Тень Фрейи

***

      Утро в хижине Хельги было тёплым и уютным, словно сотканным из солнечных нитей и ароматов сушёных трав. Воздух гудел тихим покоем, нарушаемым лишь потрескиванием углей в очаге да ленивым стуком склянок, которые Хельга перебирала своими тонкими пальцами. Астрид сидела за столом, склонившись над пергаментом, кончик языка зажат между зубами в милой сосредоточенности, и это было так... нормально. Слишком нормально.              Она водила пером по бумаге, выводя руны, и на мгновение ей показалось, что можно вот так – просто сидеть, просто дышать, просто быть. Без бега. Без страха.              «Этот дом. Эти запахи – дым, мёд, сушёные травы. Этот звук – Сигрид, щёлкающая орехи и болтающая ерунду. Это...»              Кокон.              Она соткала его себе из этих мелочей – из улыбок, которые ей дарили, из тёплого хлеба по утрам, из деревянной фигурки Фрейи, что стояла у её постели.              «Я спряталась.»              И это было так сладко – прятаться.              Сигрид, развалившись на лавке, щёлкала лесные орехи и болтала без умолку:              – ...и тогда я ей говорю: «Если ты ещё раз назовёшь моего Гарма драконожером, я тебе этим орехом глаз выбью!»              Астрид фыркнула – почти смех, почти настоящий, и не потому, что было смешно, а потому что так делают обычные люди. Иккинг, застывший в дверях, просто пришедший позавтракать, почувствовал, как что-то тёплое и слабое заструилось у него под рёбрами. Она смеётся. Не той вымученной улыбкой, что больше похожа на оскал загнанного зверя, а... по-настоящему. Солнечный луч, пробиваясь сквозь дымчатую кожу, золотил её ресницы, играл в распущенных волосах – мёд, смешанный с янтарём. Он ловил себя на том, что считает каждую её новую улыбку, как драгоценность, прячет в памяти.              Она чувствовала его взгляд. Тёплый. Мягкий.              «Он смотрит на меня, как на... человека. Не на вещь. Не на жертву.»              От этого становилось так больно, что она вдруг поняла.              «Это ненастоящее.»              Кокон – это иллюзия.              И вдруг – будто тень пробежала по её лицу. Астрид замерла, перо закапало чернилами, растекшись черной кровью по пергаменту.              – Мне нужно выйти, – её голос звучал сдавленно, будто кто-то сжал горло.              Девушка встала так резко, что лавка взвизгнула. Хельга не подняла головы, но её пальцы замерли над склянкой с чем-то тёмным и густым. Сигрид приподняла бровь и промолчала – впервые за утро.              Иккинг вышел следом.              Астрид стояла у плетня, вцепившись в дерево так, что её костяшки побелели. Её дыхание было неровным, плечи напряжены под невидимым грузом. Он видел, как её челюсть сжалась, как горло содрогнулось от сдерживаемых... чего? Слёз? Ярости?              «Прикоснись к ней. Скажи что-нибудь.»              Его рука сама потянулась вперёд – но тут же он вспомнил, как она вздрогнула тогда, на мокром камне, как её тело мгновенно окаменело от одного лишь случайного касания. Рука опустилась.              – Всё в порядке? – он прошептал, словно боялся спугнуть хрупкое равновесие.              – Да, просто... воздух, – она не повернулась, но голос дрогнул.              Он чувствовал её ложь. Чувствовал, как бьётся её сердце – бешено, отчаянно, как птица в клетке. Хотел разбить эту клетку, но... как?              Астрид смотрела вдаль, но видела не зелёные холмы Олуха.              Она видела их – жителей деревни, которые улыбались ей в лицо, но чьи глаза становились осторожными, стоило ей взять в руки нож. Видела, как Хельга и Сигрид напрягались, будто ожидая удара в спину, когда она резала хлеб.              «Я здесь, но я чужая.»              Остров пустил её, но не принял. Дали кров, но не дом.              Астрид сжала веки, но перед глазами всё равно вставали они – отец, бросающий её в объятия Торгейра как мешок с монетами. Мать, отводящая глаза.              «Вы продали меня. Вы...»              Но теперь, в этом странном промежутке между прошлым и будущим, её ярость начала принимать новые формы.              Месть.              Это слово когда-то казалось таким простым – найти Торгейра, вонзить нож между рёбер, наблюдать, как жизнь покидает его маленькие свиные глазки. Но теперь...              «Что изменит его смерть? Альянс останется. Их идеи останутся. А я...»              Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.              «Я стану тем, против чего борюсь? Или просто сбегу, притворившись, что этой части меня никогда не существовало?»              