       — Сержант, — говорю я, мой голос хриплый, но в нём — искра упрямства, что ещё не угасла.       — Какого чёрта? Мы три дня назад потеряли половину взвода. У нас батареи на исходе, а запчастей для C-14 не видели с прошлого месяца. Это что, самоубийство?       Брэдли смотрит на меня, его глаза — как два лезвия, и я чувствую, как холод пробирает до костей. Он делает шаг вперёд, его ботинки хлюпают в грязи, и говорит, его голос — как приговор.       — Капрал Рейнор, — цедит он, и каждое слово — как удар.       — Ты думаешь, мне нравится посылать вас в мясорубку? Это приказ сверху. Бункер — ключ к их линии. Взять его, или мы все покойники. Вопросы?       Я хочу крикнуть, сказать, что это безумие, что Конфедерация использует нас, как мясо, но его взгляд придавливает меня, как танк. Тайкус фыркает, его голос — как рык, и он встаёт, его броня лязгает, заполняя землянку.       — Сержант, — говорит он, и его ухмылка возвращается, но теперь она — как оскал зверя. — Вы хоть раз видели этот бункер? Там пулемёты, мины, и, держу пари, пара десятков кел-морийских ублюдков, которые только и ждут, чтобы превратить нас в решето. Может, сами сбегаете туда, покажете, как надо?       Брэдли поворачивается к нему, и на миг кажется, что он сейчас ударит. Но он только качает головой, его шрамы шевелятся, как трещины в камне.       — Финдли, — говорит он, и его голос — как лёд.       — Заткнись и готовь свою броню. Если хочешь жить, делай, что сказано. Всем — спать. Рассвет скоро.       Он разворачивается и уходит, дверь лязгает за ним, как крышка гроба. Тишина в землянке — как саван, что накрывает нас всех. Я смотрю на Тайкуса, его кулаки сжаты, а глаза — как угли, что тлеют перед пожаром. Хэнк молчит, его карты лежат в грязи, а Салли смотрит в потолок, её пальцы снова постукивают, но теперь — как метроном смерти. «Лидди, — думаю я, и её слова, её любовь, её звёзды — единственное, что держит меня от того, чтобы не заорать. — Я вернусь. Но, чёрт возьми, это будет не просто.» Я сжимаю винтовку, её металл холодит пальцы, и знаю, что этот приказ — не просто бой. Это проверка, сломаемся ли мы, «Небесные Дьяволы», или будем драться, как всегда — до последнего.       Землянка на Тураксис-II — это сырой гроб, где стены из рыхлой земли и ржавого металла дрожат от далёких взрывов, а воздух пропитан вонью пота, пороха и дешёвого пойла, что жжёт горло, как кислота. Тусклая химическая лампа мигает над головой, отбрасывая тени на ящик из-под патронов, где валяются потрёпанные карты, забрызганные грязью, и фляга Тайкуса, чей запах — как топливо для дропшипа — всё ещё витает в воздухе. Смех «Небесных Дьяволов» стих, как будто сержант Брэдли, уходя, унёс с собой всё тепло. Его приказ — штурмовать кел-морийский бункер на рассвете — повис в землянке, как ядовитый газ. Хэнк молча собирает карты, его пальцы дрожат, а лицо — бледное, как у мертвеца. Рик сплёвывает в угол, его окурок шипит в грязи. Салли сидит неподвижно, её глаза — как прицел винтовки, смотрят в пустоту, а пальцы застыли на столе. Я прислоняюсь к стене, её холод пробирает сквозь броню, а письмо Лидди, спрятанное у сердца, жжёт, как раскалённый уголь.       «Штурм, — думаю я, и образ бункера — бетонного монстра, ощетинившегося пулемётами, — вспыхивает, как кошмар. — Это не бой. Это могила.» Тайкус, этот здоровенный сукин сын, сидит напротив, его броня лязгает, когда он сжимает флягу, а его глаза — как угли, что тлеют перед пожаром.       Один за другим «Дьяволы» уходят — Хэнк бормочет что-то о проверке рации, Рик молча тащит свою винтовку в угол, Салли уходит последней, её шаги — как метроном, что отсчитывает время до рассвета. Мы с Тайкусом остаёмся одни, и тишина в землянке — как саван, что накрывает нас. Я смотрю на свою C-14, её ствол блестит под тусклым светом, но мои пальцы, чёрные от масла, застыли. Страх, как крыса, грызёт меня изнутри, но я прогоняю его, думая о Лидди, о её словах, о её звёздах. «Я вернусь, — шепчу я в уме, и её улыбка — как свет, что пробивается сквозь дым Тураксиса. — Ради тебя. Ради долга.»       Тайкус фыркает, его голос разрывает тишину, как выстрел.       — Джимми, — говорит он, его голос — как ржавое железо, грубый, но тяжёлый, как правда.       — Ты слышал этого ублюдка Брэдли? Штурмовать бункер? Это самоубийство, ковбой. Эти офицеры в штабе бросают нас в мясорубку, а сами пьют вино на Тарсонисе, подсчитывая минералы. Мы для них — мясо, и ничего больше.       Его слова — как нож, что царапает мою веру, и я чувствую, как гнев вскипает в груди, смешиваясь с холодом страха. Я поднимаю взгляд, мои глаза встречаются с его, и в них — не его обычная ухмылка, а что-то тёмное, как пепел после боя. Его татуировки — черепа, змеи — будто шевелятся в тусклом свете, и я вижу, как его кулаки сжимаются, металл фляги хрустит под пальцами.       — Тайкус, — говорю я, мой голос хриплый, но в нём — искра упрямства, что ещё не угасла.       — Может, и так. Но мы — морпехи. Мы присягали. Это наш долг — держать линию, защищать людей. Если мы не возьмём этот бункер, кел-морийцы прорвутся, и тогда что? Кто защитит тех, кто остался за нами?       Он смотрит на меня, его глаза сужаются, и на миг кажется, что он сейчас расхохочется, как тогда, когда рассказывал свой дурацкий анекдот. Но вместо этого он качает головой, его шрамы шевелятся, как трещины в камне.       — Долг? — цедит он, и его голос — как яд, что капает медленно, но смертельно.       — Честь? Джимми, ты всё ещё веришь в эту хрень? Конфедерация не даёт дважды чихнуть на нас. Они продают нас за минералы, за власть, за свои проклятые дворцы. А мы тут дохнем в грязи. Открой глаза, ковбой. Это не война за людей. Это бизнес.       Я стискиваю кулаки, мои костяшки белеют, и чувствую, как его слова — как кислота, что разъедает мою веру. Я хочу крикнуть, сказать, что он ошибается, что мы сражаемся за что-то большее, за Лидди, за дом, за тех, кто ждёт нас. Но его взгляд — он видел слишком много, знает слишком много. Я вспоминаю её письмо, её слова о звёздах, о будущем, и держусь за них, как за спасательный круг.       — Может, ты и прав, — говорю я тихо, и мой голос дрожит, как будто я боюсь, что слова сломают что-то внутри.       — Но если мы не будем драться, Тайкус, то кто? Если мы сдадимся, кел-морийцы не остановятся. И Лидди… — я замолкаю, её имя — как удар, и я чувствую, как горло сжимает.       — Я не могу её подвести. Не могу подвести их всех.       Тайкус смотрит на меня, и на миг его глаза смягчаются, как будто он видит мою боль, мою борьбу. Он отпивает из фляги, его кадык дёргается, и он говорит, его голос — тише, но всё ещё твёрдый, как сталь.       — Ты и твоя Лидди, — говорит он, и в его словах — не насмешка, а что-то тёплое, как будто он понимает.       — Ладно, ковбой. Дерись за неё, если это держит тебя в живых. Но знай, что я не верю в их проклятые приказы. Я дерусь за тебя, за «Дьяволов», за то, чтобы мы выбрались из этого дерьма. Я киваю, чувствуя, как его слова — как мост через пропасть между нами. Мы разные — я всё ещё цепляюсь за долг, за честь, а он видит мир таким, какой он есть, — но мы братья, и это сильнее любой войны. «Лидди, — думаю я, и её любовь, её звёзды — как свет, что не даёт мне утонуть. — Я буду драться. Ради тебя. Ради него.» Где-то снаружи рвётся снаряд, земля дрожит, и я сжимаю винтовку, зная, что рассвет принесёт бой, который может стать нашим последним.       Землянка на Тураксис-II — это сырая могила, где стены из рыхлой земли и ржавого металла дрожат от далёких взрывов, а воздух — густой, как смола, пропитан запахом пота, пороха и дешёвого пойла, что жжёт горло, как кислота. Тусклая химическая лампа над головой мигает, отбрасывая тени на ящик из-под патронов, где валяются потрёпанные карты, забрызганные грязью, и фляга Тайкуса, чей едкий запах всё ещё витает, как призрак. Тишина в землянке — тяжёлая, как саван, после слов сержанта Брэдли о штурме кел-морийского бункера на рассвете. Приказ всё ещё висит в воздухе, как ядовитый газ, а образ бетонного монстра, ощетинившегося пулемётами, жжёт мой разум, как раскалённый нож.       Я сижу, привалившись к холодной стене, её сырость пробирает сквозь броню, а письмо Лидди, спрятанное у сердца, — как единственный тёплый уголок в этом аду. Моя винтовка C-14 лежит на коленях, её ствол блестит под тусклым светом, но мои пальцы, чёрные от масла, застыли. Тайкус, этот здоровенный сукин сын, сидит напротив, его броня лязгает, когда он сжимает флягу, а его глаза — как угли, тлеющие перед пожаром. Наши слова — его цинизм и моя вера в долг — всё ещё эхом звучат в землянке, как отголоски спора, что будет преследовать нас всю жизнь. «Лидди, — думаю я, и её слова, её любовь, её звёзды сияют в моей груди, как надежда. — Я не могу тебя подвести. Не могу подвести их всех.»       Тайкус отпивает из фляги, его кадык дёргается, и запах пойла — резкий, как топливо для дропшипа — бьёт в нос. Он смотрит на меня, его глаза сужаются, и на миг кажется, что он сейчас скажет что-то острое, как обычно, чтобы разрядить тишину. Но вместо этого он встаёт, его броня скрипит, как старый танк, и он делает шаг ко мне, его тень падает на ящик, как туча перед бурей. Я поднимаю взгляд, и в его лице — не его обычная ухмылка, а что-то другое, что-то, что я редко вижу: забота, спрятанная за шрамами и цинизмом, как звезда за дымом Тураксиса.       — Ладно, ковбой, — говорит он, его голос — низкий, как гул двигателей, но в нём — тепло, как будто он снимает свою броню и показывает то, что прячет даже от себя.       — Хватит спорить о долге и прочей хрени. Просто вернись живым. Лидди ждёт.       Он хлопает меня по плечу, его рука — как молот, и я чуть не падаю с ящика, но в этом ударе — не просто сила, а обещание, что он будет рядом, что он не даст мне сгинуть в этом аду. Его слова — «Лидди ждёт» — бьют в сердце, как пуля, и я чувствую, как горло сжимает, а глаза жжёт, но я моргаю, прогоняя слабость. «Лидди, — думаю я, и её образ — её каштановые волосы, её улыбка, её звёзды — вспыхивает, как маяк, что не даёт мне утонуть. — Он прав. Ты ждёшь. И я вернусь.»       Я смотрю на него, на его татуировки — черепа, змеи, что шевелятся в тусклом свете, — на его шрамы, что рассказывают историю о боях, которые он пережил, и на его глаза, что горят, несмотря на весь этот кошмар. Я киваю, мой голос хриплый, пропитанный грязью и усталостью.       — Тайкус, — говорю я, и мои слова — как клятва, что я даю не только ему, но и себе.        — Я вернусь. Но ты, здоровяк, тоже не смей дохнуть. Кто ещё будет травить свои дурацкие анекдоты?       Он ухмыляется, и его ухмылка — как факел, что разгоняет мрак. Он поднимает флягу, как будто салютуя, и говорит, его голос — как ржавое железо, но с теплом, что я чувствую даже через броню.       — За это не переживай, Джимми, — говорит он, и его глаза блестят, как у хищника, что смеётся над смертью.       — Я слишком упрямый, чтобы сдохнуть. А теперь проверь свою железку, — он кивает на мою C-14, — потому что на рассвете эти кел-морийские ублюдки устроят нам танцы, и я не хочу, чтобы ты опозорился.       Я фыркаю, но уголки моих губ ползут вверх, и я беру винтовку, её металл холодит пальцы, но тепло его слов — как огонь, что не даёт мне замёрзнуть. «Мы — «Небесные Дьяволы», — думаю я, и его забота, его братство, его проклятая ухмылка — как якорь, что держит меня в этом окопе. — Мы не ломаемся.» Где-то снаружи рвётся снаряд, земля дрожит, и я слышу писк крыс, что жрут тела наших товарищей, но с Тайкусом рядом я почти верю, что мы выберемся. Я сжимаю винтовку, а в кармане — письмо Лидди, её слова, её любовь, и я знаю, что ради неё, ради него, ради нас всех я буду драться до конца.

Часть III: Танец со Смертью

Рассвет на Тураксис-II — это не свет, а серый саван, что стелется над нейтральной полосой, пропитанной кровью и кислотным дождём. Небо — мутное, как гной, дым от артиллерии висит, как занавес, а земля под ногами — вязкая грязь, усеянная осколками металла, костями и рваными кусками брони. Воздух разрывает свист пуль и рёв снарядов, каждый взрыв бьёт по телу, как молот, а запах пороха, крови и палёной плоти душит, как удавка. Мы, «Небесные Дьяволы», стоим у края окопа, наши брони — тяжёлые, покрытые грязью и вмятинами — скрипят, когда мы проверяем винтовки C-14. Моя винтовка холодит пальцы, её магниты пахнут озоном, но её вес — как якорь, что держит меня в этом аду. Тайкус рядом, его громоздкая фигура заслоняет полнеба, его татуировки блестят под тусклым светом, а глаза — как угли, горящие яростью. Его слова — «Просто вернись живым. Лидди ждёт» — всё ещё звучат в моей голове, как молитва, что борется с грохотом войны. Письмо Лидди, спрятанное у сердца, жжёт, как раскалённый уголь, и я сжимаю его в уме, её слова — мой маяк. «Я вернусь, — думаю я, но страх грызёт меня, как крыса, что пищит в окопе. — Ради тебя. Ради них.» Сержант Брэдли стоит впереди, его шрамы — как карта этой войны, а голос — как скрежет металла.       «Дьяволы, вперёд!» — орёт он, и его приказ — как удар хлыста. Мы вырываемся из окопа, и нейтральная полоса — это поле смерти, где земля взрывается фонтанами грязи и крови, а пули свистят, как рой ос, что жаждут плоти. Я бегу, мои сапоги тонут в грязи, каждый шаг — как борьба с самой смертью. Моя броня лязгает, пот заливает глаза, а сердце колотится, как барабан. Тайкус мчится рядом, его C-14 плюётся шипами U-238, их треск режет воздух, как нож. Хэнк, наш связист, бежит слева, его рация трещит, а лицо — бледное, как у призрака. Салли, наша снайпер, держится позади, её винтовка бьёт точно, и я слышу, как kel-морийский пулемётчик кричит, падая с башни. Рик, жующий свой вечный окурок, орёт что-то нечленораздельное, его винтовка плюётся огнём. Мы — «Небесные Дьяволы», и мы бежим прямо в пасть ада.       