ILY42, F.

Феликсу пять. Он шагает по парковой дорожке, крепко сжимая ладошки родителей. Маленькие пальчики доверчиво сплетены с большими — тёплыми, надёжными, как само солнце, что сегодня так щедро льёт своё золото на землю. Веснушки на вздёрнутом носике словно просыпаются под лучами, становясь ещё ярче, почти волшебными. Улыбка — широкая, беззаботная, до ушей растягивает губы, а глаза превращаются в два весёлых полумесяца. Он счастлив. Здесь и сейчас. — Мама! Папа! Вы всегда будете со мной? — Феликс щурится от солнца и волнения, переводя взгляд с одного родного лица на другое. В голосе — детская серьёзность, за которой прячется невидимый страх потерять такое нужное родительское тепло. Мама наклоняется, не разжимая его ладонь, и ласково треплет сына по густым тёмным волосам свободной рукой: — Конечно, лучик. Разве может быть иначе? Отец, чуть смущённо улыбаясь, кивает, и в этом молчаливом согласии столько любви, сколько не вместить ни в одно слово во Вселенной. Мир становится красочнее и добрее, ямочки на пухлых щеках — глубже. Феликсу десять. Он сидит на заднем сиденье их семейного авто, уткнувшись носом в раскрытую книгу, но больше прислушивается к маминому голосу. Женщина рассказывает о своих рабочих поездках: про дождливые парижские улицы, шумные рынки в Марокко, высокие башни Сингапура. Её слова рисуют в голове мальчика целые миры, и он представляет себя там — серьёзным, взрослым и восхищающимся. Рядом, как всегда, папа. Он, как настоящий клоун, строит рожицы в зеркало заднего вида и передразнивает акценты, которые описывает мама. Феликс хихикает, прикрывая рот ладонью. Миссис Ли делает вид, что сердится, отвешивает мужчине шутливые затрещины. Тот театрально стонет, но глаза смеются — особенно когда он ловит взгляд сына в зеркале. — Ну ты и дракон, — шутит отец, потирая плечо. — Я ж стараюсь для ребёнка! Мама качает головой, но уголки её губ едва заметно дёргаются. За рулём — она, а в салоне царит их особенный, семейный хаос: полузабытая песня в колонках, запах любимых конфет Феликса и общий смех. Дорога за окном вьётся серпантином, деревья мелькают, словно кадры из давней, доброй кинохроники. И маленький Ликс чувствует: ему снова хорошо. Как всегда, когда рядом они. Феликсу пятнадцать. Он приходит из школы домой и обнаруживает отца сидящим на полу возле дивана. Телефон валяется на ковре холодным, мёртвым куском пластика. Мужчина держится за голову двумя руками, протяжно завывая. — Пап? Пап! Что случилось? — Феликс прямо в обуви, не снимая верхней одежды, подлетает к дивану и падает на колени перед отцом, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Феликс… — голос мужчины хриплый, почти осипший. Он слабо прочищает горло и продолжает: — Мамин самолёт разбился. Все погибли. Мальчишка слушает отца тихо, кажется, даже не дыша. Хрупкий, ещё наивный, подростковый мир рушится в одночасье, хороня под своими завалами все надежды и мечты на что-то светлое. В 15 лет начинается новая жизнь. Феликс больше месяца не ходит на учёбу. Отец решает сжалиться над сыном и переводит на домашнее обучение. С горем пополам парень заканчивает обязательную школьную программу: 9 классов. Не идёт учиться дальше, а устраивается на подработку, чтобы помогать отцу с финансами. И за собственной болью даже не замечает, как мужчина топит горе в литрах алкоголя, постепенно забивая на единственного сына и теряя самого себя. Семья — вернее, то, что от неё осталось — какое-то время ещё существует. Видимо, по инерции. Феликсу семнадцать. Он считает, что, наконец, смиряется со своей потерей. Ему уже просто не до этого. За два года отец превращается в самого обычного алкоголика с самой шаблонно тяжёлой судьбой. Каждый вечер он приходит с работы поздно, сразу идёт на кухню, усаживается за стол, выуживает из пакета очередную бутылку с ядом — и начинает свой ежедневный ритуал «излечивания». Феликс пытается с ним говорить, пытается общаться и наставлять на правильный путь. В ход идут скандалы, манипуляции и дешёвый шантаж. Он никогда не разговаривал с отцом так. И начинать откровенно страшно. Но приходится, когда вариантов не остаётся. Их отношения всегда были тёплыми и доверительными. Ликс видел в мужчине сильного, начитанного, интересного