Её пальцы сами нашли нож за поясом. Сталь была холодной и честной. В отличие от людей. В отличие от неё самой.              «Может, правильный ответ – не выбирать? Не мстить, но и не прощать. Жить, помня. Бороться, но не становиться ими.»              Но как это сделать – она пока не знала.              Но хуже всего было другое.              Иногда, по утрам, просыпаясь в хижине Иккинга, она на секунду забывала кто она. Забывала ненависть. И тогда... в эту мимолетную секунду... тогда ей хотелось остаться.              Предательница.              – Астрид? – голос Иккинга вырвал её из мыслей.              Он был рядом, и она чувствовала, как он хочет помочь, видела в его глазах тревогу. Как его рука тянется к ней и останавливается в сантиметре от её плеча.              «Он боится меня сломать.»              Но она уже сломана.              – Я сказала, всё в порядке! – она резко отвернулась, но тут же пожалела о резкости.              Он не заслужил этого. Ничего из этого.              Иккинг стоял, чувствуя себя беспомощным. Он видел, как она разрывается изнутри, но не мог найти ключ к её клетке. Хотел сказать что-то, что снимет эту боль, но...              Рев.              Он пронзил утро, как кинжал. Не просто крик – а предсмертный хрип, полный такой муки, что у Иккинга кровь превратилась в лёд.              – Прости, Астрид, – он уже бежал, даже не оглядываясь.              Астрид сделала шаг вперёд, её тело само рванулось за ним – но железная хватка Хельги остановила её.              – Ты только сделаешь хуже, – прошипела женщина.              Астрид застыла. Где-то вдали Иккинг спотыкался, его силуэт растворялся в утреннем мареве.              А рев...              Рев не прекращался.              Тьма сгустилась над Олухом, будто сама смерть раскинула крылья над островом. Воздух дрожал от протяжного, леденящего душу рёва, который впивался в кожу, в кости, в самое сердце. Это был не просто крик – это был вопль твари, разрываемой изнутри, последний стон существа, которое уже не могло бороться.              И тогда ответили другие.              Сначала Беззубик – его шея выгнулась в неестественном спазме, когти вонзились в бревенчатую стену дома. Из горла вырвался не рык, а стон – низкий, горловой, будто боль дракона в изоляторе текла по невидимым нитям прямо в него.              Затем – дальше, по всей деревне.              У кого-то во дворе Морской Кошмар взметнулся в воздух, снося забор, его пламенные глаза сузились в вертикальные щёлки. Громмель в загоне поднял голову и завыл – звук, которого Иккинг не слышал никогда за годы тренировок. Даже обычно невозмутимые ужасные Чудовища замерли, их крылья расправлены в неестественном оцепенении. Воздух загудел от десятков драконьих голосов – не в унисон, а как разорванная на части песня. Они чувствовали. Они скорбели.              Иккинг мчался сквозь деревню, спотыкаясь о камни, не чувствуя земли под ногами. Его сердце колотилось в такт этому жуткому рёву, каждый удар пульса кричал: «Нет, нет, нет!» Он знал, что всё будет хорошо. Он верил. Смертежал держался – яд Альянса, казалось, отступил, дракон даже начал есть...              Но теперь этот звук.              Изолятор оцеплен. Рыбьеног и Хальвдан, бледные, с потными лицами, преградили ему путь, схватив за плечи.              – Пустите! – голос Иккинга сорвался в хрип. Он рванулся вперёд, но железная хватка Хальвдана впилась в него, как когти.              – Ты ему уже не поможешь.              – Тогда нужно усыпить его! – Иккинг задыхался. – Не дать ему мучиться!              Рыбьеног опустил тяжелую ладонь на плечо друга. В его глазах не было злобы – только холодная, неумолимая правда.              – Если войдёшь туда сейчас, он разорвёт тебя на куски. Хочешь умереть? Если да – то пожалуйста.              За стенами раздался новый рёв – короткий, прерывистый, словно кто-то перерезал горло великану. Потом – тишина.              Гробовая.              Иккинг замер. Время остановилось.              Он не слышал, как Рыбьеног и Хальвдан отпустили его и ушли. Не чувствовал, как его ноги подкосились, как спина ударилась о стену, как он сполз на землю, будто его кишки вырвали одним рывком.              Первый.              Первый дракон, который умер после спасения.              Не в ловушке Альянса, не в бою – здесь, на Олухе, где они должны были быть в безопасности. Где он должен был их защитить.              Где он потерпел поражение.              