ILY42, F.

— Хван Хёнджин, блядь! — Феликс кидает в зависшего в телефоне брюнета полотенце и выходит из-за барной стойки. — Я просил тебя убрать ёбаный бокал почти час назад. Какого хера ты вылакал своё винище и не сделал этого сразу?! — Ой, извини, киса. Мне заказчик по поводу картины написал… Я вылетел из реальности. Сейчас уберу, не злись! — Хёнджин суетливо подхватывается со стула, цепляя бокал двумя пальцами, и с опаской обходит разъярённого Феликса, направляясь к мойке за баром. Бокал быстро оказывается чистым. Отставляется в сторону для дальнейшей сушки. Хван бесшумно подплывает к напряжённому блондину сзади. Кладёт ладони на уставшие плечи, немного сминая их. Проходится большими пальцами по задней части шеи, оглаживает слегка липкую кожу, не прикрытую майкой. Феликс выдыхает и секунд на пять прикрывает глаза. Ему сложно. Прошёл только месяц их полноценных отношений. Он не может так быстро адаптироваться и привыкнуть к своему парню. Привыкнуть к тому, что тот даже если и делает какую-то фигню, то не во зло, а просто потому, что он слишком творческий, невнимательный олух, вечно витающий в каких-то понятных ему одному мирах. — Извини, Джинни… Я сегодня устал. Посетителей было много, бармен заболел и… Я зашился. Извини, — тихое бурчание разносится эхом по совсем недавно опустевшему помещению. Хван разворачивает Ли к себе и перекладывает ладони с плеч на худые щёки, заставляя поднять голову. — Почему ты мне не позвонил? — звучит немного обиженно и с укором. — Ты же знаешь, я всегда готов тебе помочь, Феликс. Действительно, а почему? Ликс задерживает взгляд на разбушевавшемся немым негодованием кофейном море, что преследует его во снах и наяву уже долгие четыре месяца. Ответ очевиден: блондин не хочет ни от кого зависеть и отвык получать хоть какую-то помощь. Не хочет напрягать собой. Его понимание останавливается на том, что он нанимает сотрудников за деньги или развивает только взаимовыгодные отношения. Феликс даже не может точно сказать, есть ли у него настоящие друзья на данном этапе жизни? Если посудить здраво, возвращаясь к этим мыслям на свежую голову, то… Хёнджин. Только он. Больше никого и нет. Это осознание колет где-то ближе к позвоночнику, становится поперёк горла неудачно большой костью. Но сильные руки с бесчисленными цацками на изящных кистях как-то так обнимают... Феликс не знает, что у брюнета за сила такая таится в теле, помимо физической, но отдаётся она успокаивающим теплом прямо в сердце. Вяжет для израненной птички воздушный свитер из чувств. Как называется это ощущение? Эйфория? Те самые знаменитые бабочки в животе? Мышцы моментально расслабляются. Феликс сам тянется ближе, устало укладывает голову на крепкое плечо, потираясь щекой о кашемировую ткань чёрной водолазки. — Я никак не привыкну к тебе. Мне кажется, что это мои фантазии. Что ты не можешь быть со мной и… не можешь этого хотеть, — измученно, трагично и с придыханием, зато честно. — Это ничего, ничего, радость моя. Ты привыкнешь. Не всё так сразу. Да? — Хёнджин ладонями приятно гладит спину вдоль выпирающих позвонков. Начинает слабо покачиваться из стороны в сторону, утыкаясь лицом в блондинистую макушку. На фоне тихо играет какой-то расслабляющий трек, слегка убаюкивая сознание и успокаивая натянутые нервы. — Спасибо, — шёпот куда-то в шею. В этом «спасибо» столько усталости и измождения. Хёнджину хочется превратиться в мягкий шарф или пуховик, чтобы укрыть Феликса собой. Сделать его самым счастливым на этой планете. Как же хочется… — Не за что, малыш. И помни, ты не нагрузишь меня, если вдруг захочешь вызвать на помощь пару раз в неделю на три часика. Да хоть на всю смену. Я с радостью прилечу и сделаю всё, что скажешь. Хорошо? — нерешительный кивок устраивает Хёнджина полностью. Он знает, что Феликс будет стараться справляться сам ещё не месяц и даже не два. Привыкать к тому, что о нём теперь есть кому позаботиться, непросто. Люди, повидавшие в жизни определённые трудности, не меняются за секунду, как по мановению волшебной палочки. Что ж, родители не зря учили брюнета терпению, верно? Это непросто, но необходимо. Хван не давит, не влезает в дела Феликса самостоятельно, в попытках показать сразу все свои умения и искреннее желание помочь. Он действует осторожно: говорит тихо, целует любовно и обнимает максимально бережно. Предлагает поддержку, безмолвно повторяя: «Я рядом. Вчера, сегодня, завтра и столько, сколько ты захочешь».