человека и просто прекрасного отца. И смотря на то, как стремительно и неизбежно рушится личность родного, любимого родителя — брюнет разрушается сам. Хоть и думает, что он всё ещё в порядке. Через пару месяцев юноша окончательно устаёт и находит хорошего врача, который за деньги готов плясать цирковой обезьяной, лишь бы помочь в этой ситуации. Однако, эффект проявляется ровно нулевой. Ли опускает руки. Смиряется с тем, что видит и чувствует, воспринимая всё происходящее как данность и серую обыденность. Отец становится более агрессивным и замкнутым. Совсем перестаёт подпускать к себе ребёнка, убегая в свою проспиртованную, высокоградусную реальность. Пару раз в месяц, будучи во вменяемом состоянии, переводит брюнету какую-то сумму денег, дабы тот смог оплатить счета за квартиру и купить необходимые продукты, вещи и лекарства. Феликс продолжает много работать и по чуть-чуть откладывать, чтобы в девятнадцать смочь съехать из родного дома, который теперь кажется мёртвым, пустым и совершенно чужим. Призраки светлых воспоминаний пляшут по серым стенам от фотографии к фотографии. Тёплая улыбка любимой родительницы греет сердце даже с глянцевой бумаги, но бередит душу нихрена не нежной ностальгией. Феликсу восемнадцать. На свой день рождения вместо подарка он получает заблёванный и прожженный неаккуратной сигаретой ковер в гостиной. К слову, мамин любимый. Отец уже не поздравляет его в этот день даже для вида. Параллельно с проблемами в виде одного комнатного алкаша, у юноши стремительно развиваются комплексы и непринятие себя. Феминная внешность не даёт поблажек в жестоком мире, в котором существует Феликс. Всё чаще он ловит себя на мысли, что растёт совершенно неправильным. Не таким, каким должен быть парень его возраста. И с каждым днём убеждается в этом всё сильнее, понимая при этом, что слишком часто и долго залипает на одного коллегу с подработки. Юный мир снова трещит по швам, осыпаясь застарелой краской с расшатанного сознания. Феликс влюбляется. В парня. И долго не может принять это, заживо пытаясь вырвать из своей грудины странные чувства. Уджин — так зовут объект симпатии Ли — замечает это почти сразу. И когда убеждается в своих догадках, решает действовать. Через долгие полгода парни начинают встречаться. Феликс принимает себя и свою ориентацию благодаря новым отношениям. Перестаёт обращать внимание на мелкие недочёты в своей внешности и на любой негатив, проявленный в его сторону. Хоть в чём-то жизнь становится лучше и стабильнее, что не может не радовать. Юноши планируют съехаться, как только Ли исполнится девятнадцать. Феликсу девятнадцать. Ровно в 00:00 15 сентября он выползает из своей спальни с маленькой дорожной сумкой в руке, тихо проходя по длинному коридору к выходу. Юноша заглядывает на кухню. Отец в отключке за столом. Сегодня дешёвое соджу. Ли собирает пустые бутылки в мусорное ведро, приносит из гостиной плед, накрывая им мужчину, и забирает мамину фотографию из его рук. Он покидает отчий дом под храп пьяной оболочки, оставшейся от родителя, навсегда. Желая стереть из памяти последние четыре года своей жизни. У подъезда парня уже ждёт Уджин. Он забирает брюнета в их уютную, небольшую квартирку, крепко держа за руку. Даёт Феликсу надежду на то, что всё будет хотя бы неплохо. Ровно через три дня Ли приходит сообщение от отца, после которого юноша в одной пижаме и домашних тапках срывается туда, откуда желал сбежать несколько лет кряду. Уджин сладко спит. Ликс решает его не будить. В смс предсмертная записка. Мокрый от бега, слёз и дождя, растрёпанный, задыхающийся, Феликс залетает в прокуренную квартиру как на плаху, моля Вселенную только об одном — чтобы отец остался жив. Он готов снова бороться за его ментальное и физическое здоровье. Готов обойти всех на свете врачей. Свернуть горы и достать до самых далёких звёзд, только бы спасти мужчину. Брюнет трясущимися руками открывает дверь в ванную комнату и застывает на пороге. Время сжимается в кварк — острые, режущие осколки: свет в ванной, слишком яркий, какой-то стерильный и давящий; тошнотворный коктейль из запахов железа, пота и невыстраданных эмоций въедается в слизистую носа. Тело отца безвольной куклой лежит на кафеле в луже крови.

