Тень Фрейи

***

      Беззубик плавно приземлился у входа в Драконий Изолятор. Возле каменной стены близнецы, склонившись в странной позе, выводили на утоптанной земле замысловатые узоры. Лишь подойдя ближе, Иккинг разглядел в них игру в «крестики-нолики».              − Как он? – поинтересовался он, соскальзывая с драконьей спины. Голос звучал хрипло после долгого полета.              Задирака поднял голову, и солнечный луч упал на его лицо, подчеркнув усталость в глазах.              − Без изменений, − пробормотал он, проводя рукой по щетине на подбородке. − Дышит. Но глаза... Будто не видит нас.              Тяжёлая ладонь Иккинга опустилась на плечо друга, а нога между тем незаметно стёрла нарисованный нолик, давая близняшке фору. Забияка мгновенно сориентировалась. Глаза сузились, губы дрогнули в едва заметной усмешке − и ветка резко прочертила крестик прямо на свежевыровненной земле. Ещё один.              − Победа! − Она торжествующе ткнула в поле, где кривая линия теперь перечёркивала три крестика подряд.              − Но как?.. − Блондин растерянно уставился под ноги. Он был уверен, что вот-вот выиграет. − Я же…              − Женщины, − многозначительно пожал плечами Иккинг, и в тот же миг его смех слился с заливистым хихиканьем близняшки. Но почти сразу он замер, осознав: вокруг стояла неестественная, гнетущая тишина.              Она висела в воздухе, густая, как утренний туман. Ни привычного гомона с площади, ни криков детей, ни даже шума ветра в вершинах сосен. Как будто весь остров затаил дыхание.               − Почему здесь так тихо? – Иккинг медленно огляделся, и холодок пробежал по спине.              − Все побежали к северному лесу, − Забияка пожала плечами, но в её голосе сквозило лёгкое беспокойство. − Кричали что-то про «огненный суд».              − Нам велено стеречь изолятор, вот мы и не вникали, − Задирака продолжал водить ногой по земле, стирая разметку и всё ещё пытаясь понять, как умудрился проиграть.              «О, Один…»              Сердце Иккинга сжалось, а затем рухнуло куда-то вниз, словно провалилось сквозь землю.              − Астрид!..              Он рванул к Беззубику быстрее, чем осознал это. Ночная фурия, почуяв панику, поднялась в небо одним мощным взмахом, едва дав всаднику ухватиться за седло.              − Астрид? − переспросил блондин, щурясь на взлетающего дракона.              − Новый вид драконов, что ли? − Близняшка уставилась на брата, в ее глазах читалось непонимание.       

***

             Астрид приоткрыла дверь хижины, и золотистый свет утреннего солнца заполз внутрь, заставив её прищуриться. Воздух пах смолой и морской солью − так пахло детство, те далёкие дни до Альянса, до Торгейра. Она сделала шаг вперёд, и тёплая земля обожгла босые ступни, напомнив, что она всё ещё жива.              Где-то за поворотом тропы звенел детский смех − такой же беззаботный, каким когда-то был её собственный. Астрид неосознанно потянулась на звук, как растение к свету. Её пальцы дрогнули на косяке двери − Иккинг предупреждал. Но этот смех... Он пробуждал что-то давно забытое, что-то большее, чем страх.              Она вышла.              Солнце ласкало лицо, а ветер играл с выбившимися из косы прядями волос, ещё не привыкшими к свободе. Впереди, между сосен, мелькали цветные пятна одежд − дети гонялись друг за другом, их крики наполняли лес жизнью.              Астрид замерла, впитывая этот момент. Впервые за месяцы она почувствовала не боль, не страх, а... покой.              И тогда девочка выбежала из-за дерева прямо перед ней.              Рыжие косы, веснушки, платье, перепачканное в землянике − всё в ней кричало о беззаботном детстве, которое с приходом в жизнь Астрид Альянса, еще задолго до свадьбы с Торгейром, перестало быть беззаботным. Девочка застыла, широко раскрыв карие глаза. Ягоды из её корзинки посыпались на землю, оставляя кроваво-красные пятна на камнях.              − Ты... ты не местная, − прошептала малышка, и в её голосе был не просто страх, а какое-то детское разочарование, будто Астрид разрушила какой-то важный секрет.              Блондинка хотела улыбнуться, хотела сказать что-то доброе, но её губы, давно отвыкшие от улыбок, лишь дрогнули. Рука непроизвольно потянулась к девочке − может быть, погладить по голове, как когда-то её саму гладила мать...              − Чужачка! У неё нож! − внезапно завопила девочка, и её визг разорвал идиллию, как нож − полотно.              Астрид отпрянула, будто обожглась. Пальцы сами собой нащупали рукоять на поясе − тот самый нож, подарок Иккинга, который он молча оставил на старом деревянном столе в первые дни их знакомства в знак мира. Черт ее дернул повесить его на пояс.              «Нужно бежать», − застучало в висках. Бежать. Сейчас же.              Но в памяти снова всплыли слова Иккинга, сказанные не так давно солнечным утром, когда он точил ее нож: «Здесь не любят чужаков. Если что-то случится днем – я вряд ли смогу тебя защитить.»              Она видела, как в тот момент дрогнули его ресницы, когда он это говорил. Видела, как при упоминании этого сжались тогда кулаки − он ненавидел свою беспомощность. Она тоже.              Астрид заставила себя выпрямиться. Слишком уж много она «бежала». Пора бы встретиться со своей судьбой лицом к лицу. Подбородок вверх − не гордость, а готовность принять удар. Руки вдоль тела − не угроза, но и не мольба. Она видела: так стояли перед судом в Альянсе те, кто знал − милости не будет, но хотел сохранить достоинство.              Тропинка ожила. Сначала – тяжелые шаги, треск веток под сапогами. Из-за поворота вывалились двое рыбаков – кожа, прожжённая солнцем до цвета старого дуба, руки в серебристых шрамах от лески и чешуи. Первый, широкоплечий, с бородой, рыжей от морской соли, сжимал окровавленный гарпун – видно, бросил разделывать улов. Второй, помоложе, швырнул на землю сеть.              За ними, шурша юбками из грубой ткани, появились женщины. Одни – с серпами, утренний сенокос был прерван, другие – с веретенами, из которых ещё торчала недопряденная шерсть.              Дети – мальчишки с деревянными мечами, девочки с куклами из соломы – притихли, прижавшись к матерям. Один карапуз, не выше колена, уронил лукошко с грибами – лисички рассыпались, ярко-жёлтые, как предвестники беды.              И тогда толпа расступилась.              Стоик шёл не спеша – но земля, казалось, прогибалась под его шагом. Седые пряди рыжей бороды заплетены в боевые косички, на плечах – плащ из шкуры медведя, ещё хранящий запах дыма и железа. Его глаза – зеленые, как непроглядный лес – уже видели всё, что могла сделать с человеком ярость толпы.              Он не кричал. Не рвался вперёд. Просто встал между Астрид и гарпунами, и этого хватило, чтобы первые камни упали на землю, а гомон сошел на шепот.              Но за его спиной уже вилась Гудрун, обходя людей, как змея между камней, шептала:              – Разве не я говорила? Чужая кровь – чужие боги. Скот дохнет не просто так...              И толпа, только что затихшая, снова зашевелилась, как море перед штормом.              «Они просто люди», − пыталась убедить себя Астрид. Не Альянс. Не охотники. Просто... люди.              Но когда из толпы вышла высокая девушка в плаще с вышитыми воронами, воздух словно сгустился. Её бледное лицо, острые скулы, черные, как смоль волосы, глаза цвета зимнего неба − всё в ней кричало об опасности.              − Видите? – голос жрицы стал громче, увереннее, звенел, как лезвие по камню. − Не зря боги гневались! Чужая кровь принесла проклятье на наш остров в виде безумного дракона!              Камень, брошенный чьей-то невидимой рукой, просвистел мимо уха Астрид, оставив после себя лишь лёгкое жжение на щеке. Она не пошевелилась. Даже когда кто-то рванул вперёд с дубиной. Даже когда голоса толпы слились в один звук.              Она приняла решение − стоять. Не ради себя. Ради того, чтобы не сделать его предателем в глазах своего народа.              И когда над головами прогремел знакомый рёв, когда чёрная тень драконьих крыльев накрыла толпу, она не почувствовала облегчения. Только горечь, острую, как зимний ветер.              «Зачем ты пришел. Я не просила об этом. Сам же говорил…»              Беззубик приземлился так, что пыль взметнулась стеной между ней и толпой. Иккинг спрыгнул, не дожидаясь остановки, едва не падая на колени. Его глаза − зелёные, как лес после дождя − метались между ней и высоким мужчиной с рыжей бородой, стоявшим впереди всех.              − Это я нашёл её на берегу, − его голос, обычно такой спокойный, теперь звучал хрипло от напряжения. − Полуживую. Давал кров и лечение.              Толпа зароптала. Женщина с младенцем на руках прошептала соседке: «Моя бабка говорила, души утопленников ищут пристанища...» Мужчина с гарпуном хмыкнул: «И почему сразу у сына нашего вождя?»              