***

Очередная смена в клубе заканчивается для Феликса внезапным открытием, которое он сделал для себя в… туалете. — Ебануться, блять. Нет. Это пиздец! — блондин несколько раз лупит носком массивного ботинка стену, пытаясь справиться с накатившей яростью. Бармен — худенький парнишка лет двадцати с лисьими глазками и рыжей копной слегка вьющихся волос — скромно стоит в стороне, ошарашенно и немного испуганно наблюдая за происходящим. Не то чтобы он не знал эту сторону Феликса, просто... — Хён, а… что это? Зачем? — юноша подходит ближе и непонимающе пялится на неаккуратное отверстие в одной из перегородок между кабинками, рассматривая его так, словно видит перед собой не обычную кривую дырку, а точно новое, неизведанное существо. Были бы у Йены уши и хвост, он бы непременно ими безостановочно шевелил, как непоседливый, любопытный зверёк. Феликс опирается на стену возле раковин спиной, промаргивается, скидывая с себя остатки злости, и почти спокойно отвечает: — Это, Чонин, полный извращенский пиздец… … — Алло, Хёнджин-хён? Это Йена. Можешь приехать? Тут Феликс-хён совсем не в себе. После звонка Хван срывается в клуб, ожидая увидеть на его месте как минимум кратер после ядерного взрыва. Запыхавшийся брюнет влетает в пустое помещение, быстро оглядывается, не обнаруживая ни видимых проблем, ни бармена, ни хозяина Luna, и пускается на поиски всех троих. Ну зачем-то же его сюда позвали? — Хён! Хён! Пс! Я тут! — Хёнджин вертит головой, пытаясь отыскать источник звука, и вылавливает взглядом торчащую из-за двери подсобки рыжую макушку. — Ты чего тут сныкался, как вор-полуночник? Где Феликс? — Тихо! — шипит Ян, прикладывая палец к своим губам, — услышит! И мне хана. Хён в туалете. Там какое-то ЧП. Если честно, я так и не понял, большая это проблема или нет. Но он злой как чёрт! Я думал, он всё тут разнесёт! Вообще всё! Убежал в подсобку, чтоб не получить, и просидел тут до твоего приезда! Как хорошо, что ты приехал! Помоги, а? — Чонин складывает руки в молящем жесте, выпячивает нижнюю губу и смотрит так жалобно-жалобно. Сразу видно — бедолага работает с Феликсом. — Так. Вали домой. Быстро. Ты мне не звонил. Я приехал сам, — неопределённо машет рукой Хван. — Господи! Спасибо, хён! Этот мир тебя не достоин! — Ян выныривает из тесной подсобки, хватает со стойки свои вещи и быстро ретируется в сторону выхода, подальше от злого Феликса и предстоящей бойни, пока Хёнджин обречённо вздыхает, даёт себе пару секунд, чтобы настроиться, и движется в сторону уборных. За дверью шумно. Зная Ли, брюнет с лёгкостью может сделать вывод, что там идёт как минимум перестройка. Возможно, уже нет стены… или двух. По ситуации. Заходить как-то страшно и даже немного (много) нервно. Хван толкает коленом деревянное полотно и аккуратно вплывает в помещение. — Феликс? Шум прекращается, из-за дальней перегородки выглядывает хмурое, растрёпанное, красное нечто, больше похожее на какое-то дикое животное на охоте, нежели на Ликса. — Чего тебе? Как ты тут оказался? — злобно басит блондин. — Да через дверь зашёл, как обычно… — Хван нервно улыбается и закусывает губу. Сейчас получит. Точно получит. В янтарном отблеске чужих глаз читается отчётливое: «Щас как ёбну унитазом по башне». — Смешно, — недобро скалится Ли, — Чонина уволю нахуй. — Да я сам пришёл, правда! — Хёнджин мысленно опрокидывает пару (десятков) стаканов храброй воды и почти лёгкой походкой шествует к Феликсу. Тот снова исчезает за перегородкой, моментально возобновляя шум. Что-то начинает противно скрипеть, блондин матерится сквозь зубы — внезапно на английском, быстро, с таким акцентом, что даже Хёнджин, стоящий рядом, с трудом улавливает смысл. Что-то про «сволочь», «гнида» и «кто вообще разрешал тут устраивать блядский секс-гадюшник». Хван боязно заглядывает в кабинку и от шока почти роняет свою несчастную челюсть на пол. Ну приплыли. Ли сидит на унитазе, одной рукой держится за край пластиковой перегородки, другой — пытается сорвать её с креплений. Конструкция шатается, не вызывая у Хёнджина никакого доверия к своей устойчивости. Он ошалело подбегает к Феликсу и буквально вытягивает его из кабинки, держа поперёк груди и волоча ногами по полу. Тот барахтается, как утопающий, выкрикивая что-то бессвязное. Хван отсчитывает минуты до конца своей относительно счастливой жизни, пыхтит, но успешно вытаскивает ценный разъярённый груз из туалетов в коридор. — Да отпусти уже меня! Я тебе щас втащу! — Вот поэтому и не отпущу! — кричит брюнет, но вопреки своим же словам аккуратно усаживает Ликса на пол. — Ты чуть последние мозги себе не снёс, в курсе? Упади она на тебя — всё! Считай, калека! — Ничего бы я себе не снёс! — Феликс… — Хёнджин присаживается на корточки перед блондином, заглядывая ему в глаза. — Давай мы пойдём к бару, ты мне всё спокойно расскажешь, и я помогу тебе с этим, ладно? Потому что сейчас всё, что я понимаю: ты зачем-то пытался снести половину стен в туалете. — Это из-за дырки! — почти по-детски восклицает Ли. Хван в сотый раз за последние полчаса тяжело вздыхает, помогает Феликсу подняться и ведёт его к стойке, приобнимая за напряжённые плечи. … — Нет! Ну, ты видел?! Видел, блять, этот пиздец?! — Феликс ходит из стороны в сторону, зло вышагивая по бетонному клубному полу. Эхо разносится по пустому помещению, выдавливая Хвану перепонки. — Радость, ну не суетись ты так… Перегородку