Мы меняем правила

Гарри вернулся домой около семи. Обыскал каждый угол, тщательно, с той внимательностью, какую редко проявляют дети его возраста — и нашёл три странных предмета, которые явно не принадлежали миру обычных людей. Как и велел наставник, он не стал прикасаться к ним голыми руками: при помощи кухонных щипцов аккуратно переложил находки в старую шкатулку и спрятал её в кустах во дворе. Час спустя, около восьми вечера, когда солнце уже скрылось за горизонтом, вернулись Дурсли. Стоило им приблизиться, как браслет на запястье болезненно затянулся, сжав кожу тугим кольцом. Гарри резко напрягся — мышцы словно закаменели, дыхание стало коротким, а сердце принялось лихорадочно отбивать тревожный ритм. Сперва он решил осмотреть тётю. С ней было проще — раздражённая, холодная, но хотя бы не заводилась с пол-оборота, как дядя. Иногда она даже отвечала на вопросы, особенно если он говорил тихо и с безупречной вежливостью. Пока Дадли ушёл к себе, а дядя устроился перед телевизором с вечерними новостями, Гарри тихо прошёл на кухню. Там тётя возилась с покупками, раскладывая пакеты по местам. Он замешкался у двери, колебался, а затем неуверенно подошёл ближе, внимательно вглядываясь в её лицо, движения, кожу — будто стараясь уловить мельчайшие признаки магического влияния, любой намёк на что-то чуждое, несвойственное. — Чего тебе? — устало бросила тётя, даже не обернувшись. — Если есть что сказать — выкладывай быстрее. Я с дороги, никаких сил. — Кхм… ну… спасибо за завтрак, — начал Гарри, по привычке стараясь быть вежливым, но тут же сбился, встревоженный. — И… хм… тётя, скажите… у вас есть украшения, которые вы никогда не снимаете? Вот прямо никогда? Она обернулась, прищурилась подозрительно: — Ты что это удумал, паршивец? — Её губы поджались, а пальцы сжали упаковку так, что та тихо зашуршала. — Пожалуйста, тётя, — сдавленно произнёс Гарри. — Это очень важно. Я не шучу. Тётя фыркнула, но ответила: — Ну… кольцо. Обручальное. И вот эти серьги — любимые, с годовщины. Всё, довольный? — Можно… можно я на секунду взгляну на серьги? Только посмотреть! Я тут же верну, клянусь, правда! Он смотрел на неё так серьёзно и так тревожно, Петунья на мгновение даже растерялась. Раздражённо вздохнув, всё же сняла серьги и небрежно опустила их в протянутую ладонь племянника. В тот же миг браслет на запястье Гарри туго сжался, словно живой, больно врезаясь в кожу, а металл украшений в его руках резко раскалился и зашипел. Гарри вскрикнул от боли, и выронил то, что секунду назад было серёжками — теперь лишь искривлённый комок металла, капающий расплавом. Он отшатнулся, прижимая руку к груди. Петунья уже открыла рот, чтобы разразиться гневом… но остановилась. Что-то было не так. Вместо привычной вспышки ярости она почувствовала только тревогу — резкую, чужую себе, настоящую. Ни капли злости. Только испуг за его руку, за его боль. — Это еще что было? Опять твои фокусы? — устало выдохнула женщина, присев рядом и аккуратно взяв ладонь племянника в свои пальцы. На коже краснел небольшой ожог. Гарри замер, пытаясь что-то сказать, но в следующий миг его губы дрогнули. Он вдруг понял: перед ним не та холодная, всегда раздражённая женщина, к которой он привык. В ней что-то изменилось. Она смотрела иначе. По-настоящему. И он не выдержал. — Слава богу… Слава всевышнему… тётяяя… — Гарри всхлипнул и уткнулся ей в плечо, обняв её за шею, как маленький, как тот ребёнок, которым он и был. — Гарольд? Что с тобой? Ты чего?.. — прошептала она, сначала растерянно, но всё же обняла в ответ, осторожно, будто боясь спугнуть, поглаживая по спине. И в этот момент… Что-то треснуло. В голову