_Ненавидь меня крепче_

На следующее утро Кёсем проснулась одна. Комнаты были тихи, и в этом молчании чувствовалась пустота. Хаджи доложил ей с поклоном: — Кеманкеш-паша уехал в главный дворец ещё до рассвета, госпожа. По приказу повелителя. Она не ответила. Просто кивнула. Но весь день прошёл в напряжённом ожидании. Он не возвращался. Ни в полдень, ни в час вечерней молитвы. Лишь когда небо окрасилось в багрянец, и запахи еды начали наполнять дворец, он появился. Вошёл — хмурый, наряженный, но с лицом каменным. Кёсем стояла внизу, как будто случайно. — Где ты был? — спокойно спросила она. Он даже не остановился: — По делам. И вышел так же быстро, как вошёл. Через несколько минут она уже стояла перед его верным человеком, Салихом. — Куда он ушёл? Салих поначалу молчал, опустив взгляд: — Паша запретил говорить. Но Кёсем сделала шаг ближе: — Ты забыл, кто я? Я — Кёсем Султан. Мать султана. И… его жена как никак. Ты хочешь солгать мне в лицо? Он поник, и наконец тихо ответил: — Он пошёл в таверну, госпожа. — В таверну? — прошептала она, затаив дыхание. — Посмотрим… что он там потерял. --- Она оделась в тёмный наряд, закрыла лицо лёгкой вуалью, и, бросив Хаджи на прощание: — Скоро вернусь. Покинула дом. - Таверна была шумной, грязной, полной мужчин, хмеля и женского смеха. Кёсем вошла уверенно, но тихо, скользя мимо толпы, не привлекая внимания. Вуаль скрывала лицо, но её взгляд был острым как кинжал. В углу, у окна, она его увидела. Кеманкеш сидел, откинувшись в кресле. Слева и справа — две женщины, обнажённые плечи, смех, вино. Он выглядел чужим в этом месте… и в то же время — будто был тут сотни раз. Кёсем прошла к нему. Села прямо перед ним. Без слова. Без предупреждения. Он сразу узнал её. Его глаза сузились. — Ты… Что ты тут потеряла? — прошептал он. Женщины замолчали, и Кеманкеш махнул им: — Уходите. Они, хихикая, отодвинулись. Кёсем усмехнулась: — Какой позор, Кеманкеш Великий визирь Османской империи… в таверне. В окружении дешёвых женщин. Что скажет повелитель, когда я расскажу? Кеманкеш налил себе ещё вина, медленно, спокойно. — Говори. С сегодняшнего дня мне всё равно. Я уже не великий визирь. Повелитель снял меня с поста. Я теперь просто… один из пашей. Она застыла. Это было неожиданно. — И ты сразу пришёл сюда? Излить душу в подол продажных девок? Он усмехнулся и подался вперёд: — А что мне оставалось? У меня нет ни трона, ни власти, ни… жены. Ты считаешь себя ею, но спишь, будто в монастыре. Кёсем сжала губы: — Осторожно, Мустафа. — Может, если бы ты исполняла свой долг… Я бы не шлялся по этим местам, не искал тепла на чужих руках. Она резко встала. Глаза — как лёд, голос — как сталь. — Никогда. Никогда не смей говорить об этом. Я вышла за тебя по вынуждению Она уже почти дошла до двери, когда задела плечом какого-то мужчину. Он обернулся, с хмельным лицом. — Ой, красавица, куда ж ты так торопишься? Давай поближе познакомимся… Он схватил её за руку. — Убери руку, — холодно сказала Кёсем. — Ну же, милая, ты чего такая… В одно мгновение рука мужчины была вывернута, а он — на коленях. Кеманкеш стоял между ними. — Прошу прощения, госпожа, — сказал он, не глядя на мужчину. — Вы не по адресу. — Что ты делаешь? — прошептала она, не оборачиваясь. — Спасаю тебя от позора, — ответил он, сдержанно, глядя на неё. — Хотя, возможно, тебе уже всё равно. Кёсем молчала. Повернулась и вышла в ночь, не оборачиваясь. Он смотрел ей вслед. Глаза его были спокойны. Но пальцы дрожали. Только на миг. Кёсем шла быстро, почти неслышно, завуалированная и гордая, как всегда. Но внутри — клокотало. Сзади послышались быстрые шаги. — Даже "спасибо" не скажешь? — произнёс за спиной Кеманкеш, ровным, чуть насмешливым тоном. Она резко остановилась. Медленно повернулась к нему. В её глазах — лунный свет и ледяной вызов. — За что, паша? За то, что ты отвёл меня от грязной пьяной сцены, частью которой ты сам был? Он усмехнулся, неторопливо приблизился. — Может, за то, что я спас тебя от позора. Все могли увидеть, как великая Валиде Кёсем Султан шляется по тавернам. Вуаль не всегда прячет прошлое, ядовитая. Она прищурилась. Сделала шаг ближе — так близко, что между ними остался только шёпот. Поднявшись на носочки, она прошептала прямо у его уха: — Спасибо. Пауза. — Я пришла туда… из-за тебя. Она уже собиралась отстраниться, когда он внезапно схватил её