поменяем. Можно будет муляж камеры повесить. Пригрозить штрафом, — боязно лепечет Хёнджин, вжимаясь спиной в барную стойку. Брюнет нервно проводит пятерней по волосам, зачёсывая непослушную чёлку назад и поджимая губы. Жмурится, ждёт очередных воплей. — Не суетиться?! — блондин закипает ещё сильнее и останавливается напротив парня, возмущённо топая ногой. — Ты думаешь, это дешёвое удовольствие?! Думаешь, сработают все эти уловки с камерами?! А ты вообще в курсе, для чего это сделали, а? — Не в курсе… — тихо выдыхает Хван, опуская взгляд вниз. — Это глори-холл, Хёнджин! Глори, сукаблять, холл! — вопит Ли и упирает руки в тощие бока. — Гло… что, прости? — брюнет непонимающе уставляется на Феликса, ожидая объяснений. — Ты совсем не понимаешь? — блондин смешно выпучивает глаза, на пару секунд теряется, видя, как Хёнджин мотает головой. — Это… Это ёбаная дырка для ёбаного анонимного траха, хороший мой! Они тут ебаться собрались через стеночку в туалете! — А… ааааа. Ну… Может, сделаешь это фишкой клуба? — тихо шелестит брюнет. 3… 2… 1 — Фишкой клуба?! Ты в себе вообще?! Или в ком ты, Хван Хёнджин?! — Ликс задыхается от злости, выкручивает громкость баса на полную, пытаясь донести до своего парня, казалось бы, очевидные вещи. — Они тут ебаться хотят, повторяю тебе! В моей Luna! Ебаться! Брюнет с радостью бы пошутил про то, что он постоянно бывает и в клубе, и в Феликсе, и в Феликсе прямо в клубе, но стоически сдерживает эти порывы. Понимает, что после такого точно не выйдет отсюда живым. — Ликс… — Хёнджин тянется рукой к тонкой талии, заставляя блондина подойти поближе. Подушечками нежно сминает разгорячённую кожу сквозь ткань чёрной майки. — Не злись ты так. Мы всё решим. Я сам за свои деньги заменю эту перегородку. Это не конец света. Понимаю, ты устал, но у тебя есть я, киса. — Никакой ебли тут не будет, — бубнит Феликс. — Но мы же… — Пиздак. Завали. — Понял.

***

Феликсу кажется, что он либо окончательно сошёл с ума, либо ебанулся. Нет, не так. Двинуться его заставил никто иной, как Хван-сука-Хёнджин. По шкале от одного до ста: насколько хорошей идеей было звать влюблённого до беспамятства художника, чтобы он «немного апгрейднул клуб какой-нибудь лёгкой картиночкой»? «В принципе, можешь делать, что хочешь. Главное, чтоб была луна, напитки, ну и цветовая гамма подходящая» — сказал он Хвану на днях. Уточка говорит «зря-зря». Феликс уточке верит. — Это что? — блондин пялится на стену, совсем недавно бывшую чисто чёрной. Судорожно выдыхает. — Ну… Художественная роспись, подходящая атмосфере и тематике твоего клуба, а что? — Хёнджин проводит рукой, испачканной в голубой краске, по отросшей чёлке, следом недовольно шикая. — Бля… опять изговнялся. — Подходящая? Вот эта? — Феликс поворачивается на воюющего с акрилом Хвана и с размаху лупит ему по плечу ладонью, поджимая губы. — Ты че, охренел?! — Да что не так?! Я не понимаю! — возмущается брюнет и потирает избитое плечо. — Луна есть? Есть! Напитки вот стоят, — тычет кисточкой в несколько мест на росписи. — Почему здесь мы? — Да как же, куколка? Ты хозяин клуба, а я – твой личный телохранитель! Цепной пёсик! — ухмыляется. Так сексуально, тварь, ухмыляется, что даже сил злиться нет. — Допустим, — быстро кивает Феликс. — Какого хуя мы голые? — Интересный вопрос! В изобразительном искусстве этот жанр называется «ню»! — одухотворённо начинает Хван, кидая кисточку куда-то на пол. — Название произошло от французских слов nu и nudité, что означает «нагой» или… — Это, блять, что? — Феликс не даёт договорить, слегка щурится и перемещается к настенной живописи поближе, внимательно рассматривая своё же детально и точно прорисованное тело. Розовая верёвка прокинута через шею, грудь, подмышки и талию, крепко переплетена в районе солнечного сплетения. На коже чётко виднеется узор пентаграммы. Спасибо хоть соски прикрыл, грёбаный извращенец. — Я подумал, что классическое ню будет смотреться не так интересно, и внёс небольшие корректировки, — Хёнджин улыбается от уха до уха, смотря своими ярко сверкающими в клубном белом неоне кофейными блюдцами точно Феликсу в сердце, а не в глаза. — Господи… Ебучий шибари-мастер, — на выдохе произносит Ли, потирая пальцами переносицу. Он хочет злиться. Хочет хорошенько лупануть Хвана за его очевидный проёб и заставить закрашивать это «недоразумение». Но не может. Тонкие, любовные линии, которыми нарисован он сам, дышат, пульсируют, отзываются в груди разгорающимся пожаром. Единое переплетение штрихов и лёгких мазков закрепляются под веками, воспроизводятся там, заставляя тёмный янтарь сиять ярче, чем Сириус на ночном небосводе. Насколько сильной магией может обладать один единственный человек, совершенно не используя при этом никаких сверхспособностей? Настолько сильной, что взгляд сам тянется и прилипает к его неидеальной идеальности. К венистым, подкачанным рукам, к крепкой, но изящной шее, к чёткой линии челюсти и пухлым губам, к пронзительным, любящим, безумно тёплым глазам. Хёнджин суетится, пытается стереть краску с волос и лица, ворчит себе под нос и дует покусанные губы, пока Феликс выворачивается наизнанку, пригвоздив своё безвольное тело к бетонному полу. — Ликс? — А? — Ли резко отмирает, чуть дёргаясь. — Я спрашиваю, оставляем так? — Я подумаю, — бурчит больше для вида. Хёнджин победно ухмыляется, осторожно подходит почти вплотную и чмокает веснушчатую щёку.