«Ёнбок-и. Прости, что так зову тебя. Знаю, ты не любишь это имя. Обещаю, это последний раз. Прости меня, сынок. Я облажался как отец и как человек. Мне страшно было не найти твоих вещей дома и понять, что ты ушёл. Я пишу это в здравом уме и трезвой памяти. Наверное, впервые за несколько лет. Я снял все деньги со своих счетов, забери их в нашей с мамой комнате в комоде. Сильно не траться на похороны, я этого не достоин. Живи счастливо, Ёнбок. Не вини себя ни в чём. Это бы всё равно случилось. Я не мог нормально жить без неё. Береги себя. Ты похож на маму. Мы тебя любим.

P.S. Я ухожу из жизни по собственной воле. Прошу никого не винить.

(Покажи это полиции, чтобы не было вопросов)»

В суматохе дней пролетает почти неделя. Феликс помнит последнее сообщение от папы наизусть, раз за разом прокручивая его в голове. Похороны проходят скромно, чисто формально. На протяжении всего пути брюнета поддерживает Уджин, всегда готовый подставить своё крепкое, заботливое плечо. Только благодаря этому Ли не раскисает окончательно. Феликсу девятнадцать. И он теряет последнего родственника. Феликсу девятнадцать. И он винит себя в том, что произошло. Феликсу девятнадцать. И он ушел, вместо того, чтобы попытаться помочь. Феликсу… двадцать. Он не смиряется со своими потерями. Лишь спустя пять безбожно длинных и страшных лет осознаёт, что так и не принял смерть матери. Вина за добровольный уход отца из жизни не отпускает его больше года. Эта скорбь живёт внутри, как заноза, которую невозможно вытащить — она то ноет, то рвёт органы, не давая дышать полной грудью. Феликс решается на радикальные меры: продаёт родительскую квартиру, избавляется от вещей, фотографий и, как ему кажется, тяжёлых воспоминаний. Но оставляет убогую, концентрированную боль, которая уже давно стала частью его бесцельного существования. Мысль об увольнении с насиженного места приходит внезапно, будто кто-то в один момент щёлкает тумблер, переключая ориентиры в сознании. Брюнет больше не может оставаться на этой работе, в этом пространстве, где каждый день ощущается как пережиток кровавого прошлого. Всё вокруг становится невыносимо чужим и липким. В поисках себя и какой-то новой, яркой жизни Феликс перекрашивается в блонд, меняет стиль в одежде, а вместе с ним — свои взгляды, убеждения и привычки, полностью перелопачивая старые жизненные устои. Он уговаривает Уджина переехать в другой район города, чтобы окончательно порвать связь с этим местом — тем самым, которое медленно, но верно убивает его и без того калеченный разум. Киму всё это не нравится. Скандалы в квартире не прекращаются ни на день. Они звенят сквозь пространство, доходят до соседей, сводя их с ума. Внутри стен — только раскалённый воздух, слова, которые режут глубже ножа, и бессильная попытка одного спастись, а другого — удержать. Уджина страшит перспектива настолько глобальных перемен. Его полностью устраивала старая стабильность, хоть и пугало откровенно херовое состояние Феликса. Усталость копится, ложась на плечи неподъёмным грузом. И Ким, окончательно задолбавшись бороться и не найдя вариантов лучше, начинает таскаться по клубам, всё чаще оставляя Ли один на один с собой и своими демонами. Феликс топчется посреди этой пустоты, ожидая, когда же закончится очередной переходный этап, когда станет легче или, наоборот, совсем невыносимо. Только вот границы между спасением и самоуничтожением становятся всё тоньше. И он уже не понимает, куда хочет бежать — к свету или в самую глубокую тьму. Юноша живёт на оставленные отцом и вырученные с продажи квартиры деньги, не имея ни малейшего желания устраиваться на новую работу и контактировать с людьми, включая своего парня. В таком режиме он существует ещё примерно с полгода, пока чисто случайно не находит у Кима в кармане куртки прозрачный пакетик с остатками белого порошка. Неконтролируемый страх режет горло. С этого момента персональный котёл парня становится ещё горячее. Феликсу кажется, что он начинает сходить с ума, понимая, что происходит, и по какой причине это вообще случилось. Зависимость. Страшное слово, уже сломавшее однажды блондину жизнь. Косвенный признак грядущего пиздеца. Или уже наступившего? Уджин совсем перестаёт приходить домой. Ликс ищет его на работе, но оказывается, что оттуда парень уволился ещё пару месяцев назад и с тех пор не показывался. Раз за разом телефон совершенно бездушным, холодным, роботизированным голосом сообщает Ли о том, что абонент недоступен. Феликс оббивает пороги у половины клубов и баров города, пытаясь узнать у людей хоть какие-то крохи информации. Практически не спит и не появляется в квартире. Он намеренно опускается на социальное дно Сеула, через барыг и наркоманов выискивая разные места, в которых обитают такие же морально разложившиеся и уничтоженные люди. Скитается по убитым квартирам, подпольным борделям, притонам и сомнительным проулкам, ища хотя бы след