Стоик не сводил с Астрид ледяных глаз, полностью игнорировав сына.              − Ты чья? − его вопрос прозвучал как удар топора по льду.              Иккинг едва заметно покачал головой, пальцы сжались в кулак за спиной. Астрид встретила его взгляд − её синие глаза сверкнули: «Ты правда думаешь, я назову имя Торгейра перед всей вашей деревней?»              − Она что, юродивая? − Стоик наконец повернулся к сыну, его борода дёргалась от сдержанного гнева.              Иккинг сделал шаг вперёд, закрывая Астрид от толпы. Голос его окреп, зазвучал убедительно:              − Она с корабля, разбившегося у Чёрных скал. Трое суток держалась за обломок. Когда я нашёл её... − он сделал паузу, глядя прямо в глаза отцу, − она не помнила даже своего имени. Не то что клана.              В толпе послышались вздохи. Пожилая женщина перекрестилась: «Морская болезнь, бывает... Моего деда так же после кораблекрушения трясло.»              Стоик поднял руку, требуя тишины. Его взгляд буравил сына:              − И ты ей веришь?              Иккинг не моргнул.              − Да.              Тишина повисла на волоске. Астрид видела, как капли пота стекают по вискам Иккинга, как напрягаются его плечи под кожаным доспехом. Беззубик за спиной заурчал, чувствуя напряжение хозяина.              Толпа загудела, как потревоженный улей. Из задних рядов послышался едкий шёпот:              − Гляньте на эти волосы − белые, как у морской ведьмы!              − Моя тётка рассказывала, − подхватил тощий подросток, − такие бабы могут у мужиков разум отводить...              Иккинг почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Его пальцы непроизвольно сжались, но он поймал взгляд Астрид − её синие глаза были широко раскрыты, в них читались не страх, а какое-то странное понимание. «Прости», − словно сказал он ей взглядом.              Четким движением он взял руку девушки и закатал рукав. Бледная кожа предплечья была исчерчена жёлто-фиолетовыми пятнами − старые синяки, следы верёвок, ожёг странной формы, похожий на отпечаток раскалённого металла.              − Видите? − голос Иккинга дрогнул. − Она не колдунья. Она − жертва. Насилия.              За его спиной женщины ахнули. Одна, с ребёнком на руках, даже прикрыла рот ладонью − такие отметины она видела только у пленниц после набегов берсерков.              Шатен медленно повернул Астрид за подбородок, обнажая бледную шею. Его пальцы были твёрдыми, но не причиняли боли... На нежной коже проступали желтеющие синяки в форме отпечатков пальцев и странный шрам в виде полумесяца − след от драконьего когтя Торгейра, его «личное клеймо».              «И вот снова чужие руки на моей коже. Опять я − демонстрационный экспонат. Но... его прикосновение другое. Не для обладания. Не для боли. Он показывает мои раны, как воин демонстрирует боевые шрамы − с горькой гордостью выжившего.»              − Хотели бы вы, чтобы ваши женщины... − голос Иккинга сорвался, когда он увидел, как дрогнули её ресницы. На миг пальцы ослабили хватку, но тут же вновь зафиксировали голову в нужном положении.              «Смотрите, добрые люди. Полюбуйтесь на трофей Торгейра. На разбитую куклу, которую он... Нет. Нет! Я не кукла. Я выбрала жизнь. Выбрала море вместо его постели. И если сейчас мне нужно выстоять этот позор − значит, так тому и быть.»              Астрид не сопротивлялась, но её глаза − небесно-голубые, слишком яркие для такого избитого тела − встретились с глазами ближайшей женщины из толпы. И что-то в этом взгляде заставило её невольно сделать шаг назад, крестясь.              «Боитесь? Хорошо. Бойтесь не меня − бойтесь того, что такие люди, нет звери, как он, существуют в этом мире. И могут прийти за вашими дочерьми.»              Стоик, наблюдавший эту немую сцену, внезапно резко кашлянул. Его кадык дрогнул − вождь узнал форму синяков. Такие остаются, когда душат не для игры, а по-настоящему. Когда палец проминает кадык, и мир становится чёрным...              Но рыжий рыбак не сдавался:              − Всё равно чужая! Правила острова ясны − ...              Тогда Иккинга будто подменили. Его глаза вспыхнули яростью, какой не видели даже в битвах с Альянсом. Он резко наклонился, собираясь поднять подол платья Астрид, чтобы показать следы на ногах.              