***

15 сентября 01:43. Феликсу 26. Ли пробирается по тёмным, давно знакомым переулкам, лавируя между усосанными, неадекватными телами. Замёрзшие руки нервно сжимаются в кулаки в карманах толстовки. Будь с ним Хёнджин — обязательно бы согрел своими большими, горячими ладонями. Мысли крутятся в воздухе шальной стаей, переплетаются, воюют друг с другом, тараня белокурую макушку со всех сторон. Может, ну его? Развернуться да пойти обратно? Хоть куда. В клуб, в квартиру, на край планеты… Блондин шмыгает красным от холода носом, сильнее вжимая шею в острые плечи, хмурится, но продолжает свой путь. Следует через безликую, чернеющую ночным мраком кишку, ныряет между плотно стоящими друг к другу домами, пока не доходит до заветной металлической двери, за которой крутой спуск в подвальное помещение. Лампочка под лестницей приветливо мигает. Феликс пару секунд пялится на это жёлтое недоразумение и быстро спускается, прыгая сразу через две ступеньки. Спешит, чтобы не передумать. За углом слышится неприятный скрип осевшего от времени и сырости дерева и плохо смазанных петель, а через пару секунд оттуда выныривает приветливая, вечно улыбающаяся голова: — Ты рано, братишка! С твоим днём! — Я же просил меня так не называть, — недовольно хохлится Феликс, подходя к развеселившемуся с нихрена знакомому, протягивает руку для приветствия. — Спасибо. Гора мышц с ямочками на щеках задорно кряхтит, поправляет бандану на своей платиновой макушке и, наконец, крепко пожимает мелкую ручонку. — Ты, как всегда, грозовая туча, — смеётся. — А ты, как всегда, под кайфом, — огрызается Ли, забирая свою конечность из чужой хватки и проходя в небольшое помещение. Пространство тесное, низкое, с потрескавшимися бетонными стенами, но от того ещё более уютное. Пол застелен старым потёртым линолеумом с рисунком-имитацией ламината. Сразу справа от входа примостился пухлый диван цвета выцветшего бордо, обитый дешёвым, облупившимся кожзамом. Пружины ослабли, прогнулись посередине, образуя провал-ловушку. Стены — живые, покрытые слоями граффити, трафаретов, надписей на корейском, английском языках и бессмысленных каракуль. Здесь и «Stay Wild», и «No Rules», и чьи-то имена в сердечках, и эскизы будущих тату, и насмешливое «Rent is due, bitch» в углу под потолком. На большом зеркале в пол кто-то накалякал улыбающегося кенгуру с тату-машинкой в лапе. Всё это — не вандализм, а история, летопись студии. Слева — две тату-стойки: та, что побольше, застелена чистой одноразовой простынёй, вторая — всё ещё в следах чернил после прошлого клиента, с катушками-аккумуляторами для электрической машинки, стаканчиками с окрашенной водой и кучей салфеток. Рядом — ничем не примечательные регулируемые кресла на колёсиках. На полке над ними — ряды чернил: баночки с разными оттенками чёрного, серого, красного, неоново-зелёного, аккуратно расставленные в небольшой своеобразный алтарь. В дальнем углу, под потрескивающей офисной лампой, стоит рыжий компьютерный стол, который татуировщик выцепил на местной воскресной барахолке. На нём шумит старенький, не чищенный уже сотню лет ноутбук. Здесь мастер хранит эскизы, ведёт записи и для атмосферы включает музыку, когда работает. Пахнет кофе, чернилами, чьим-то сладковатым парфюмом, сыростью и сигаретами. Сюда приходят, чтобы моральную боль заглушить физической. Чтобы под кожу вбить свои ошибки, тревоги и мечты. Феликс пока не знает точно, что последует за его твёрдым решением, но отважившись на этот шаг, сворачивать назад уже не намерен. — Цссс, я же объяснял уже: мы, австралийцы, просто очень приветливые и общительные. Мне не нужны наркотики, чтобы любить эту жизнь, Феликс. — Знаешь, Крис, я поражаюсь твоему оптимизму. Работать двадцать четыре часа в сутки в обшарпанном подвале, который ты называешь своей тату-студией, на окраине Сеула, принимать тут индивидов, порой даже похлеще меня, жить здесь же и при этом так открыто улыбаться этому миру — ещё надо уметь! Я почти на все сто уверен, что без наркоты тут не обходится, ты меня не переубедишь! — громко рассуждает Феликс, грузно плюхаясь на диван. Крис, Кристофер, Чан — хороший татуировщик и отличный парень. В свободное время он прокачивает свои и без того до предела отточенные навыки знатного набиваки и каждую мышцу в теле. Язык у Бан Кристофера Чана никогда не заплетается и не устаёт. Видимо, тоже натренированный. Говорит много, улыбается широко и искренне. Феликсу он, в принципе, нравится как человек, если не брать в расчёт излишний оптимизм и присущую австралийцам шумность. Они знакомы пару лет, за которые между собой ещё ни разу не заимели даже одного крошечного конфликта. Чан — мастак сглаживать углы и находить выходы из любых дискуссий. Выглядит как большой и грозный волчара, а на деле — золотистый ретривер в человеческом обличье и работяга до мозга костей. — Я просто живу в своё