присутствия Уджина. Вся эта беготня не приносит никаких результатов. За всем сумасшествием блондин не замечает, как пролетает ещё месяц. Месяц поисков, бессонных ночей, огромных рисков и страхов. Ли сдаётся и решает обратиться в полицию. Заявление принимают, но советуют особо ни на что не рассчитывать, так как у Кима нет ни друзей, ни родственников. Как минимум тех, кого Феликс мог бы знать. Ровно через неделю Уджин появляется на пороге квартиры со скандалом. Он поднимает блондина посреди ночи, заставляя собирать вещи и проваливать на все четыре. Юноша видит, в каком состоянии находится его парень, но радуется тому, что тот хотя бы жив. Красный чемодан стремительно наполняется немногочисленными вещами. Под непрекращающиеся крики и попытки ударить Феликс уходит из злосчастной квартиры, оставляя ключи болтаться на крючке для полотенец на кухне. Феликсу двадцать. И он переживает третью потерю за последние пять лет. Через неделю после ухода блондина Уджин умирает от передозировки наркотиками. Феликсу двадцать. И он снова ушёл, вместо того, чтобы попытаться помочь. Феликсу двадцать один. Спустя восемь месяцев после смерти Кима он решает, наконец, взять себя в руки и вкладывает оставшиеся от продажи квартиры деньги в небольшой бизнес на окраине Сеула. Создаёт своё безопасное пространство — клуб „Luna”. На вид — ничем не отличающееся от других таких же заведение. Но оно становится спасением Феликса. Оно не хранит память о потерях, событиях и людях. Оно исцеляет душу. Ли старается не вспоминать последние шесть лет своей жизни. Избавляется от всех своих вещей, выкидывая даже трусы и носки; снимает другую квартиру недалеко от клуба; обрывает старые связи и контакты; носит в голове идею сменить имена и фамилию, но пока не решается на такие кардинальные меры. Большую часть времени блондин проводит в Luna, постоянно что-то улучшая и меняя. Общается с людьми, собирает отзывы и впечатления, впитывает в себя чужие истории и всё сильнее убеждается в том, что есть жизни с куда более страшными и трагичными судьбами. Клуб начинает дышать, словно живое существо. Укрывает Феликса в своих стенах от серого, жестокого мира. Блондин чувствует в себе изменения, но называет их исключительно положительными. Вина и боль никуда не уходят. Они всё ещё тревожат — тихо, на расстоянии, но с назойливым постоянством. Всё ещё. И, видимо, навсегда. Феликс понимает: он не может стереть прошлое, но может выбрать, как с ним жить. В клубе он в меру приветлив. Умеет слушать, редко рассказывает о себе. Гости ценят юношу за тепло, которое тот излучает, не зная, что это всего лишь барьер — мягкий, но прочный. За ним блондин прячет своё решение: больше не открываться, не терять контроль, не допускать никого к тому, что убого и некрасиво ноет внутри. Ли не хочет снова терять. Не хочет уходить и оставлять. Пока мир вокруг него движется, смеётся, танцует, пьёт — он остаётся на своём месте: за барной стойкой, в красном неоновом полумраке личного маленького царства. Там, где музыка глушит мысли, а ночь забивает зияющую дыру в душе. Феликсу двадцать три. Он не меняет имена и фамилию. Остаётся осколком прошлого себя. Научившись жить с тянущей ко дну виной и постоянно мерцающей за грудиной тоской, становится тем, кем предпочёл бы никогда не становиться. Таких людей он всегда сторонился и боялся. С такими предпочитал даже не сталкиваться. Потребитель и шлюха. Ли больше не слушает истории и не собирает судьбы. Теперь покупает их за сигареты, дешёвое виски и одноразовый трах. Феликсу нет дела до чужого прошлого, надежд и страданий — потому что он не хочет быть ничьим утешением и защитой. Каждый раз выбирая себя, оставляет на сердце ещё один невидимый шрам. Внутренние противоречия сталкиваются и борются друг с другом. Красивая, но пустая оболочка отдаёт дерзостью и едва уловимым волнением. И это всё, что плещется на дне когда-то сверкающего жизнью тёмного янтаря. Безликие души одна за другой проходят мимо, оставляя за собой шлейф часто неприятных ароматов. Чего бы он хотел? Счастья? Любви? Или банального избавления? Спокойствия. В мыслях и чувствах. Феликсу двадцать четыре. И в его жизни появляется Хван Хёнджин. Неудачная попытка секса без обязательств. Эмоциональная бомба. Ошибка системы, срочно требующая исправления. События летят кометой. Сообщение, первая встреча в клубе. Нежелание отпускать совершенное тело с ахуительным членом. В порыве смешанных, противоречивых эмоций Феликс бряцает непривычное для него «в следующий раз», за что потом бесконечно гнобит и унижает сам себя. Так Хван становится главным спусковым механизмом в новом витке самокопаний Ликса. Красивый, высокий, окрылённый своими интересами и искренностью, брюнет чарует с первой встречи — кофейным взглядом и беззлобной ухмылкой. Даёт не только физический, но эмоциональный и эстетический оргазмы, подпитывая внутренних демонов Феликса и становясь его ходячим кинком.