Иккинг сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Где-то вдали завывал ветер, будто оплакивая погибшего. А он сидел, уставившись в грязь перед собой, и не мог – не хотел – верить.              Поздний ветер трепал каштановые пряди Иккинга, когда он сидел, вжавшись спиной в шершавые камни изолятора. Где-то вдали кричали чайки, их голоса резали тишину, как нож рыбака – резко, неожиданно, больно.              «Я убил его. Своей уверенностью. Своим решением.»              Пальцы впились в волосы, но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что сжимало грудь – ледяной ком вины, тяжелый, как мельничный жернов.              Легкое прикосновение. Мгновенная, глупая надежда.              «Астрид?»              Но нет.              Терпкий запах полыни и дыма. Гудрун.              Он не поднял головы. Вспомнились её слова, сказанные неделю назад с холодной уверенностью: «Его нужно усыпить. Он заразит наших.»              – Довольна? – его голос прозвучал хрипло, будто рёв дракона выжег ему горло. Он не поднял головы, но его рука вцепилась в её запястье, когда она попыталась приблизиться. – Ты ведь предупреждала. Теперь можешь сказать «я же говорила» и уйти.              Гудрун не дрогнула. Её пальцы легли поверх его кулака — холодные и твёрдые, как ритуальный нож.              – Если бы я хотела сказать это, я бы уже сказала, – её голос был тише ветра, но каждое слово падало, как камень. – Ты не можешь спасать всех, Иккинг. Даже боги не всесильны.              Он резко дёрнулся, вырывая руку:              – Не прикрывайся богами! Это ты была против него с самого начала!              Только тогда она отступила на шаг, её тень скользнула по стене изолятора — длинная и чужая.              – Я никогда не сделаю ничего во вред Олуху. И тебе.              Она не лгала.              Он знал.              И от этого было ещё больнее.       Но жрица не ушла.              Вместо этого она опустилась рядом с ним прямо на песок, не обращая внимания на своё тёмное, всегда безупречное одеяние. Её пальцы снова легли на его плечо, на этот раз мягче.       – У этого дракона не было шансов, подсознательно ты знал об этом, – в её глазах он увидел то, что больше всего ненавидел – правду. И одиночество, которое они делили сейчас, сидя в трёх шагах друг от друга.              Он закрыл глаза.              – Да, ты права. Это просто...              Гудрун вздохнула, её пальцы слегка сжали его плечо.              – Вспомни того дракончика, который сломал лапу, пытаясь убежать от Беззубика.              Уголок его губ дрогнул.              – Да... мы тогда почти месяц его выхаживали.              Тишина.       На мгновение перед Иккингом мелькнуло воспоминание: им пятнадцать... дни, когда они с Гудрун были почти неразлучны. Когда Олух только начал наполняться драконами, и они не спали ночами, придумывая новые сооружения для деревни, способы приручения...              Иккинг отвернулся. Эти воспоминания были как чужие.              – Это было давно.              Пока она не стала жрицей.              Пока что-то не сломалось.              – Шесть лет, – прошептала она. – Для меня – как вчера.              Она протянула руку. В ладони – грубо вырезанная из дерева фигурка дракона. Их первая совместная работа, когда они в шестнадцать пытались сделать игрушки для детей.              – Ты не можешь спасать всех, – сказала Гудрун тверже.              Иккинг сжал фигурку. Дерево впилось в кожу.              – Он умер на нашей земле.              – Не на твоих руках, – между ними снова повисла вязкая тишина.              Иккинг молчал.              – Ты слишком много на себя берёшь, – наконец произнесла жрица. – Как, например, с этой...              – Хватит, Гудрун.              Он поднялся, отряхнул одежду. Песок осыпался с колен, будто сбрасывая тяжесть этого разговора.              Гудрун тоже встала, её лицо вернуло выражение непроницаемости. Но в глазах ещё теплилось что-то – то ли сожаление, то ли понимание. Ветер усилился, разметал её тёмные волосы. Она поправила одежду, и снова стала жрицей – отстранённой, чужой.              – Тело нужно сжечь до заката, – сказала она официально. – Яд Альянса заразен.              Когда чёрный силуэт жрицы растворился в сумерках, он разжал ладонь. Грубая фигурка дракона оставила на коже красный след – словно ещё одна рана, которую нельзя было перевязать. Иккинг машинально вытер руку о штаны, хотя следов её прикосновений не осталось. Разве можно стереть то, что въелось под кожу?              Теперь же остались только воспоминания...              И дракон, которого он не смог спасти.              