удовольствие! Не понимаю, что тебе не нравится? — продолжает веселиться Чан, закрывая дверь на щеколду. — Мне не нравится, что ты, имея такие навыки, до сих пор торчишь в этой помойке. Уже бы давно накопил на свою небольшую студию поближе к центру и перебрался бы в нормальную комнату, если бы цены поднял. Кристофер звонко смеётся и плюхается рядом с бурчащим Феликсом, сразу же закидывая свою жилистую руку ему на плечо. Блондин привык к таким выпадам, поэтому молча терпит, устало и немного зло посматривая на своего знакомого исподлобья. — Ты пытаешься толкнуть меня в ту жизнь, которой я пока не хочу. Здесь у меня куча клиентов, все мои друзья. И каждый угол уже знаком. В центр ко мне никто ездить не будет. Тем более ты, — Чан слегка смещает руку с худого плеча, трепля блондинистый затылок Ли. — Как же ты тут без меня и моих дедовских танцев в клубе по пятницам? Феликс фыркает, но про себя соглашается. — Ты эскиз мне сделал? — переводит тему. — А то ж! — Крис подхватывается, в три широких шага преодолевает небольшое расстояние до стола и достаёт из нижнего ящика кусочек трансферной бумаги, рассматривая его. — Расскажешь, что это значит? — Вот ещё, — Ликс поднимает тощую задницу с пружинистого провала в диване, немного раскачиваясь вперёд-назад. Подходит к Чану, забирая из его рук свою будущую ошибку молодости первую татуировку. Вздыхает, покусывает сухие губы. Моторчик в груди лихорадочно тарахтит, пуская по венам неравномерные разряды. Тёмный янтарь вспыхивает каким-то небывалым азартом, и Феликс внезапно громко выкрикивает: — Отлично! Бьём! Крис слегка дёргается, удивляется такой резкой смене настроения, но одобрительно мычит. … Феликс выползает из студии через долгих четыре часа, два из которых под тонкую, светлую кожу предплечья опытной рукой мастера и чёрными чернилами вносилась дорогая сердцу аббревиатура. Под плёнкой разрастается краснота и собирается жидкость. А ещё жжёт — не то после сеанса, не то от невысказанных слов и переполняющих чувств. На улице заходится рассвет. Пьяные рожи давно расползлись по своим углам, оставив после себя лишь переполненные мусорные баки и эфемерное чувство свободы. Блондин плетётся по тихим закоулкам слегка прибитым, но уверенным шагом: мимо закрытых баров и мелких круглосуток, мимо редких людей, снующих вдоль каменных джунглей. Мимо небольшого кирпичного здания с отключённой неоновой вывеской «Luna». Феликс привычным жестом выуживает из заднего кармана чёрных джинсов помятую, полупустую пачку сигарет и металлическую расписную зажигалку, останавливается и, недолго думая, пуляет картонную коробочку с ядом в мусорный бак. Зажигалку любовно потирает большими пальчиками. Не выкинет. Ручная работа. Он подарил. … Хёнджин впервые за всё время отношений с Феликсом конкретно психанул. Всегда спокойный, умеющий усмирять буйного потрошителя в лице одного мелкого блондина, Хван так и не понял, почему Ликс сначала решил устроить себе выходной, а потом внезапно сорвался в клуб, чтобы снова отпахать там тяжёлую, ужасно утомляющую смену. Что за философия такая? Не давать себе совершенно никакого отдыха! Да ещё и в такой важный день! Не было печали, но… Феликс строго-настрого запретил приходить в этот раз и «пытаться ломать весь рабочий процесс своей весёлой, праздничной рожей и загребущими ручонками». Хван надулся и наговорил ему всяких гадостей. Обиделся как ребёнок. И теперь сам себя готов за это сожрать. Извёлся до трясущихся рук. За ночь даже на полминуты глаз не сомкнул — всё прокручивал и прокручивал в голове свой нелепый монолог, несколько часов кряду изнывая в задолбавшийся динамик трубки на ухо спящему одним глазом Минхо. Когда у друга разрядился телефон (или он просто сбросил звонок), Джинни продолжил бесконечно рефлексировать, наворачивая круги по квартире. Он ведь знает, насколько клуб важен для Феликса. Знает, как тот не любит свой день рождения и подарки… Кстати, о подарках. Хёнджин сидит на застеленном матрасе, гипнотизирует уставшим взглядом открытую длинную коробочку в своих руках. Снаружи она обита чёрным бархатом и больше похожа на небольшой гробик для последних нервных клеток брюнета, но внутри, прямо по центру, сияет миловидный, изящный кулон на тонкой цепочке в виде летящей ласточки — символа любви, верности, воскрешения и свободы. Эта маленькая птичка показалась Хвану такой похожей на Феликса. Тот видится ему лёгким, парящим, окутанным самим солнцем, несмотря на тяжёлый, местами скверный характер. Джинни закрывает коробочку и грузно откидывается на подушки. Бессонная, тревожная ночь выжала из него все силы и любое желание жить. Солнечный диск постепенно поднимается над городом, пускает лучи на бесчисленные холсты, стоящие возле стены напротив, и недопитую чашку кофе на окне. Хёнджин уже мысленно считает перепрыгивающих через небольшую оградку овечек, старается расслабиться всем