Взрыв разрывает землю впереди, и грязь, смешанная с кровью, летит в лицо, забрызгивая забрало. Я падаю на колено, инстинкт кричит: «Прячься!» — но укрытия нет. Пули свистят, одна царапает мою броню, оставляя жгучий след на плече, и я слышу, как кто-то кричит — хриплый, раздирающий звук, что тонет в рёве боя. Я оборачиваюсь, и мир замедляется, как в кошмаре. Это Рик. Он стоит в нескольких шагах, его броня дымится, а потом мина взрывается под его ногами. Взрыв — как кулак Бога, разрывает его на куски. Кровь, плоть, осколки брони разлетаются, как красный дождь, и его рука, всё ещё сжимающая окурок, падает в грязь рядом со мной. Я замираю, мои лёгкие горят, а сердце — как будто остановилось. «Рик, — думаю я, и его лицо, его смех, его проклятья вспыхивают, как звезда, что гаснет в чёрном небе. — Нет. Нет!»       — Джимми, двигайся! — орёт Тайкус, его голос пробивает грохот, как выстрел. Он хватает меня за плечо, его рука — как тиски, и тащит вперёд, в грязь, в дым. — Не стой, ковбой, или ты следующий! Я бегу, мои ноги дрожат, а образ Рика — его разорванного тела, его крови, что смешалась с грязью — жжёт, как кислота. Пули свистят, одна бьёт в землю у моих ног, и я падаю, катясь в воронку. Моя винтовка плюётся шипами, я стреляю вслепую, и где-то впереди kel-морийский солдат падает, его броня пробита, кровь хлещет, как фонтан. Я слышу крики, треск C-14, рёв Тайкуса, что орёт проклятья, и вижу, как Салли, пригнувшись, бьёт по пулемётному гнезду, её выстрелы — как молнии. Хэнк кричит в рацию, его голос тонет в помехах: «Где, чёрт возьми, артиллерия?!» Но ответа нет, только свист пуль и взрывы, что разрывают землю, как плоть.       Я прижимаюсь к краю воронки, грязь липнет к забралу, а сердце колотится, как будто хочет вырваться из груди. «Лидди, — думаю я, и её слова, её звёзды, её любовь — как единственный свет в этом аду. — Я не могу умереть. Не сейчас.» Но образ Рика, его разорванного тела, его крови, что пропитала грязь, не отпускает. Я сжимаю винтовку, её металл — как единственное, что реально, и слышу, как Тайкус орёт, его голос — как якорь, что тянет меня обратно.       — Джимми, держись за мной! — кричит он, его C-14 плюётся огнём, и я вижу, как kel-морийский солдат падает, его грудь — кровавое месиво.       — Мы — «Дьяволы»! Мы не ломаемся!       Я киваю, мои лёгкие горят, но его голос, его ярость — как огонь, что не даёт мне замёрзнуть. Я вылезаю из воронки, бегу, грязь хлюпает под сапогами, а пули свистят, как смерть, что дышит в затылок. «Ради Лидди, ради Тайкуса, ради «Дьяволов», — думаю я, и сжимаю винтовку, готовый драться, пока не сгорю в этом аду.       Нейтральная полоса на Тураксис-II — это ад, где земля разворочена взрывами, а воздух — густой, как кровь, пропитан вонью пороха, палёной плоти и кислотного дождя. Пули свистят, как рой ос, снаряды рвут землю, выбрасывая фонтаны грязи и крови, а крики умирающих тонут в треске винтовок C-14. Мы, «Небесные Дьяволы», бежим через этот кошмар, наши брони лязгают, покрытые грязью и вмятинами, а мои лёгкие горят, как будто я дышу огнём. Тайкус мчится рядом, его громоздкая фигура — как танк, его винтовка плюётся шипами U-238, разрывая кел-морийцев в кровавое месиво. Салли, наша снайпер, бьёт точно, её выстрелы — как молнии, что гасят пулемётные гнёзда. Хэнк орёт в рацию, но ответа нет, только помехи и рёв боя. Образ Рика — его разорванного тела, его крови, смешанной с грязью, — жжёт мой разум, как кислота, но я бегу, сжимая C-14, её металл — единственное, что кажется реальным. Письмо Лидди, спрятанное у сердца, — как раскалённый уголь, её слова о звёздах, о доме — единственный свет в этом аду. «Я вернусь, — думаю я, но страх грызёт меня, как крыса, а смерть дышит в затылок. — Ради тебя, Лидди. Ради «Дьяволов».»       Мы добираемся до вражеского окопа — узкой ямы, где стены из рыхлой земли и ржавого металла осыпаются под ударами снарядов. Я прыгаю вниз, грязь хлюпает под сапогами, и мир сужается до вони, криков и треска винтовок. Кел-морийцы — в потрёпанных бронях, их лица скрыты забралами, но глаза горят страхом и яростью — встречают нас огнём. Я стреляю, моя C-14 плюётся шипами, и один из них падает, его грудь — кровавый кратер. Тайкус орёт, его голос — как гром, и он бросается вперёд, его кулак, усиленный бронёй, проламывает забрало кел-морийца, и тот падает, хрипя, кровь хлещет из-под шлема. Салли всаживает пулю в другого, его голова откидывается назад, как у сломанной куклы. Но их слишком много, и бой становится рукопашным — грязным, тесным, как драка в могиле.       Я уклоняюсь от приклада, что летит мне в лицо, и падаю в грязь, моя винтовка застревает в узком окопе. Кел-морийский солдат — молодой, не старше меня, его броня покрыта грязью, а глаза под забралом — как у загнанного зверя — бросается на меня. Его вибро-нож блестит, как смерть, и я перехватываю его руку, мои пальцы, усиленные бронёй, хрустят от напряжения. Мы боремся, грязь хлюпает под нами, а его дыхание — хриплое, отчаянное — бьёт в лицо. Я выхватываю свой нож, его лезвие холодит ладонь, и с силой вгоняю его ему под рёбра, туда, где броня тоньше. Он ахает, его глаза — голубые, как небо, которого я не видел месяцами — расширяются, и в них — страх, чистый, человеческий страх. Кровь хлещет, тёплая, липкая, заливая мою руку, и он оседает, его тело тяжёлое, как грех. Я смотрю в его глаза, и они — не глаза врага, а глаза парня, который, как и я, хотел жить. «Чёрт, — думаю я, и моё сердце сжимается, как будто кто-то вдавил его в грудь. — Что я наделал?»       — Джимми, шевелись! — орёт Тайкус, его голос пробивает грохот боя, как выстрел. Он хватает меня за плечо, его рука — как тиски, и тащит вперёд, через окоп, где кровь смешивается с грязью.       — Не зацикливайся, ковбой! Они или мы!       Я киваю, но мои руки дрожат, нож всё ещё в руке, липкий от крови. Образ того парня — его глаз, его страха — жжёт, как кислота, и я чувствую, как что-то внутри меня трескается, как шрам, что не заживёт. «Лидди, — думаю я, и её слова, её любовь — как свет, что меркнет в этом аду. — Я не герой. Я убийца.» Я хватаю винтовку, её металл — единственное, что кажется реальным, и бегу за Тайкусом, через окоп, где «Дьяволы» дерутся, как звери. Салли стреляет, её выстрелы — как молнии, Хэнк орёт в рацию, но ответа нет, а Тайкус — как буря, разносит всё на своём пути. Я стреляю, шипы C-14 разрывают броню кел-морийцев, но каждый выстрел — как эхо того ножа, что я вонзил в человека. Вокруг — крики, кровь, грязь, и я знаю, что этот бой, этот окоп, этот шрам — теперь часть меня, как письмо Лидди, как Тайкус, как эта проклятая война.       