***

— Ты необычный. Мне такие нравятся, — Хёнджин подходит к барной стойке и склоняется к сидящему на высоком стуле Феликсу. Мягко касается веснушчатого ушка губами. Блондин мурашится и слабо улыбается, немного отстраняясь. — Слишком внезапно, Хван. Я такое не люблю, — брови в притворном недовольстве сводятся к переносице. — У, киса, не будь букой, — брюнет заглядывает в янтарные, оленьи глазки, демонстрируя милую ямочку на щеке. Забавно подмигивает всей правой частью лица. — Так вот… ты очень необычный. Я люблю рисовать такие портреты, знаешь. После прошлой встречи по памяти пытался изобразить твои глаза и чуть с ума не сошёл… Взгляд такой жив… — Рисовал меня? — перебивает Ли, ошарашенно всматриваясь в красивое лицо. — Зачем? — ...ой. — заканчивает свою фразу Хван. — Как понять? Я же объяснил… Ты необычный. Такие люди встречаются редко, поэтому… Феликс отключается от внешнего мира, бесцельно утыкаясь пустым взглядом в липкий отпечаток от донышка стакана на стойке. Понял ли Хёнджин, что сейчас ляпнул? И зачем? Слова эхом звенят в напряжённой черепушке. Его творили… И не кто-то, а Хван Хёнджин. Зная юношу, можно твёрдо сказать, что рисовал он точно не на крошечном клочке бумаги и даже не в скетчбуке. До блондина медленно, но верно доходит — на холсте. Ликс только сейчас понял, что, кажется, видел его на последнем селфи брюнета. И тогда совершенно не придал значения тому, что там изображено. Рассматривал далеко не фон.