телом, но по квартире проносится довольно однозначный звук. Кто-то стучит в дверь. Неужели…? Да ну. После ссоры Феликс никогда бы не пришёл сам. Снова соседка? Хван быстро прячет коробочку в тумбочку рядом с матрасом и с громким стоном соскребает себя с нагретого места. Снова стук — более громкий и нетерпеливый. — Да иду я! Семи утра нет! Кого там… — Хёнджин щёлкает замком, дверь открывают с той стороны. Брюнет не успевает даже договорить, когда на него налетает миниатюрное, хорошо знакомое тело. От Феликса пахнет утренней осенней прохладой, только-только проснувшимся солнцем и персональным Хвановым счастьем. Растрепавшиеся волосы торчат во все стороны, румяное, холодное лицо утыкается Хёнджину куда-то в район шеи. Он не теряется, кутает в своих объятиях задыхающегося от бега блондина, укладываясь щекой на слегка влажную макушку. Не спрашивает и ничего не требует. Просто принимает. Дыхание постепенно замедляется, возвращается к прежнему размеренному ритму. Феликс прижимается потеплевшими губами к карамельной коже, запуская по телу Хёнджина приятные мурашки. — Прибежал мне что-то рассказать? — тихо спрашивает брюнет, забираясь под толстовку проворными пальцами и поглаживая горячую, взмокшую поясницу. Ли немного отстраняется, заглядывает в спокойные, как всегда безмерно любящие глаза, и улыбается так ярко, что у Хвана вмиг перехватывает дыхание. — И показать, — хрипло басит Феликс. — Тогда давай я тебя немножечко поцелую, а потом побежишь в душ и переодеваться, пока я заварю тебе чай. Иначе заболеешь, — Хёнджин немного сутулится и быстро захватывает в плен любимые губы, не дожидаясь ответа. Блондин прикрывает глаза, с готовностью отвечая, нежно покусывает пухлую плоть и улыбается в поцелуй. Сияющий, искренний и бесконечно влюблённый — такой Феликс сегодняшним утром. Такой он последние полтора года. Шипастый панцирь трескается и разваливается, являя миру маленькую, освободившуюся от своей клетки птичку. Хёнджин смог наделить его незримой силой и наполнить сердце светом. Залечить раны на подбитых крыльях, вдохнуть жизнь в пустую, казалось, умершую в далёкие пятнадцать лет душу. … Феликс выходит из душа к моменту, когда город за окном окончательно просыпается. С улицы доносятся бесчисленные голоса, мешающиеся со звуками мимо проезжающих машин. В квартире Хёнджина очень тепло, несмотря на врывающийся в помещение прохладный уличный воздух. Пахнет осенью, полюбившимися Ликсу духами и фруктовым чаем. Он вешает полотенце на крючок в ванной, одёргивает длинные рукава домашнего лонгслива, который ему любезно предоставил хозяин обители, и идёт на свежий запах апельсина, яблока и ванили. Бесшумно вплывает на кухню, подходит ближе к колдующему возле столешницы брюнету, прижимается грудью к широкой спине, укладывая блондинистую, пушистую голову на чужое плечо. Хёнджин слегка дёргается от неожиданности и судорожно выдыхает: — Радость… напугал. — Извини. Просто ты такой уютный, когда увлечён чем-то. Не сдержался. Хван пускает тихий смешок и аккуратно разворачивается. Тянется пригладить белые волосы, больше похожие сейчас на цветок одуванчика. Феликс выглядит до невозможности комфортным и домашним: разморённый, раскрасневшийся после душа, в одежде, что велика размера на два точно. На лице ни капли макияжа — это Хёнджину нравится больше всего. Каждую веснушку видно так чётко и ясно, что он не сдерживает себя, льнёт губами к красивому лицу, поцелуями считая каждую — на аккуратном, чуть вздёрнутом носике, на мягкой коже худых щёк, на веках, скулах. Блондин жмурится и счастливо улыбается. Непередаваемое чувство чего-то родного разливается по телу, делая его податливым и ласковым. Феликс отстраняется, закатывает растянутый рукав лонгслива. — Смотри, что у меня есть, — протягивает Хёнджину руку. На светлой коже предплечья под глянцевой прозрачной плёночкой красуется изящная надпись: «ILY42, F.». Хван рассматривает, скользит горячими пальцами по кромке плёнки, пытается вникнуть, отыскать суть непонятной аббревиатуры: — Красиво, но… — брюнет ненадолго поджимает губы, затем тихо продолжает: — что она означает? Это ведь не просто набор букв и цифр, верно? Ли кивает и нежно улыбается: — Мне было двадцать четыре, когда ты сказал фразу, которая перевернула моё понимание любви, Хёнджин. Ты не требовал тогда ничего взамен, не просил меня полюбить тебя и заверил в том, что будешь делать это за двоих… Брюнет подаётся вперёд, беря обе руки Феликса в свои. Припадает губами к раскрытым ладошкам, целуя их с внутренней стороны. Обласкивает каждый пальчик лёгкими чмоками и прикрывает глаза. Блондин дрожит, чувствуя на себе непрекращающийся поток нежности. Трогает любимое лицо мягкими подушечками. Натыкается на влажные губы, на слегка впалые щеки и красиво очерченные скулы. Хёнджин отстраняется, мягко отпуская тонкие запястья, и целует уже в губы. Делится