Сердце отца сжалось. Стоик вдруг ощутил странную смесь гордости и ужаса. Его мальчик, всегда находивший слова там, где другие хватались за мечи, сейчас был готов разорвать глотку любому, кто посмотрит на эту девушку косо. Таким − диким, неукротимым − он видел его лишь однажды: пять лет назад, когда тот заслонял собой раненого Беззубика.              − Демонстрация окончена! − рявкнул вождь, хватая сына за плечо. Его пальцы впились в кожу так, что должны были оставить синяки.              На мгновение их взгляды скрестились − зелёные глаза, полные ярости, встретились с такими же зелеными, но темнее, с ледяной сталью. Они не говорили, а кричали: «Ты поставил меня в трудное положение». Иккинг первым опустил глаза.              Шатен тут же отпустил Астрид, но его ладонь на мгновение задержалась у её плеча − незаметное для других движение, будто пытаясь извиниться за вторжение в её пространство.              «Глупец. Ты думаешь, после всего пережитого я могу обидеться на грубость? Ты не оставил на мне новых синяков. И уже это − чудо.»              − Иди внутрь, − прошептал он Астрид, не поворачивая головы.              Та помотала головой, её пальцы впились в косяк двери до побелевших костяшек.              − Я не трус. Я не прячусь, − просипела она сквозь сжатые зубы.              Иккинг лишь сжал её запястье − не больно, но так, чтобы напомнить:              − Не сейчас. − Он поднял на неё взгляд − не приказной, не умоляющий, а какой-то... новый. Астрид резко развернулась и исчезла в хижине.              Стоик обернулся к толпе, расправив плечи:              − Демонстрация окончена! Кто не понял − объясню лично!              Последние зеваки начали расходиться, неохотно перешёптываясь:              «Всё равно подозрительно...»              «А если это шпионка Альянса?»              «Но следы-то настоящие, все видели...»              Гудрун стояла в стороне, её бледные пальцы перебирали костяшки на шее. В глазах читалось не разочарование, а скорее... интерес. Как у кошки, увидевшей новую игрушку.              Последние жители деревни медленно расходились, их шаги поскрипывали на утоптанной земле, а перешептывания растворялись в вечернем воздухе, как дым от потухшего костра. Беззубик, свернувшись у порога хижины, выпустил небольшую искру в сторону самых любопытных, заставив их ускорить шаг.              Когда берег окончательно опустел, Иккинг провел ладонью по лицу, и в этом жесте было столько усталости, словно он только что вернулся с многодневного похода. Тени под его глазами стали глубже, напоминая синяки, а в уголках губ залегли морщины, которых не было утром.               − Отец, я... − начал он, и его голос прозвучал неестественно низко.              Стоик резко поднял руку, остановив сына на полуслове. Его некогда гордая осанка слегка ссутулилась.              − Сын, я надеюсь она правда не... − он не закончил фразу, но его взгляд сам закончил мысль, скользнув к хижине, где за тонкой дверью угадывался бледный силуэт.              − Никто меня не околдовывал, отец! − вырвалось у Иккинга с такой страстью, что даже Беззубик насторожил уши. По лицу парня разлился румянец, яркий, как закатное небо.              Астрид прикусила губу до боли, сдерживая неожиданный смешок. Перед глазами всплыли моменты: как он задерживал взгляд на ее выгоревших на солнце волосах, как вчера глубокой ночью резко отвернулся, застав ее у ручья с подвернутой для стирки юбкой. «Да, страшное колдовство», − мысленно усмехнулась она, чувствуя, как предательское тепло разливается по щекам.              − Я просто... − Иккинг сглотнул, внезапно потеряв уверенность, − не смог пройти мимо. Ты же видел... − Неловким жестом он указал на дверь, за которой послышался сдержанный шорох.              Стоик вздохнул так глубоко, что его плащ из медвежьей шкуры вздыбился, обнажая старые боевые шрамы. В его глазах − этих обычно холодных льдинах − вдруг отразилось что-то неуловимо теплое и бесконечно печальное.              − Ну да, − губы вождя искривились в горькой полуулыбке, когда он положил тяжелую, иссеченную шрамами ладонь на плечо сына. − Ты ведь Иккинг. Вечно находишь тех, кто нуждается в спасении.              Тишина между ними повисла плотная, как туман над деревней. Крики чаек вдали, шелест листьев − все звуки будто приглушились, уступив место невысказанному. Ветер играл в седых прядях бороды вождя, напоминая морскую пену на гребнях волн.