Вражеский окоп на Тураксис-II — это узкая могила, где стены из рыхлой земли и ржавого металла осыпаются под ударами снарядов, а воздух — густой, как кровь, пропитан вонью пороха, палёной плоти и кислотного дождя. Кровь хлюпает под сапогами, смешиваясь с грязью, а крики умирающих и треск винтовок C-14 режут уши, как ножи. Мои руки всё ещё дрожат от того, как я вонзил нож в кел-морийского солдата, его голубые глаза — полные страха, как у загнанного зверя — жгут меня, как кислота. Я прижимаюсь к стене окопа, моя броня покрыта грязью и кровью, а винтовка C-14, тёплая от выстрелов, тяжёлая, как грех, лежит в руках. Тайкус, этот здоровенный сукин сын, рядом, его громоздкая фигура — как танк, его C-14 плюётся шипами U-238, разрывая кел-морийцев в кровавое месиво. Салли, наша снайпер, бьёт точно, её выстрелы — как молнии, гасящие пулемётчиков на башнях бункера, что маячит впереди, его бетонные стены — как зубы чудовища. Хэнк орёт в рацию, его голос тонет в помехах, требуя артиллерийской поддержки, но ответ — только треск и тишина. Мы почти у цели, бункер так близко, что я вижу трещины в его стенах, но каждый шаг — как танец со смертью, и образ Рика, разорванного миной, всё ещё горит в моём разуме, как шрам. Письмо Лидди, спрятанное у сердца, — как раскалённый уголь, её слова о звёздах, о доме — единственный свет в этом аду. «Я вернусь, Лидди, — думаю я, но страх и кровь того парня, которого я убил, цепляются за меня, как грязь. — Я должен.»       Мы продвигаемся, «Небесные Дьяволы», через окоп, где тела — наши и кел-морийские — лежат вперемешку, их кровь пропитывает землю, а крысы пищат, уже жуя то, что осталось. Тайкус орёт проклятья, его кулак, усиленный бронёй, проламывает забрало очередного врага, и тот падает, хрипя. Салли стреляет, её пуля пробивает броню пулемётчика, и он оседает, как сломанная кукла. Хэнк, прижавшись к стене, кричит в рацию: «Где, чёрт возьми, артиллерия?! Нам нужно прикрытие!» Но вдруг — тишина. Грохот наших орудий, что должен был разнести стены бункера, обрывается, как будто кто-то выключил свет. Пули всё ещё свистят, но без артиллерии мы — как мухи под мухобойкой. Я падаю за обломок стены, моё сердце колотится, а пот заливает глаза. «Что за хрень? — думаю я, и гнев вскипает, как лава. — Почему они молчат?»       Хэнк, его лицо — бледное, как у мертвеца, — возится с рацией, его пальцы дрожат, пока он крутит настройки. И вдруг — треск, и голос, холодный, как вакуум, прорывается сквозь помехи. Это не наш координатор. Это сержант Брэдли, но его слова — как нож в спину.       — …перемирие, — говорит он, его голос приглушён, но ясный, как выстрел.       — Мы берём десять процентов от ваших минералов, и вы отводите войска. Бункер ваш, но наши парни не должны знать. Это бизнес.       Я замираю, мои лёгкие горят, а кровь стынет в жилах. Тайкус, прижавшийся рядом, стискивает кулаки, его броня хрустит, а глаза — как угли, готовые вспыхнуть пожаром. Хэнк смотрит на нас, его лицо — маска ужаса, и он шепчет, его голос дрожит:       — Это… это что, они нас продали?       Салли, всё ещё держа винтовку наготове, сплёвывает в грязь, её глаза — как лезвия.       — Ублюдки, — цедит она, и её голос — как яд.       — Они торгуют нашими жизнями.       Я чувствую, как мир рушится. Моя вера в долг, в честь, в Конфедерацию — всё, во что я цеплялся, — трескается, как броня под шипами C-14. «Они нас предали, — думаю я, и образ Лидди, её слов, её звёзд меркнет, как будто дым Тураксиса поглотил их. — Мы умираем не за людей. За деньги.» Гнев, как кислота, разъедает меня изнутри, и я сжимаю винтовку так, что костяшки белеют. Образ того парня, которого я убил ножом, его голубых глаз, полных страха, вспыхивает снова, и я понимаю: он умер не за свою родину, а за ту же грязную сделку.       Тайкус смотрит на меня, его глаза — как буря, и он рычит, его голос — как рёв зверя:       — Джимми, я же говорил тебе, ковбой. Это бизнес. Эти жирные ублюдки в штабе продают нас, как скот. А мы тут дохнем в грязи!       Я хочу возразить, сказать, что мы всё ещё можем драться, что есть что-то большее, но слова застревают в горле, как пепел. Я киваю, мой голос хриплый, пропитанный кровью и грязью:       — Ты был прав, Тайкус. Чёрт, ты был прав.       Он хлопает меня по плечу, его рука — как молот, но в этом ударе — его душа, его братство. Пули свистят над головой, бункер всё ещё впереди, но теперь он кажется не просто целью, а символом лжи, что нас сюда привела. «Лидди, — думаю я, и её любовь — единственное, что не даёт мне сломаться. — Я вернусь. Но теперь я знаю, за что дерусь. Не за них. За тебя. За нас.» Я встаю, сжимая винтовку, и мы, «Небесные Дьяволы», готовимся к последнему рывку, зная, что нас предали, но всё ещё держась друг за друга.       Вражеский окоп на Тураксис-II — это узкая могила, где земля пропитана кровью и грязью, а воздух — густой, как яд, пропитан вонью пороха, палёной плоти и кислотного дождя. Стены из рыхлой земли и ржавого металла осыпаются под ударами снарядов, а крики умирающих и треск винтовок C-14 режут уши, как ржавые лезвия. Моя броня покрыта кровью и грязью, руки дрожат от воспоминания о парне, которого я заколол, его голубые глаза — полные страха — всё ещё жгут, как кислота. Письмо Лидди, спрятанное у сердца, — как раскалённый уголь, её слова о звёздах и доме — единственный свет в этом аду. Но свет меркнет, когда слова сержанта Брэдли, услышанные по рации, эхом звучат в голове: «Перемирие… десять процентов от ваших минералов… это бизнес.» Предательство Конфедерации — как нож в спину, и моя вера в долг, в честь, трескается, как броня под шипами U-238. Мы, «Небесные Дьяволы», прижались к стене окопа, бункер кел-морийцев — бетонный монстр, ощетинившийся пулемётами — маячит впереди, а пули свистят, как рой ос, жаждущих плоти. Салли, наша снайпер, бьёт точно, её выстрелы гасят пулемётчиков, но их слишком много. Хэнк, бледный, как мертвец, кричит в рацию, но ответа нет, только помехи. Тайкус, этот здоровенный сукин сын, рядом, его броня лязгает, а глаза — как угли, пылающие яростью. Его кулаки сжимают C-14 так, что металл скрипит, и я вижу, как его татуировки — черепа, змеи — шевелятся в тусклом свете, как будто оживают от его гнева. «Они нас продали, — думаю я, и гнев, как лава, вскипает в груди. — За минералы. За деньги.» Тайкус встаёт, его громоздкая фигура заслоняет полнеба, и его голос — как рёв зверя — разрывает грохот боя. Он хватает рацию Хэнка, его пальцы, усиленные бронёй, чуть не ломают её, и орёт, его слова — как выстрелы, полные яда:       — Брэдли, ты, гниющий кусок дерьма! — рычит он, его голос дрожит от ярости, что готова разнести окоп.        — Ты продал нас, как скот! Я вырву твоё сердце и засуну его в твою же глотку, ты, подлый ублюдок!       Хэнк пытается отобрать рацию, его глаза — как у загнанного зверя.       — Тайкус, заткнись! — шипит он, его голос хриплый от страха.       — Они услышат!       Но Тайкус не слушает. Его лицо — маска ярости, шрамы на щеках шевелятся, как трещины в скале, а глаза горят, как будто он готов сжечь весь этот бункер одним взглядом. Он бросает рацию в грязь, она хлюпает, как тело, и поворачивается к бункеру, его C-14 наготове. Я вижу, как его грудь вздымается, как будто он дышит огнём, и понимаю, что он сейчас сделает что-то безумное.       — Тайкус, стой! — кричу я, мой голос тонет в треске пуль, но он уже движется, его броня лязгает, как танк.       — Это самоубийство!       Он не оглядывается, только бросает через плечо, его голос — как гром:       — Джимми, держи спину, ковбой! Эти ублюдки заплатят за всё!       И он бросается вперёд, в одиночку, прямо на пулемётное гнездо, что плюётся огнём, его шипы U-238 разрывают воздух, как рой ос. Пули бьют по его броне, искры летят, как звёзды, металл визжит, принимая десятки попаданий. Его C-14 плюётся в ответ, и я вижу, как пулемётчик падает, его голова — кровавое месиво. Тайкус — как буря, как зверь, что не знает страха, его татуировки блестят под кровью и грязью, а его рёв — как гимн «Небесных Дьяволов». Но пули не останавливаются, одна пробивает его наплечник, другая царапает шлем, и кровь — его кровь — брызжет, как красный дождь. «Тайкус, — думаю я, и моё сердце сжимается, как будто его раздавили. — Ты не можешь сдохнуть. Не сейчас.»       — Салли, прикрой! — ору я, вылезая из укрытия, моя винтовка плюётся шипами, и я стреляю, целясь в пулемётное гнездо. Салли кивает, её выстрел бьёт точно, и ещё один кел-морийец падает. Хэнк, всё ещё вцепившись в рацию, кричит что-то нечленораздельное, но я не слушаю. Я бегу за Тайкусом, грязь хлюпает под сапогами, а пули свистят, как смерть, что дышит в затылок. Его броня — вся в пробоинах, дымится, но он не останавливается, его C-14 разносит ещё одно гнездо, и бетон крошится, как кости. «Он безумен, — думаю я, и его ярость, его храбрость — как огонь, что тянет меня за собой. — Но он мой брат.»       Я прыгаю в окоп рядом с ним, мои лёгкие горят, а письмо Лидди жжёт грудь. «Лидди, — думаю я, и её звёзды, её любовь — единственное, что не даёт мне сломаться. — Я не могу потерять его. Не после Рика.» Тайкус оборачивается, его забрало заляпано кровью, но его ухмылка — как факел в темноте.       — Неплохо, ковбой, — хрипит он, и его голос — как ржавое железо, но в нём — жизнь.       — Теперь держись, или Лидди мне голову оторвёт.       Я киваю, сжимая винтовку, и мы, «Небесные Дьяволы», идём дальше, несмотря на предательство, несмотря на кровь, несмотря на ад, что нас окружает. Вражеский окоп на Тураксис-II — это узкая яма, где земля пропитана кровью, грязью и кислотным дождём, а воздух — густой, как яд, пропитан вонью пороха, палёной плоти и ржавого металла. Пули свистят, как рой ос, снаряды рвут землю, выбрасывая фонтаны грязи и крови, а крики умирающих тонут в треске винтовок C-14. Моя броня — тяжёлая, покрытая вмятинами и кровью — лязгает при каждом движении, а руки всё ещё дрожат от того, как я заколол кел-морийца, его голубые глаза, полные страха, жгут меня, как шрам. Письмо Лидди, спрятанное у сердца, — как раскалённый уголь, её слова о звёздах, о доме — единственный свет в этом аду. Но свет меркнет под тяжестью предательства Конфедерации, слов сержанта Брэдли о «перемирии» за минералы, что мы услышали по рации. Моя вера в долг, в честь — разорвана, как броня Рика, чьё тело осталось на нейтральной полосе. Мы, «Небесные Дьяволы», у самого бункера — бетонного монстра, ощетинившегося пулемётами, — но без артиллерии мы — мишени. Тайкус, этот здоровенный сукин сын, только что бросился на пулемётное гнездо в одиночку, его броня дымится от десятков попаданий, кровь течёт из пробоин, а его рёв — как гимн ярости. Салли бьёт точно, гася пулемётчиков, Хэнк орёт в рацию, но ответа нет, только помехи. Я прижался к стене окопа, моя C-14 плюётся шипами, но каждый выстрел — как эхо того ножа, что я вонзил в человека. «Лидди, — думаю я, и её любовь — единственное, что не даёт мне сломаться. — Я должен жить. Ради тебя. Ради него.»       Тайкус — как буря, его C-14 разносит ещё одно гнездо, бетон крошится, как кости, но пули не останавливаются. Они бьют по его броне, искры летят, как звёзды, а кровь — его кровь — брызжет, как красный дождь. Он спотыкается, его громоздкая фигура оседает, и пулемётное гнездо, всё ещё живое, плюётся огнём, как дракон. Я вижу, как он падает на колено, его забрало заляпано кровью, а рука, сжимающая винтовку, дрожит. «Тайкус, — думаю я, и моё сердце сжимается, как будто его раздавили. — Нет. Ты не можешь сдохнуть.» Страх, гнев, братство — всё вскипает, как лава, и я понимаю: он обречён, если я не двинусь.       — Тайкус, держись! — ору я, мой голос хриплый, тонет в грохоте боя. Я вылезаю из укрытия, пули свистят, одна царапает моё плечо, жгучая боль вспыхивает, но я бегу, грязь хлюпает под сапогами. Моя C-14 плюётся шипами, я стреляю вслепую, прикрывая его, и слышу, как кел-морийский пулемётчик кричит, падая с башни. Салли, её глаза — как прицел, бьёт ещё одного, её выстрел — как молния. Хэнк орёт в рацию: «Где, чёрт возьми, поддержка?!» — но я не слушаю. Я прыгаю в окоп рядом с Тайкусом, его броня — вся в пробоинах, дымится, как подбитый дропшип, а кровь течёт по его руке, капая в грязь.       — Джимми, — хрипит он, его голос — как ржавое железо, но в нём — жизнь, что борется с болью.       — Какого чёрта ты тут делаешь? Я сказал держаться сзади!       — Заткнись, здоровяк, — рычу я, хватая его за наплечник. Его броня тяжёлая, как танк, но я тащу его, мои мышцы горят, а пули свистят, одна бьёт в стену окопа, осыпая нас грязью.       — Ты не сдохнешь на моих глазах!       Он пытается ухмыльнуться, но его лицо — маска боли, кровь течёт из-под забрала, а глаза — как угли, что тлеют, но не гаснут. Я стреляю, прикрывая нас, шипы C-14 разрывают кел-морийца, что лезет из-за угла, его броня лопается, как скорлупа. Салли кричит: «Рейнор, влево!» — и я поворачиваюсь, стреляя в ещё одного, его кровь брызжет, как фонтан. Но их слишком много, а бункер — всё ещё впереди, его пулемёты плюются огнём, и я понимаю: мы не возьмём его. Не сегодня. Не без артиллерии, что нас предала.       — Отступаем! — ору я, мой голос дрожит, но в нём — сталь. — Салли, Хэнк, назад! Прикрывайте! Я тащу Тайкуса, его вес тянет меня вниз, но я не отпускаю. Его кровь пачкает мою броню, а пули бьют всё ближе, одна царапает мой шлем, визг металла режет уши. Салли бежит рядом, её винтовка бьёт, как молот, Хэнк тащит рацию, его лицо — как у призрака. Мы отступаем, назад, через окоп, через грязь, через кровь, оставляя бункер врагу. Тайкус хрипит, его рука сжимает мою, и я чувствую, как его сила, его жизнь — как якорь, что держит нас обоих.       — Джимми, — шепчет он, его голос слабый, но в нём — его проклятая ухмылка.       — Ты… чертовски упрямый… ковбой.       — А ты — чертовски тяжёлый, — рычу я, но мои глаза жгут слёзы, которые я не могу пролить. «Лидди, — думаю я, и её звёзды, её любовь — как свет, что не даёт мне сломаться. — Я не потеряю его. Не после всего.» Мы добираемся до укрытия, падаем за обломок стены, и я прижимаю Тайкуса к земле, пока пули свистят над головой. Его кровь пропитывает грязь, но он дышит, и это — всё, что имеет значение. «Мы — братья, — думаю я, и предательство Конфедерации, кровь Рика, шрам от того парня, которого я убил, — всё это скрепляет нас, как клятва, что сильнее войны. — Мы — «Небесные Дьяволы». Мы не ломаемся.»