***

                    Ночь опустилась на Олух чёрным покрывалом, скрывшим звёзды. Астрид шла по тропинке к дому Иккинга, сжимая в руках свёрток с лечебными травами от Хельги. Сигрид, вернувшаяся из деревни, рассказала ей всё – о смерти дракона, о том, как Иккинг провёл весь день, готовя погребальный костёр, как он отказался от помощи и отправил Беззубика патрулировать берега.              Он должен быть там, с драконом...              Тьма в доме была настолько густой, что Астрид на мгновение замерла на пороге, прежде чем зажечь свечу. Огонёк дрогнул, осветив пустую главную комнату, брошенные на столе чертежи упряжей, недопитую кружку мёда...              И его.              Иккинг сидел в углу, сгорбившись, будто невидимая тяжесть придавила его к полу. Его пустые глаза отражали мерцание пламени, но словно не видели его, а руки безвольно скрещены на груди.              Астрид так и стояла в дверях, сжимая свёрток с травами. В хижине Хельги она слышала, как драконы выли на смерть сородича – этот звук пробрался даже сквозь стены, заставив её инстинктивно схватиться за нож. Теперь же...              Он даже не вздрогнул, когда она вошла. Как будто смерть дракона унесла часть его самого.              – Ты... – её голос сорвался. – Ты здесь.              Астрид осторожно подошла ближе, поставила свечу на стол. Пламя заколебалось, отбрасывая дрожащие тени на его опустошенное лицо.              – Я принесла... – она показала свёрток, потом опустила его. Бессмысленно. Она видела таких мужчин в лагерях Альянса – тех, кто ломался после пыток.              Тишина.              Девушка сжала пергамент с бальзамом из Хельгиных трав – внезапно жалкий, ненужный в этой тишине.              – Я... слышала, что случилось… в деревне... – слова не помогали. Только... Она резко шагнула вперёд, бросив свёрток на стол. – Чёрт возьми, Иккинг, посмотри на меня!              Его веки дрогнули.              – Это всего лишь дракон… – наконец вырвалось у неё, и она тут же пожалела о словах.              Он поднял голову. Его глаза, обычно такие живые, теперь были как два куска льда.              – Всего лишь?! – он вскочил, стул с грохотом упал назад. – Астрид, ты не понимаешь! Для Альянса, может, и так! Ведь вы сжигаете их сотнями!              Она отпрянула, как от удара.              Альянс.              Слово повисло между ними, тяжёлое и ядовитое.              Иккинг замер, увидев, как её глаза расширились, как пальцы непроизвольно сжались в кулаки.              – Чёрт... – он провёл рукой по лицу. – Прости. Я не это хотел сказать.              Астрид отвернула голову, её плечи напряглись.              – Да! Ты прав! Сжигаем! Потому что нас учили, что они – чудовища! – её голос дрогнул. – А ты знаешь, что самое страшное? Теперь я вижу, что это ложь. И от этого только становится больнее. Видеть, как идеалы, что внушали тебе с самого детства рушатся на глазах! – она запнулась на последних словах, на ее лице появилась улыбка полная горечи. – Но… вы ведь и сами раньше так жили...              Иккинг замер. Он смотрел на неё, и вдруг что-то дрогнуло в его каменном лице              – Он был один, когда умирал, – прошептал он внезапно сломанным голосом. – А я… я не мог даже быть рядом.              Астрид сделала шаг вперёд. Потом ещё один.              – Я... – она сглотнула. – Я не умею жалеть. Не знаю как. Но я знаю, что значит – не суметь защитить. Знаю, каково это – чувствовать себя беспомощным.              Её рука медленно потянулась к нему, остановилась в сантиметре от его плеча.              – Можно?              Он кивнул.              Пальцы коснулись грубой ткани одежды – лёгкие, осторожные. Она ожидала, что тот вздрогнет, отпрянёт... Но он лишь закрыл глаза, как будто её прикосновение было единственным, что удерживало его от падения в пропасть.              – Ты сражался за него, – прошептала она. Не «ты виноват». Не «нужно было сделать больше». Просто факт. И впервые за день он сделал полноценный вдох. – До конца. В моём мире... за слабых не сражаются.              Иккинг закрыл глаза. Астрид почувствовала, как его плечи дрогнули под её ладонью.              Не думая, она сделала последний шаг и осторожно обняла его. Не крепко, оставляя ему пространство отстраниться.              