***

Ли почти перестаёт следить за своими эмоциями. Кажется, ярче улыбается. Говорит много лишнего. Делится случайными мыслями, которые раньше хранил исключительно в себе. Он расслабляется — и это пугает сильнее всего. Тёплые, изящные руки Хёнджина умеют держать тонкую талию слишком правильно. Они не давят, не цепляют — просто ласкают и греют. Как будто делают это уже тысячу лет. Привычно, надёжно. И всё чаще — с чувством. Хван не пытается быть особенным. Просто становится им в какой-то момент. Просто улыбается всегда искренне и чисто. Просто эмоционирует слишком ярко и неконтролируемо. Ах. Член большой и хорошо трахается. Это важнее всего, да. Феликсу страшно. Не потому, что теряет контроль. Вся его жизнь — потеря контроля. Он боится того, что если позволит себе чувствовать, вновь станет уязвимым. Боится повторить свои ошибки и уничтожить ещё одного невинного, чистого человека. Сигареты плотно вписываются в круглосуточный рацион блондина, состоящий из кофе, самодельного Мохито и глыбы сожалений. На экране блокировки старого мобильника красно-розовым неоном светится табличка «Напитки крепче отношений» из «Luna». Чтобы лишний раз напоминать Феликсу о том, что в его жизни действительно должно быть важным. Его клуб. Его детище и место силы. И он сам. Только так и никак иначе.

***

— Как ты нашёл это место? — Хван цедит через трубочку очередной Лонг-Айленд, посматривая на уставшего блондина. — А что? — Да ничего. Просто интересно. Мы постоянно тут. Мне нравится «Luna». Вроде это обычный задрипанный клуб, но в нём чувствуются… жизнь? Творчество? — брюнет всасывает в рот кусочек льда и отставляет в сторону пустой стакан. — Он мой, — Феликс невозмутимо тянется к Хёнджину, слизывает непослушную капельку с его прохладных губ, тут же возвращаясь на свой стул, — здесь были голые стены. Можно сказать, я сам с нуля всё сделал. — Твой?! — Хван давится, громко откашливаясь, и смешно округляет глаза. — Но почему ты не говорил? — Так ты и не спрашивал… — Что ж… Теперь понятно, почему я так много всего чувствую в этих стенах.

***

Воспоминания крутятся свежей кинолентой. Ликс закрывает глаза и глубоко затягивается, пуская ядовитый дым добивать его лёгкие. «Ты необычный. Такие люди встречаются редко» — закашливается. Тушит мятую сигарету о керамическую чёрную пепельницу. Глаза бесцельно пробегаются по светлому потолку. Феликс растекается по кровати бесформенной лужей, раскидывая конечности в разные стороны. Кажется, в последний раз он спал на своём великолепном матрасе дней пять назад. Кажется, он вообще боится спать. Потому что во сне опять будут летать призраки прошлого: окровавленный кафель, загаженный мамин ковер, прожженный диван, отёкшее от алкашки лицо отца и безумный, последний взгляд Уджина. Блондин отмахивается от мыслей, как от назойливой мухи, закрывая глаза. Под веками — он. В своём блядском ошейнике и обтягивающей майке, улыбается как дьявол. Ли тянется к поясу трусов и запускает руку под ткань. Сжимает полувставший член, шумно выдыхая. Хёнджин из фантазии целует сладко. Посасывает нижнюю губу Феликса, проникает в послушно приоткрытый ротик, находит его язык своим — горячим, мокрым. И бесконечно ласкает мелко подрагивающее, податливое тело своими невозможными руками. Ладонь медленно движется по стволу, размазывая натёкший предэякулят. Ликс шипит сквозь плотно сжатые зубы, жмурится, постепенно ускоряясь. В кофейных глазах миллионы невысказанных слов и чувств. Страсть, восхищение и какое-то нездоровое обожание. Надрачивает под головку, каждый раз задевая чувствительную уздечку. Мышцы на подтянутом животе судорожно подрагивают. Блондин проходится свободной рукой по выпирающим рёбрам снизу вверх, захватывая в плен небольших пальчиков сосок. Дыхание сбивается. Нестерпимо хочется почувствовать его губы на себе. Мозг больше не может думать ни о чём другом, кроме нависающего сверху идеального тела. О его венистых руках на призывно разведённых бёдрах, о том, как Хёнджин медленно входит, закатывая глаза от удовольствия. Как уверенно, но осторожно движется внутри. Как сцеловывает с веснушчатого лица каждую эмоцию, вздох, стон. — Хёнджин-а… ммм… — горячая сперма заливает плотно сжатый кулак, стекая на неаккуратно сдвинутые боксёры. Ликс задирает голову и, сбито дыша, тяжело сглатывает вязкую слюну. — Пиздец… Хван, я тебя ненавижу, — в пустоту спальни. Этой ночью Феликсу снится он. Та любящая и заботливая сторона Хёнджина, которую блондин не увидит и не прочувствует никогда. После этой ночи Феликс заказывает себе хорошо знакомый парфюм VERSACE Eros в самом большом объёме, желая оставить брюнета на своей коже приторным запахом.