волной хлынули воспоминания — резкие, колючие, тяжёлые. Всё, что она говорила. Всё, чему позволяла происходить. Всё, что делала с ребёнком своей покойной младшей сестры. Боль, страх, одиночество, которыми дышал этот дом, вдруг отразились в её сознании, как крик в пустоте. Они сидели так ещё пару минут. Потом парень отстранился, тихо шмыгнул носом и утер глаза рукавом, уже чуть спокойнее, но всё ещё дрожа. — Тётя, тебе больно? Всё хорошо? — Гарри с тревогой смотрел на неё, стараясь уловить малейшие признаки злости или боли. — Да, милый… — Петунья едва заметно улыбнулась, её голос был непривычно тёплым. — Мне ужасно жаль… как ты это сделал? — Ну… я даже не знаю, как объяснить… — он неловко переминался с ноги на ногу. — Просто… я начал чувствовать что-то плохое. Очень плохое. Оно как будто прилипло, и… я знаю, я странный, но я правда хотел помочь… Она посмотрела на него так, как не смотрела никогда. Не как на обязанность, на бремя. Как на живого мальчика. Маленького, измученного, но всё ещё способного чувствовать и заботиться. — Гарри, это не странности. Это магия. Ты волшебник… как твоя мама. Он не вздрогнул. Не ахнул. Даже не переспросил. Лишь тихо кивнул, будто давно знал или догадывался. Петунья удивлённо замерла. Где были слёзы, страх, непонимание, вопросы? Она ожидала всего этого, но не спокойствия. Внутри неё что-то щёлкнуло. Он знал. Он привык к тому, что в нём что-то не так… и ни у кого не было желания объяснить. Ни у кого, кроме неё — сейчас. — Тётя… ты поможешь мне? — его голос дрожал, но был полон надежды. — Конечно, — ответила она сразу, ни секунды не колеблясь. — А что нужно? — На дяде и на Дадли тоже… что-то есть. Я не знаю, что именно, но… это плохо. Я чувствую это. Сильно. Петунья сжала его ладонь — осторожно, чтобы не задеть ожог. — Как только они закончат принимать ванну, мы вместе всё выясним. Обещаю. Вскоре всех собрали в гостиной. Петунья, неожиданно для всех, строгим и твёрдым голосом велела каждому снять с себя то, что они носят постоянно, не снимая — “любимое, личное, неразлучное”. Сначала это вызвало бурю возмущения: Дадли взвыл, что его значок с черепом "приносит удачу", а Вернон сжал в кулаке старую, потёртую монету, заявив, что это «его талисман с университета». Однако под пристальным взглядом Петуньи — а она больше не выглядела испуганной или покорной, только твёрдой и решительной — оба подчинились. Гарри осторожно взял предметы щипцами и положил их рядом, в ту же коробку, где уже хранились остатки расплавленных серёжек. Когда его пальцы с браслетом лишь на мгновение приблизились к предметам, металл снова зашевелился, нагрелся, и в воздухе повисло знакомое напряжение. Магия Гарри источала гнев и боль, но на этот раз сила внутри него не дрогнула — он направил её точно и решительно, как учили. Артефакты задрожали, затем с тихим потрескиванием распались, оставляя за собой только след слабого магического шлейфа. Все замерли. Вернон впервые выглядел не гневным, а растерянным. Дадли — испуганным. А Петунья, хоть и побледнела, всё же шагнула вперёд и прикрыла Гарри плечом. — Это были те же самые вещи, — прошептала она. — Та же дрянь, что питала во мне… то, что я чувствовала. Этот яд. Гарри не ответил — он только кивнул, устало и по-взрослому, как будто очищение дома стало для него шагом, которого он ждал всю свою короткую, но уже слишком насыщенную жизнь. Все разошлись по комнатам, уставшие и перегруженные событиями дня, чтобы восстановить силы. Ночь помогла успокоить мысли и привести эмоции в порядок. Когда же наступило утро, наконец состоялся откровенный разговор — обо всём, что произошло, и о том, как теперь жить дальше.