Но он не отстранился. Его руки медленно обняли её в ответ, сначала неуверенно, потом крепче. Его дыхание стало ровным, тёплым у неё на шее. Лоб едва коснулся её плеча – случайно, ненароком. Астрид почувствовала, как его мышцы напряглись, готовясь отстраниться, но вместо этого он замер, будто этот миг хрупкого соприкосновения был одновременно и болью, и спасением. Она не стала двигаться, давая ему право решать – опереться или отойти.              Только Беззубик, притаившийся на крыше, видел, как его всадник наконец расслабил плечи, позволив голове чуть тяжелее лечь на её плечо. Ненамного. Почти незаметно. Но для дракона, знавшего каждую гримасу Иккинга, это было яснее слов.              – Я не скажу, что всё будет хорошо, – прошептала она в темноту. – Но ты не один.              – Спасибо, – парень произнес это так тихо, что она скорее почувствовала, чем услышала.              Она не ответила. Просто стояла, чувствуя, как его сердце бьётся где-то рядом. Впервые за долгое время она не думала о прошлом или будущем. Была только эта тёмная комната, догорающая свеча... и он.              Темнота в доме разрядилась, но новое напряжение висело в воздухе. Астрид вдруг осознала, как долго они стоят, обнявшись. Как тепло его дыхание на её коже. Как странно... и неправильно это чувствовать.              Она резко отстранилась, будто обожглась.              – Знаешь, – её голос прозвучал неестественно бодро, – раньше, когда мне нужно было отвлечься и перестать думать, я шла метать ножи.              Иккинг моргнул, словно вынырнув из воды:              – Ты умеешь метать ножи?!              Астрид скосила глаза, на её губах дрогнула опасная улыбка:              – Если я из знатного рода, это не значит, что я не умею метать ножи. Или ты мне не веришь?              Он заёрзал, его пальцы нервно постукивали по бедру:              – Верю, верю, конечно...              Но глаза выдавали – не верил. Ни капли.              Астрид резко дернулась в сторону, схватив его за рукав:              – Да ты врешь! Ладно, я докажу.              Иккинг едва успел понять, как она уже тащила его к выходу. В последний момент он ухватился за косяк:              – Сейчас? Ночь же!              – Ты что, боишься, что я в темноте промахнусь? – её брови поползли вверх.              Иккинг колебался всего мгновение – достаточно, чтобы она схватила его за руку и потащила в ночную темноту. Прохладный воздух ударил в лицо, пахнущий хвоей и морской солью.              – Подожди, хотя бы факел возьмём! – он попытался вырваться, но Астрид уже исчезала в темноте, только её смех плыл из глубины тропы.              Беззубик, дремавший на крыше, встрепенулся и с любопытством наклонил голову.              – Да, иди за нами, – проворчал Иккинг, спотыкаясь о корень. – Только не свети, а то она ещё мишени из нас сделает.              Лес встретил их плотной стеной теней. Астрид скользила между деревьями с уверенностью ночного хищника, её силуэт то появлялся, то исчезал в лунных бликах. Иккинг следовал за звуком её шагов – лёгких, почти бесшумных.              – Ты хотя бы знаешь, куда... – он начал, но в этот момент ветви раздвинулись, открыв ту самую поляну, где он впервые открыл ей тайну их острова. Лунный свет заливал её серебристым сиянием, превращая обычные папоротники в сказочные создания.              Астрид стояла посреди поляны, уже доставая из-за пояса нож. Её профиль в этом свете казался вырезанным из мрамора.              – Ну что, – она бросила нож в воздух и поймала его за лезвие, – покажешь, на что способен?              Беззубик, приземлившийся на опушке, издал одобрительное урчание. Иккинг вздохнул и достал свой охотничий нож.              – Только давай без фанатизма, ладно? Мне ещё завтра к новобранцам идти.              Но в его глазах уже появился тот самый огонёк – тот, что стремительно гас последние сутки. Астрид заметила это и едва уловимо улыбнулась.              Лес вокруг затаил дыхание.       – Вот так, – её рука плавно описала дугу, и нож с глухим стуком вонзился в намеченный сучок старой сосны.              Иккинг свистнул:              – Неплохо... для знатной дамы.              Астрид фыркнула, бросая ему свой клинок, подаренный им же:              – Твоя очередь, вождь драконьих наездников.              Он поймал нож на лету, но его бросок оказался на пару пальцев левее цели. Беззубик, наблюдавший за ними с ветки, издал неодобрительное пощёлкивание.              – Предатель, – проворчал Иккинг, но в его взгляде уже не было той пустоты, что несколько часов назад.