Часть IV: Шрамы Войны

Лазарет на Тураксис-II — это не больница, а сырой склеп, где стены из ржавого металла и брезента пропитаны запахом крови, антисептика и смерти. Воздух тяжёлый, липкий, как грех, и каждый вдох — как глоток медикаментов, смешанных с вонью гниющей плоти. Тусклые химические лампы мигают над головой, отбрасывая холодные тени на ряды коек, где лежат раненые — или то, что от них осталось. Стоны, хрипы и шёпот молитв наполняют помещение, как призраки, что не могут найти покой. Я сижу на металлическом стуле у койки Тайкуса, мои руки, всё ещё чёрные от грязи и крови, сжимают края сиденья так, что металл скрипит. Моя броня, покрытая вмятинами и засохшей кровью — его кровью, кровью Рика, кровью того кел-морийца, которого я заколол, — лежит в углу, как сброшенная кожа. Письмо Лидди, спрятанное в кармане куртки, жжёт грудь, её слова о звёздах, о доме — как далёкий свет, что гаснет под тяжестью этого ада. Предательство Конфедерации, слова Брэдли о «перемирии» за минералы, образ Рика, разорванного миной, и глаза того парня, которого я убил ножом, — всё это давит, как бетон бункера, который мы так и не взяли. «Лидди, — думаю я, и её улыбка, её тепло — как маяк, что меркнет в дыму Тураксиса. — Я не герой. Я даже не знаю, кто я теперь.»       Тайкус лежит на койке, его громоздкое тело — как гора, что рухнула. Его броня снята, и под ней — одна сплошная рана: рваные дыры от пуль, ожоги от шипов U-238, кровь, что пропитала бинты, уже пожелтевшие от антисептика. Его грудь едва поднимается, каждый вдох — хриплый, как скрежет металла, а лицо — покрытое шрамами и кровоподтёками — кажется чужим, без его проклятой ухмылки. Его татуировки — черепа, змеи — выглядят тусклыми, как будто война высосала из них жизнь. Медицинский монитор пищит, его зелёный свет — как насмешка над этим кошмаром. Я смотрю на него, на моего брата, что бросился на пулемётное гнездо, как зверь, и чувствую, как что-то внутри меня ломается. «Тайкус, — думаю я, и гнев, боль, страх сжимают горло, как удавка. — Ты не можешь сдохнуть. Не после всего.»       Медик, худой парень с глазами, пустыми, как окопы, проходит мимо, его халат забрызган кровью. Он проверяет монитор, качает головой и бормочет что-то о «стабильности», но я не слушаю. Его слова — как шум, что тонет в гуле войны, всё ещё звучащем в моей голове. Я наклоняюсь ближе к Тайкусу, мои пальцы дрожат, и я шепчу, мой голос хриплый, пропитанный пеплом и кровью:       — Эй, здоровяк, — говорю я, и каждое слово — как борьба.       — Ты обещал мне дурацкие анекдоты. Не смей валяться тут, как ленивый ублюдок. Лидди ждёт нас обоих, понял?       Он не отвечает, только хрипит, его дыхание — как ржавый механизм, что вот-вот сломается. Я стискиваю зубы, мои глаза жгут, но слёзы — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Я вспоминаю его рёв, его ярость, когда он узнал о предательстве, как он бросился на пулемёты, не думая о себе. «Ты был прав, — думаю я, и его слова о том, что это всё бизнес, что Конфедерация продаёт нас за минералы, режут, как нож. — Это не война за честь. Это бойня за деньги.» Моя вера в долг, в идеалы, что я нёс, как знамя, умирает здесь, в этом лазарете, рядом с моим братом, что истекает кровью из-за лжи офицеров.       Я кладу руку на его плечо, его кожа холодная, липкая от крови, и шепчу, как будто он может услышать:       — Тайкус, ты мне нужен, — говорю я, и мой голос ломается, как стекло.       — Ты — единственное, что держит меня здесь. Не смей уходить.       Медик возвращается, его лицо — как маска, и он говорит, его голос — как скрип ржавого металла:       — Капрал, он стабилен, но… — он замолкает, его глаза избегают моих.       — Это всё, что я могу сказать. Идите, отдохните. Завтра будет новый бой.       Я киваю, но не двигаюсь. Я не могу оставить его. Не после Рика, не после предательства, не после крови, что пропитала мои руки. «Лидди, — думаю я, и её слова, её звёзды — как единственный свет, что ещё теплится. — Я не знаю, как вернуться к тебе таким. Но я попробую. Ради него.» Я сижу, слушая писк монитора, стоны раненых, шорох крыс, что уже пробираются в углы лазарета, и чувствую, как мой идеализм — тот, что вёл меня в эту войну — умирает, как солдат, оставленный в окопе. Но Тайкус дышит, и это — всё, что держит меня от падения в пропасть. Лазарет на Тураксис-II — это сырой склеп, где стены из ржавого металла и брезента пропитаны запахом крови, антисептика и смерти. Воздух тяжёлый, липкий, как грех, и каждый вдох — как глоток медикаментов, смешанных с вонью гниющей плоти. Тусклые химические лампы мигают, отбрасывая холодные тени на ряды коек, где лежат раненые, их стоны и хрипы — как призраки, что шепчут о боли. Я сижу на металлическом стуле у койки Тайкуса, мои руки, всё ещё чёрные от грязи и крови, сжимают его края так, что металл скрипит. Моя броня, покрытая вмятинами и засохшей кровью — его кровью, кровью Рика, кровью того парня, которого я заколол, — лежит в углу, как сброшенная кожа. Письмо Лидди, спрятанное у сердца, жжёт, как раскалённый уголь, её слова о звёздах, о доме — как свет, что гаснет под тяжестью предательства Конфедерации. Слова Брэдли, услышанные по рации — «перемирие… десять процентов от ваших минералов… это бизнес» — режут, как нож, а образ Рика, разорванного миной, и голубые глаза кел-морийца, которого я убил, — как шрамы, что не заживут.       Тайкус лежит передо мной, его громоздкое тело — сплошная рана, бинты пропитаны кровью, а его грудь едва поднимается, каждый хриплый вдох — как бой, что он всё ещё ведёт. Медицинский монитор пищит, его зелёный свет — как насмешка над этим адом. «Тайкус, — думаю я, и боль, гнев, страх сжимают горло, как удавка. — Ты должен жить. Ты — всё, что у меня осталось.» Дверь лазарета — ржавая плита металла — лязгает, и я поднимаю взгляд. В проёме стоит сержант Брэдли, его броня начищена до блеска, как будто он не был в окопах, где мы истекали кровью. Его шрамы, тянущиеся от виска до подбородка, шевелятся, как трещины в камне, а глаза — холодные, как вакуум — смотрят на меня с высоты, как на мусор. Мои кулаки сжимаются, костяшки белеют, и я чувствую, как гнев — как лава — вскипает в груди. «Ты, — думаю я, и его слова о «бизнесе» звучат в голове, как выстрел. — Ты продал нас. Ты убил Рика. Ты чуть не убил Тайкуса.» Я хочу вскочить, вцепиться в его глотку, но мои ноги — как свинец, а Тайкус, лежащий без сознания, держит меня, как якорь.       — Капрал Рейнор, — говорит Брэдли, его голос — как скрежет металла, сухой и резкий, как приказ.       — Ты всё ещё здесь? Твой друг стабилен. Иди, готовься к следующему бою.       Я стискиваю зубы, мои глаза горят, и я рычу, мой голос хриплый, пропитанный кровью и пеплом:       — Следующий бой? — слова вырываются, как шипы C-14.       — Вы продали нас, Брэдли. Мы слышали вас по рации. Вы договорились с кел-морийцами за минералы. Мы умирали там, а вы торговали нашими жизнями!       Он смотрит на меня, его лицо — как каменная плита, но уголок рта дёргается, как будто он сдерживает ухмылку. Он делает шаг вперёд, его ботинки хлюпают по полу, забрызганному кровью, и говорит, его голос — как яд, что капает медленно:       — Это бизнес, сынок, — цедит он, и слово «сынок» — как плевок в лицо.       — Война — это бизнес. Минералы движут миром, а мы — пешки, что добывают их. Ты думал, это про честь? Про долг? Открой глаза, Рейнор. Ты — мясо, как и все мы.       Его слова — как удар в грудь, и я чувствую, как остатки моей веры — в Конфедерацию, в долг, в идеалы, что я нёс, как знамя, — рушатся, как бетон бункера под снарядами. «Он прав, — думаю я, и боль, как кислота, разъедает меня изнутри.        — Это не война за людей. Это бойня за деньги.» Образ Лидди, её звёзд, её любви вспыхивает, но даже он меркнет под тяжестью этой правды. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, но я не двигаюсь. Не могу. Не здесь, не сейчас, не у койки Тайкуса, чьё дыхание — единственное, что держит меня от того, чтобы не вцепиться в глотку этому ублюдку.       — Ты продал нас, — шепчу я, и мой голос дрожит, как будто я боюсь, что слова сломают меня.        — Рик мёртв. Тайкус чуть не сдох. А ты стоишь тут, как будто это ничего не значит.       Брэдли качает головой, его шрамы шевелятся, и он говорит, его голос — как лёд:       — Это война, Рейнор. Люди умирают. Минералы остаются. Привыкай. Или сдохни.       Он разворачивается, его шаги гулко отдаются по металлу, и дверь лязгает за ним, как крышка гроба. Я сижу, мои кулаки всё ещё сжаты, а гнев, боль, разочарование — как буря, что бушует внутри. Я смотрю на Тайкуса, на его израненное тело, на его хриплое дыхание, и чувствую, как моя вера в систему, в Конфедерацию, умирает окончательно, как солдат, оставленный в окопе. «Лидди, — думаю я, и её слова, её любовь — как единственный свет, что ещё теплится. — Я вернусь к тебе. Но я больше не тот, кем был.» Я кладу руку на плечо Тайкуса, его кожа холодная, липкая от крови, и шепчу, как будто он может услышать:       — Держись, здоровяк. Мы выберемся. Не ради них. Ради нас.       Монитор пищит, стоны раненых наполняют лазарет, а запах крови и медикаментов душит, как удавка. Но я сижу, держась за Тайкуса, за Лидди, за «Небесных Дьяволов», потому что это — всё, что у меня осталось в этом аду.       Лазарет на Тураксис-II — это сырой склеп, где стены из ржавого металла и брезента пропитаны запахом крови, антисептика и смерти. Воздух липкий, тяжёлый, как грех, и каждый вдох — как глоток яда, смешанного с вонью гниющей плоти и медикаментов. Тусклые химические лампы мигают, отбрасывая холодные тени на ряды коек, где раненые стонут, хрипят или молчат, их глаза — пустые, как окопы, где мы оставили свои надежды. Я сижу у койки Тайкуса, мой стул скрипит под весом усталости, а мои руки, всё ещё чёрные от грязи и крови, дрожат, сжимая края сиденья. Тайкус лежит неподвижно, его громоздкое тело — сплошная рана, бинты пропитаны кровью, а его хриплое дыхание — как ржавый механизм, что борется за каждый оборот. Монитор пищит, его зелёный свет — как насмешка над этим адом. Моя броня, покрытая вмятинами и засохшей кровью — его, Рика, того кел-морийца, которого я заколол, — лежит в углу, как сброшенная кожа. Письмо Лидди, спрятанное у сердца, жжёт, как раскалённый уголь, но её слова о звёздах, о доме, меркнут под тяжестью предательства сержанта Брэдли, его слов: «Это бизнес, сынок.» Образ Рика, разорванного миной, и голубые глаза того парня, которого я убил, — как шрамы, что не заживут. Моя вера в Конфедерацию, в долг, в честь умерла здесь, в этом лазарете, рядом с моим братом, что истекает кровью из-за лжи офицеров. «Лидди, — думаю я, и её улыбка, её тепло — как свет, что я боюсь потерять. — Как мне вернуться к тебе таким?»       Я достаю из кармана куртки лист бумаги — мятый, с пятнами грязи, и карандаш, сточенный до обрубка. Лазарет гудит стонами, шорохом крыс в углах и писком мониторов, но я пытаюсь сосредоточиться, мои пальцы дрожат, как будто боятся слов, что я должен написать. Я смотрю на Тайкуса, на его израненное тело, и чувствую, как гнев, боль, разочарование сжимают горло, как удавка. «Я не могу рассказать ей правду, — думаю я, и образ её глаз, её звёзд, её веры в меня — как нож, что режет глубже, чем пуля. — Она не должна знать, что я стал убийцей. Что нас продали за минералы.» Я подношу карандаш к бумаге, но рука дрожит, и первые буквы выходят кривыми, как моя душа.

Дорогая Лидди,

С мной всё в порядке. Война — это тяжело, но мы держимся. «Небесные Дьяволы» — лучшие парни, каких я знаю, и Тайкус всё ещё травит свои дурацкие анекдоты. Скоро я вернусь, обещаю. Мы будем лежать под звёздами на Мар-Саре, и всё это будет лишь плохим сном. Жди меня.

Твой Джим.

      Я перечитываю слова, и они — как ложь, что жжёт горло, как дешёвое пойло Тайкуса. «Всё в порядке? — думаю я, и гнев на себя, на войну, на Брэдли вскипает, как лава.       — Я убил человека, Лидди. Я видел, как Рика разорвало на куски. Я тащил Тайкуса, истекающего кровью, потому что нас предали. Как я могу быть в порядке?» Моя рука дрожит, карандаш чуть не ломается, и я сжимаю его, как будто он — моя C-14, как будто он может защитить её от этого ада. Я не пишу о крови, о предательстве, о том, как моя вера в систему умерла, как солдат в окопе. Я строю стену — из лжи, из недосказанности, — чтобы уберечь её, её звёзды, её свет от грязи этой войны. «Ты не должна видеть меня таким, — думаю я, и её образ — её каштановые волосы, её улыбка — как единственное, что ещё держит меня. —Ты должна верить, что я всё ещё твой Джим.»       Медик проходит мимо, его халат забрызган кровью, а глаза — пустые, как у тех, кто видел слишком много. Он бросает взгляд на Тайкуса, на монитор, и бормочет, его голос — как шорох крыс:       — Он всё ещё с нами. Но не расслабляйтесь, капрал. Завтра вас снова пошлют в бой. Я киваю, но не отвечаю. Я не могу думать о завтра, когда Тайкус хрипит, а мои слова Лидди — ложь, что я пишу, чтобы спасти её от правды. Я складываю письмо, его края шуршат, как шёпот призраков, и убираю его в карман, к её старому письму, где она писала о звёздах. «Лидди, — думаю я, и боль, как кислота, разъедает меня изнутри. — Я вернусь. Но я не знаю, как остаться тем, кого ты любишь.» Я смотрю на Тайкуса, на его хриплое дыхание, на его израненное тело, и шепчу, как будто он может услышать:       — Держись, здоровяк. Я написал Лидди, что ты всё ещё травишь анекдоты. Не подведи меня. Монитор пищит, стоны раненых наполняют лазарет, а запах крови и медикаментов душит, как удавка. Я сижу, держась за письмо, за Тайкуса, за остатки себя, и чувствую, как стена между мной и миром, что я люблю, становится выше, как бетон бункера, который мы так и не взяли.       Лазарет на Тураксис-II — это сырой склеп, где стены из ржавого металла и брезента пропитаны запахом крови, антисептика и смерти. Воздух тяжёлый, липкий, как грех, и каждый вдох — как глоток яда, смешанного с вонью гниющей плоти и медикаментов. Тусклые химические лампы мигают над головой, отбрасывая холодные тени на ряды коек, где раненые стонут, хрипят или лежат в жуткой тишине, их глаза — как пустые окопы, где умерли их надежды. Я сижу на металлическом стуле у койки Тайкуса, мои руки, всё ещё чёрные от грязи и крови, сжимают его края, металл скрипит под пальцами, как будто жалуется на мою боль. Моя броня, покрытая вмятинами и засохшей кровью — его кровью, кровью Рика, кровью того кел-морийца, которого я заколол, — лежит в углу, как сброшенная кожа. Письмо Лидди, спрятанное у сердца, жжёт, как раскалённый уголь, но её слова о звёздах, о доме, меркнут под тяжестью предательства сержанта Брэдли, его слов: «Это бизнес, сынок.» Образ Рика, разорванного миной, голубые глаза того парня, которого я убил, и слова, что я написал Лидди — ложь о том, что я в порядке, — как шрамы, что не заживут. Моя вера в Конфедерацию, в долг, в честь умерла здесь, в этом лазарете, рядом с Тайкусом, чьё хриплое дыхание — единственное, что держит меня от падения в пропасть. «Лидди, — думаю я, и её улыбка, её тепло — как свет, что я боюсь потерять. — Я написал тебе ложь, чтобы защитить. Но я не знаю, как вернуться к тебе таким.»       