***

Ли думает, что в его случае самый лучший вариант — прекратить встречи с Хваном. Он долго и со скрипом на это решается, но в итоге так и не находит подходящего момента и нужных слов, чтобы поступить правильно. «Хотя бы раз в жизни поступить правильно, идиот» Страшиться своих чувств уже нет смысла. Феликс принимает их смиренно, почти траурно. В голове обезьяна долбит в тарелки от барабанов, но внешне — полный штиль и непробиваемая глыба. А блондин понимает, что в такого, как Хван Хёнджин, по сути, невозможно не влюбиться. Идеальный со всех сторон. Уверенный в себе, открытый, добродушный. Красивый. Снаружи и внутри — где бьётся горячее сердце. Такие быстро и громко разбиваются. Феликс видит маячащую на горизонте точку невозврата, но отказаться от брюнета эгоистично не может. От дурацкого смеха — не может. От странных умозаключений — не может. От постоянно рвущейся из Хвана наружу искренности — не может. От неиссякаемой страсти — не может. Он чувствует, как барахтается в холодной воде на большой глубине, как тащит ко дну всё, что выстраивал по кирпичику несколько лет, как сам же рушит свои принципы. Феликс замечает, что Хёнджин прекрасно видит эти изменения. Его резкую безучастность и прошибающий холод, за которыми прячется постоянная внутренняя борьба души с разумом. Но делать с этим что-то отказывается. Думает, будет легче, если Хван отвадится таким способом. Если сам уйдёт. Подарит Ликсу не первый в его жизни комок боли, но разорвёт порочный круг, в котором блондин постоянно винит себя за свои уходы и чьи-то смерти. Кромешный пиздец наступает тогда, когда Ли понимает, что прошло уже несколько месяцев, а Хёнджин всё ещё здесь. Он приходит в клуб без приглашения, точно зная, что так или иначе найдёт там Феликса. Продолжает писать и звонить, при этом не получая никакой отдачи. Хван упорствует. А блондина это ломает, как дешёвую куклу из супермаркета.

***

— Может, расскажешь, что с тобой творится такое, Ликс? — брюнет жмакает худое бедро сидящего рядом юноши, откидывает голову на спинку дивана, вглядываясь в точёный профиль. — С чего ты взял, что со мной что-то творится? — Ли прячет взгляд, делая вид, что приводит себя в порядок: нервно поправляет съехавшую с плеча футболку, собирает волосы в низкий хвостик, пытается стряхнуть со штанов невидимые пылинки. — Я не слепой и не тупой. И прекрасно вижу, что тебе, походу, нужна помощь? — последние слова звучат робко и тихо. Хван внутренне удивляется своей наглости, но не отступает, спокойно ожидая ответа. — Мы не в кабинете психолога, красавчик, — Феликс разворачивается лицом к брюнету и небрежно смахивает его руку со своей ляжки. — Просто трахаемся. Ясно? Не думай, что из-за того, что натягиваешь мою задницу на свой член, можешь лезть в душу. Хёнджин переводит взгляд на красный неон под потолком, пытаясь сдержать тяжёлый вздох. Краем глаза ловит, как тонкая фигура перемещается к выходу из випки и исчезает за полупрозрачной шторой. Феликс ныряет в каморку за баром, чтобы перевести дыхание и успокоить неровно бьющееся сердце. — Блять, — на выдохе. — Хуже мигрени после суточной пьянки.