горячими выдохами. — I love you for two, Felix… — сбито шепчет, звучно отлипая от припухших сердечек. — Это она? Феликс снова кивает, прикладывается своим лбом к его, шумно выдыхая через нос. — Я люблю тебя… Так сильно люблю, Хёнджин, что все эти эмоции во мне уже не помещаются, — глаза наполняются слезами. Блондин тихо всхлипывает. Хван обхватывает трясущимися руками его лицо. — Я знаю, радость. Я вижу… — поцелуй в кончик носа. — Не плачь, мой драгоценный, — во взмокший лоб. — Знаешь, у меня для тебя тоже кое-что есть… Чашки с фруктовым чаем клубятся паром, переплетаются ароматными облачками, но быстро забываются. Так и остаются нетронутыми. Короткое, но ёмкое «потом» от Феликса выбивает из лёгких Хёнджина остатки кислорода. Блондин берёт его за руку, переплетая их пальцы, тянет в спальню — на мягкий матрас и к довольным, подсматривающим холстам. Одежда быстро напитывается солнечными лучами, оказываясь на полу. На Феликса обрушиваются мягкие, горячие губы. Хван толкает его на матрас и нависает сверху, тягуче выцеловывая всё, до чего дотягивается. Дыхание сбивается, смешивается с другим — таким же возбуждённым и загнанным. Ли скользит ладонями по широким плечам, упругим мышцам груди, восторженно выпаливая: — Ну и сиськи ты себе отрастил… когда только успел… — пальчики ласково очерчивают тёмные ореолы и твердеющие горошины сосков. Хёнджин хрипло смеётся в тонкую шею, прикусывает, облизывает острый кадык. — Почаще надо любовью заниматься со мной, а не с клубом, — горячо шепчет в зацелованные губы. Не даёт возмутиться, снова приникает своими. Проталкивает язык в мокрый рот, проходится по нёбу, ровному ряду зубов, сталкивается с Феликсовым. Комнату вмиг наполняют влажные, чмокающие звуки, шелест хлопковой ткани и протяжных выдохов. Феликсу всегда хотелось быстро и жадно. Хотелось наспех, чтобы чувствовать дискомфорт и боль, чтобы помнить, кто он есть. Доходить до пика грязно, размашисто, без лишней ласки. Хёнджин поддавался, но сердце ныло и кобенилось. Он желал показать Феликсу, что значит быть поистине любимым во всех смыслах этого слова. Что значит испытывать непередаваемое наслаждение, утопая в нежности и заботе. Хван медленно отрывается от губ блондина, оставляя на них блестящий след слюны и однозначную красноту. Тяжёлое дыхание рассеивается, поднимает градус в комнате. — Подожди… — шепчет, целуя уголок рта, подбородок, — я сейчас. Брюнет отстраняется, вставая на колени. Тянется к тумбочке, выуживает небольшой прозрачный тюбик смазки и ленточку презервативов из нижнего ящика и возвращается обратно. Наваливается на Феликса почти полностью, проезжаясь своим возбуждением по его и выбивая нуждающийся скулёж. — Я готовился, Джинни-и-и-и… — Нет… не хочу так… хочу, чтобы тебе было хорошо как никогда, — срывается на хрип. Феликс снова скулит, хнычет, впивается короткими коготками в широкую спину, изнывая от возбуждения и желания, пока Хван прокладывает губами мокрую дорожку от вспотевшей шеи вниз, слегка задевает сосок, вылизывает мышцы пресса. Он намеренно не уделяет внимания крепко стоящему члену. Покусывает гладкую кожу на внутренней стороне бедра и тянется к бутыльку со смазкой, выдавливая прохладный гель себе на пальцы. Первый входит легко, не встречает никакого сопротивления. Брюнет добавляет второй, заставляя Феликса выгибаться и мелко подрагивать. — Д-да… Джинни… так приятно, любимый… ах… Хвана прошибает электрическим разрядом, собственный член нетерпеливо дёргается, но торопиться совсем не хочется. Он гладит подушечками влажные стеночки, раз за разом задевая нужную точку, утыкается лбом в острую коленку Ли. От каждого басистого стона и судорожного выдоха сердце теряет свой ритм, переходя на хаотичные, почти болезненные, стуки в рёбра. В голове эхом отзывается долгожданное, такое сладкое «любимый». На третьем пальце глаза Феликса невольно закатываются. Раскрасневшееся лицо источает чистейшее удовольствие. Блондин и представить себе не мог, что те самые забота, любовь и нежность, от которых он так долго бежал и отказывался, окажутся настолько неописуемо приятными. Хван вытаскивает пальцы, выбивая из Феликса разочарованный вздох. Тянется к упаковке презервативов. — Не надо… давай без них… — Ли приподнимается на локтях, затуманенными глазами пытаясь выловить искристый взгляд Хёнджина. Тот только любовно улыбается, слабо кивает и выдавливает на свой член побольше смазки. Медленно входит, стараясь сдерживаться, чтобы не сорваться сразу на быстрые, глубокие толчки. — Только не останавливайся, — умоляюще шепчет Феликс. — Прошу, не останавливайся, любимый… Джинни… Сам в осколки. Елозит подтянутой задницей по сбившейся простыни. Млеет под окутывающими, всепоглощающими волнами кофейного моря. Боится, что отыщет там смерть, но находит лишь предстоящие тысячи лет эйфории. Хёнджин растворяется в горячей узости, тает, как шоколад для