Монитор над койкой Тайкуса пищит, его зелёный свет — как насмешка над этим адом. Его громоздкое тело, сплошь покрытое рваными ранами и пропитанными кровью бинтами, едва шевелится, каждый вдох — как бой, что он всё ещё ведёт. Его татуировки — черепа, змеи — тусклые, как будто война высосала из них жизнь. Я сижу, уставившись на него, и чувствую, как гнев, боль, разочарование сжимают горло, как удавка. «Тайкус, — думаю я, и его проклятая ухмылка, его рёв, его ярость — как якорь, что не даёт мне утонуть. — Ты должен жить. Ты — всё, что у меня осталось.»       Внезапно его рука шевелится, пальцы, покрытые коркой крови, сжимаются в кулак. Его веки дрожат, и он открывает глаза — мутные, как небо Тураксиса, но в них — искра, что не погасла. Он смотрит на меня, его лицо — маска боли и шрамов, и хрипит, его голос — как ржавое железо, слабый, но живой:       — Джимми… — шепчет он, и каждый слог — как борьба.       — Мы сделали их, ковбой? Мы взяли этот проклятый бункер?       Я замираю, мои лёгкие горят, а горло сжимает, как будто кто-то вдавил кулак в грудь. Его вопрос — как нож, что вскрывает всё: предательство, кровь, смерть Рика, мою ложь Лидди. Я качаю головой, мои глаза жгут, но я не даю слезам пролиться. Мой голос — хриплый, пропитанный пеплом и кровью:       — Нет, Тайкус, — говорю я, и каждое слово — как признание вины.       — Они сделали нас. Конфедерация продала нас за минералы. Мы были мясом, здоровяк. Просто мясом.       Его глаза сужаются, и на миг кажется, что он сейчас взорвётся, как тогда, когда орал в рацию, обещая вырвать Брэдли сердце. Но вместо этого он кашляет, его грудь дрожит, и кровь проступает через бинты. Он откидывается на койку, его дыхание — как скрежет металла, и шепчет, его голос — как тлеющий уголь:       — Чёрт… Я же говорил тебе, Джимми… Это бизнес. Всегда был бизнес.       Я киваю, мои кулаки сжимаются, и я чувствую, как последний осколок моей веры — в Конфедерацию, в долг, в то, что мы сражались за что-то большее, — рассыпается в пыль. «Ты был прав, — думаю я, и его слова, его ярость, его братство — как единственное, что ещё реально. — Но я не могу потерять тебя.» Я кладу руку на его плечо, его кожа холодная, липкая от крови, и говорю, мой голос дрожит, как будто я боюсь, что он сломается:       — Ты выжил, здоровяк. Это главное. Лидди ждёт нас. Я написал ей, что ты всё ещё травишь свои дурацкие анекдоты. Не подведи меня.       Он пытается ухмыльнуться, но его лицо кривится от боли, и его глаза — как угли, что всё ещё тлеют, — смотрят на меня с чем-то, что сильнее войны: братством.       — Ковбой, — хрипит он, и в его голосе — тень его старой ухмылки.       — Если я сдохну, напиши ей… что я рассказал самый лучший анекдот… перед тем, как отправиться к чёрту.       Я фыркаю, но мой смех — как хрип, что тонет в стонах лазарета. «Лидди, — думаю я, и её звёзды, её любовь — как свет, что я прячу за стеной лжи, чтобы защитить её от этого ада. — Я вернусь. Но я не тот, кем был.» Я сжимаю его плечо, чувствуя, как его тепло, его жизнь — как якорь, что держит меня здесь. Монитор пищит, запах крови и медикаментов душит, а стоны раненых — как хор, что поёт о смерти. Но Тайкус жив, и это — финал нашего флешбэка, нашей войны, где мы не победили врага, но нашли друг друга. «Мы — «Небесные Дьяволы», — думаю я, и его дыхание, его братство — как клятва, что мы не ломаемся, даже когда весь мир — это бизнес, а мы — его мясо. Каюта на «Гиперионе» — это не лазарет Тураксис-II, но запах ржавого металла и старого виски всё равно цепляется за воздух, как призрак той войны. Стены, покрытые потёртой обшивкой, скрипят под гулом двигателей, а тусклый свет лампы над столом отбрасывает длинные тени, что танцуют, как воспоминания. Я сижу в старом кресле, его обивка протёрта до дыр, как моя душа, а на столе передо мной — пустая фляга, её металл холодит пальцы, как окопная грязь. Рядом лежит фотография — потрёпанная, с загнутыми углами, пропитанная временем и болью. На ней — Лидди, её каштановые волосы сияют под солнцем Мар-Сары, её улыбка — как звёзды, что я обещал ей вернуть. Рядом с ней — Тайкус, этот здоровенный сукин сын, его ухмылка — как факел, что разгонял мрак Тураксиса, его татуировки блестят, а глаза горят, как будто он всё ещё готов броситься на пулемётное гнездо. Моя рука дрожит, когда я касаюсь фотографии, и её края шуршат, как письмо, что я написал ей тогда, лазая в лазарете, — письмо, полное лжи, чтобы защитить её от грязи войны. «Лидди, Тайкус, — думаю я, и боль, как кислота, разъедает меня изнутри. — Вы были моим светом. А я всё ещё тону в этом аду.»       Я открываю глаза, и мир возвращается — не окопы, не лазарет, а каюта «Гипериона», где я теперь не капрал, а командир, но война всё ещё живёт во мне, как шрам. Воспоминания о Тураксисе — кровь Рика, голубые глаза того парня, которого я заколол, предательство Брэдли, его слова «Это бизнес, сынок» — всё это врезалось в меня, как шипы U-238. Я смотрю на фотографию, и моё лицо — маска усталости и горечи, глаза — как пустыни Мар-Сары, где я потерял её, потерял его, потерял себя. Моя вера в Конфедерацию умерла тогда, в лазарете, рядом с хрипящим Тайкусом, и теперь, глядя на Менгска, на его гладкие слова и обещания «нового порядка», я вижу того же Брэдли — человека, что торгует жизнями за власть, за минералы, за бизнес. «Менгск, — думаю я, и гнев, как лава, вскипает в груди. — Ты не сделаешь нас снова. Не моих людей.»       Я беру флягу, её пустота — как эхо того боя, где мы потеряли всё, кроме друг друга. Мои пальцы скользят к старому револьверу, что лежит на столе, его рукоять — потёртая, но знакомая, как старый друг. Я поднимаю его, металл холодит ладонь, как винтовка C-14 в окопах, и чувствую, как вес оружия возвращает меня к жизни. «Нет, — шепчу я, мой голос хриплый, пропитанный пеплом и кровью тех лет. — На этот раз они нас не сделают.» Я сжимаю револьвер, его ствол блестит под тусклым светом, и в этом движении — клятва, что я дал тогда, в лазарете, глядя на Тайкуса, на его израненное тело. Я дерусь не за Менгска, не за его «революцию», а за своих людей — за Салли, за Хэнка, за тех, кто ещё живёт, и за тех, кто остался в грязи Тураксиса. «Мы — «Небесные Дьяволы», — думаю я, и образ Тайкуса, его ухмылки, его братства — как якорь, что не даёт мне утонуть. — Мы не ломаемся.»       Я кладу револьвер обратно на стол, рядом с фотографией, и мои пальцы касаются её края, как будто я могу дотянуться до Лидди, до её звёзд. «Лидди, — думаю я, и её улыбка, её любовь — как свет, что я прячу за стеной, чтобы защитить её память от этого ада. — Я не смог вернуться к тебе тем, кем был. Но я всё ещё дерусь. Ради тебя. Ради него.» Я встаю, мои сапоги гулко стучат по металлическому полу, и каюта, с её скрипящими стенами и запахом виски, кажется слишком тесной для той войны, что живёт во мне. Где-то за обшивкой «Гипериона» гудят двигатели, а впереди — новый бой, новая ложь, новый Менгск, что хочет использовать нас, как пешек. Но я знаю, почему я недоверяю ему, почему я держу своих людей, как семью, и почему я буду сражаться до конца, даже если не верю в победу. Тураксис научил меня: война — это бизнес, но «Небесные Дьяволы» — это братство, и за него я готов умереть.       Я смотрю на фотографию в последний раз, мои глаза жгут, но слёзы — это роскошь, которую я оставил в лазарете. «Тайкус, Лидди, — думаю я, и их лица — как звёзды, что я всё ещё вижу в темноте. — Я не подведу вас.» Я выхожу из каюты, револьвер на поясе, а воспоминания Тураксиса — как шрамы, что ведут меня вперёд, в новый танец со смертью.