***

Феликсу волнительно. Он решает, что если Хван Хёнджин не скажет ничего нового в этот вечер — они разойдутся. Вот так просто. С перекладыванием ответственности на брюнета, не знающего о неадекватных тараканах Ли. Блондин ведь совсем не глупый. Чувства Хвана летят в него даже через поцарапанный экран телефона. Если не любовь, то точно симпатия? Ликс не знает. Он уже ничего не знает и будто бы не хочет. Но даже мозг кричит «сдайся, это он, он!». Кто Феликс такой, чтобы спорить с умной биологической машинкой, которая твёрдо и уверенно поддерживала его существование все двадцать четыре года? Парень хочет сдаться. И впервые в жизни уверен на все сто из ста, что не сбежит, хоть и боится до трясущихся коленок и ходящей ходуном челюсти. Сегодняшней ночью всё идёт не так. Секс в туалете совершенно не бесчувственный. В этот раз Феликс не отделил душу от тела, пуская её путешествовать за гранью сознания и мироощущения, чтобы забыться в плотском и грязном, ни о чем не думая. Прочувствовал. Всё так тонко и остро. Это он сделал с ним. И ком в горле стоит из-за него. И сбежать всё же хочется — тоже из-за него. И Luna теперь кажется убогой дырой. Домой бы, но дома нет. Только полупустая прокуренная квартира. Хван Хёнджин не даёт удрать. Уводит из туалета и от неприятностей. Феликс думает, что надо бы остановить начинающуюся там потасовку, пока уборную не разнесли к чертям собачьим, но делает выбор в пользу себя. Всё всегда можно починить. Ну, почти всё. Холодная кирпичная стена за спиной, горячие губы — на веснушчатом лице. Последний шанс на новую жизнь, но страх некстати накатывает волной, и Феликс почти отпускает, когда Хван отстраняется, не дождавшись ответа, и ковыляет на выход из проулка. Нет. Нельзя упустить. Ли хватается за свободную майку, как за своё личное спасение. Он утопающий. Ему нужен спасательный круг. — Я люблю тебя. — Из уст Хёнджина это звучит так правильно и правдиво, что хочется рассыпаться на части. И почему блондин раньше не замечал настолько сильных и проникновенных эмоций? Как он мог только подумать, что брюнет не чувствует к нему ничего, кроме лёгкой симпатии? Он пылкий и горячий, словно раскалённый металл. Его Хван Хёнджин, с которым хочется навсегда. Впервые в жизни хочется. Старое имя отпускает Феликса. Наверное, только сейчас он понимает, что ни в чём не виноват. Что он делал всё, что мог. По своим силам и возможностям. Что он бы всё равно не сумел спасти отца, как ни крути. Что Уджин сам выбрал такой путь, который и закончился подобающе для этой ситуации. И мамин самолёт разбился тоже не из-за него. Винить кого-то просто бесполезно. Хоть тресни от злости, но ничего не вернуть. Неоднократно Ликс думал, что возвратись он в прошлое, отговорил бы маму лететь тогда. Отец остался бы жив, а Феликс не повстречался с Уджином и, возможно, Хваном. Устроил бы его такой расклад? Сейчас точно нет. Перед Хёнджином меркнут любые страхи и воспоминания. С Хёнджином хочется чего-то большего, чем просто секс. Феликс смотрит на припухшие и влажные от слюны красивые губы, на горящие кофейные глаза, на родинку под одним из них. Он всё ещё боится любить его, но уже не сомневается в своём выборе. Брюнет покажет, как нужно, верно? Он же пообещал. Феликсу почти двадцать шесть. Он медленно бредёт по парковой дорожке, крепко сжимая ладонь самого близкого и родного человека. Небольшие пальчики доверчиво переплетаются с чужими — узловатыми, длинными и неизменно горячими. — Сегодня так тепло. Давай подольше погуляем? — Давай. Но за плиткой для клуба поедем вместе. — Я и не отказывался. Ты же знаешь, — Хван слегка тормозит, притягивая к себе Феликса, и тут же целует. Блондин протестующе мычит, но не уворачивается. Отвечает со всей нежностью, сладко прикусывая нижнюю губу Хёнджина. — Вот теперь можно идти дальше, — брюнет мило щурится и отстраняется, возобновляя шаг. — Тут же люди, — бурчит Феликс. — Дурак. — Да и плевать мне на людей, солнце. Со мной ты. А я дурак. Зато твой. «Мой»