брауни на водяной бане. Плавно вбивается в податливое, разнеженное ласками тело, оставляя на бёдрах отпечатки своих пальцев. И всё это так красноречиво и правильно, что хочется стонами рассказать об этой любви. Холодный уличный воздух сочится сквозь щель в пластиковой оконной раме, обволакивает тела ледяными руками и пускает табуны мурашек по влажной спине Хвана. Феликс выгибается, запрокидывает голову, глазами умоляя не прекращать. Такой хмурый и по-злому громкий в обычной жизни, но такой страстный и пламенный под Хёнджином. Брюнет готов отдать всего себя, выжечь на рёбрах счастье, скрытое в необычном имени, только бы всегда смотреть на своё солнце, доставлять ему удовольствие всеми возможными и невозможными способами. Изящное тело изнемогает и плавится на мокрых простынях. Феликс тянется к своему сочащемуся члену, накрывает головку небольшой ладошкой, размазывая вязкую влагу, и ведёт сверху вниз, постепенно захватывая всю длину и пытаясь настроиться, нырнуть в размеренный ритм толчков Хёнджина. Наслаждение рассыпается японским бисером по бледной коже. Приглушённые стоны в унисон отскакивают от бетонных стен, от исписанных холстов и падают в ноги. Брюнет собирает с лебединой шеи солёные капли, взамен оставляя на ней едва заметные укусы, выписывает бёдрами волны, наваливаясь всем телом, обрушиваясь на Феликса, словно цунами из чувств. Натурально доводит до крайнего исступления. Хёнджин растекается, разламывает не смолкающее эхо квартиры своим вскриком и изливается глубоко в горячее нутро, замирая внутри и мелко сотрясаясь от удовольствия. Блондин догоняет его через пару несдержанных движений рукой, бурно кончая себе на живот и грудь. Басистый стон отрезает последние нити выдержки. Хван падает на подрагивающее тело сверху, не выходя из пульсирующего остатками блаженства пространства. — Ты невероятен. Я бы вечно тебя терзал, — пухлые губы находят острое веснушчатое плечо и оставляют на нём своё любовное клеймо. Феликс звонко прыскает, но быстро превращается в себя прежнего — бурчащего и вечно недовольного. — Убить меня хочешь? У меня поясница и так уже не поясняет. Отрастил себе там… Ещё и матрас мягкий. — Эй! Ты сам искал кого-то с большим членом! Какие ко мне вопросы? — Хван ощутимо кусает Ли в ключицу, получая за это звонкий шлепок по заднице и оглохшее от громкого выкрика ухо. — Чёрт! Ликс! — Не будешь спорить, — блондин бурчит и сталкивает с себя тяжёлую тушку, ныряя под краешек одеяла. Хёнджин умиляется, будто смотрит на крошечного котёнка. Льнёт всем телом и зацеловывает пылающее ярким румянцем лицо под возмущённые возгласы и тычки по рёбрам. Они ещё минут десять катаются по матрасу. Отнимают друг у друга покрывало и подушки, кусаются, обнимаются, но вскоре стихают. Усталость нападает как-то внезапно, заставляя глаза слипаться. Дыхание становится спокойным и размеренным. Феликс устраивается на плече брюнета, накидывая на них тёплое одеяло, устало прикрывает раскрасневшиеся от недосыпа глаза. — Феликс, — тихо зовёт Хёнджин, дожидается хриплого мычания в ответ и продолжает: — я так и не отдал тебе свой подарок. — Не надо мне никаких подарков, — бормочет сонно. — Надо. Это важно, — Хван тянется свободной рукой к тумбочке, второй придерживая за талию свою лохматую, недовольную кису. Выуживает из первого ящика бархатную коробочку, открывает большим пальцем и подносит ближе к лицу Ликса. — Смотри. Тот нехотя разлепляет глаза, зависает на несколько секунд, рассматривая маленькую сияющую птичку. Во взгляде начинают плясать светлячки, и клыкастая улыбка сама ползёт на веснушчатое лицо. Феликс поднимает руку, проходится изящными пальчиками по тонкой цепочке и рельефным крылышкам. — Красивая, — с придыханием. — На тебя похожа, — ласково. — Наденем? Блондин угукает, вытягивает птичку из её «гробика» и садится. Хван обласкивает взглядом обнажённую спину, тоже присаживаясь. Прижимается голой грудью к выпирающим лопаткам, позвонкам под полупрозрачной кожей, шумно втягивает носом воздух, ведя самым кончиком по пульсирующей венке на шее. Руки находят спереди подрагивающие запястья и забирают желающую вспорхнуть под кадык ласточку. Хёнджин не глядя расстёгивает замочек на цепочке. — Придержи волосы, радость, — мурлычет на ушко. Феликс мурашится, накручивает небольшую гульку на затылке и склоняет голову чуть вперёд. Серебро холодит кожу между ключиц, скользит звенчатой верёвочкой вокруг шеи, замыкаясь на ней сзади. Хёнджин укладывает ладони на тонкую талию, оставаясь совсем близко. — Скажи это ещё раз. — Что сказать? — блондин опирается спиной на сильную грудь. — Что люблю тебя? — Да. — Я люблю тебя, — звучит второй раз за утро. — Ты — моё всё, — звучит бесконечное количество раз следующую тысячу лет.

Так безнадёжно получалось жить,

И перед бездною в последнюю минуту

Сознанья робкий огонёк дрожит,

И пламя тянется души к кому-то…