за запястье. Не грубо — крепко. Точно. Его лицо оказалось в опасной близости от её. — Я не просил тебя следовать за мной, — произнёс он глухо, его дыхание касалось её губ. — Я не прошу у тебя разрешения. — Она подняла голову, и их взгляды столкнулись. Глаза — глаза. Ночь — ночь. Мгновение. Одно. Ничего не происходило. Но напряжение было таким, что воздух мог вспыхнуть. Кёсем резко вырвала руку — и не сказав ни слова, развернулась. Ушла быстрыми, звенящими шагами. Её спина была прямой, как лезвие. Только плечи дрогнули на один, едва заметный миг. Кеманкеш остался на месте. Проводил её взглядом. И пошёл за ней. Молча. Без слов. Потому что теперь уже он следовал за ней. --- Вечер спустился на дворец, как бархатная занавесь. Всё было подготовлено: стол — изысканный, освещён мягким светом лампад, блюда — отобраны с точностью, будто они не еда, а актёры в пьесе. Всё — как хотела Кёсем. Она сидела за столом в своём доме, в своей крепости, в своём платье цвета сухого граната. Напротив — Кеманкеш. В чёрном. С усмешкой. А сбоку, как тень и свидетель — Хаджи. Сначала всё было слишком вежливо. Слишком спокойно. Но это было лишь затишье. Их слова были как ножи с позолоченными рукоятями. — Угощение превосходное, — заметил Кеманкеш, глядя на блюдо, а не на неё. — Ты решила отравить меня красиво? — Если бы я хотела тебя отравить, — сказала Кёсем, наливая вино, — ты бы уже лежал под этим столом. Но мне нравится видеть, как ты мучаешься на моих глазах. Он поднял кубок: — Тогда пей за моё здоровье, госпожа. Чтобы я ещё долго мучился. — Не надейся. Я пью только за достойных. — А я, выходит, всё ещё не достоин? — Ты? Ты — случайность в моей жизни. Приказ. Ошибка, которую мне придётся носить на пальце до конца. Хаджи сдвинулся, будто почувствовал, что сейчас стол вспыхнет. Кеманкеш чуть склонился вперёд, усмехнулся: — А ты — моё наказание. И странно… чем больше ты злишься, тем больше я хочу остаться. Это было уже слишком. Кёсем резко отодвинула стул. Поднялась, глядя прямо в глаза Кеманкешу: — Наслаждайся своим вином.. Надеюсь, оно единственное, что согреет тебя сегодня ночью. Она направилась на второй этаж, платье скользило за ней, как пламя по мрамору. Хаджи молча встал и пошёл за ней. Кеманкеш остался — на мгновение. А затем… тоже встал. Кёсем стояла у окна, в её покоях царил полумрак. Хаджи держался чуть позади. — Он смеет… — прошептала она, сжимая руки. — Он наслаждается этим. Моей злостью. — Он не заслуживает ни слова, госпожа. Позволь — я… Но тут раздался звук — дверь распахнулась без стука. Кеманкеш вошёл, даже не взглянув на Хаджи. Его голос был спокоен, но в нём слышался тот вызов, что не терпит возражений: — Ужин был прекрасен. Но ты, как всегда, испортила трапезу своей гордыней. Кёсем повернулась резко: — Как ты смеешь входить в мои покои?! Он посмотрел на Хаджи: — Можешь идти. Хаджи вопросительно взглянул на госпожу, но она махнула рукой. Тихо. Зловеще. Он покинул покои. Остались двое. Кёсем подошла ближе, лицо её было холодно-прекрасно: — Ты потерял чувство меры, Мустафа. В этом доме ты всё ещё гость. Он сделал шаг вперёд. — В этом доме я — муж. По воле султана. Или ты забыла? — Муж? — она рассмеялась, тихо, хищно. — Муж — тот, кто может приблизиться. А ты… просто сидишь на моей кровати, как вор. Он опустился на край кровати, не отводя взгляда. — Мне нравится смотреть, как ты сердишься. Ты в такие моменты… особенно прекрасна. Она замерла. — Ты играешь с огнём. — И ты — тоже. С первого дня. Они смотрели друг на друга. И в этом взгляде — всё: ненависть, страсть, презрение, притяжение. Кёсем отвела взгляд, прошла к двери, схватила за ручку. — Убирайся. Он не встал. — Я выйду, когда захочу. Или… когда ты попросишь. Она не оглянулась. Не закричала. Просто открыла дверь и вышла, резко, гордо, оставив его одного в собственных же словах. Кеманкеш остался на её кровати. И впервые за долгое время — усмехнулся искренне. Её игра становится опасной. А его — слишком интересной. Покой Кёсем был наполнен тишиной. После её ухода всё затихло, как будто само пространство ждало её возвращения. Кеманкеш сидел на краю дивана, опершись локтями на колени. Комната пахла ею — свежестью, утренним воздухом, жасмином и чем-то ещё… более личным. Он встал, прошёлся медленно. Его взгляд зацепился за тонкий, аккуратно сложенный платок — лежал на трюмо, как будто нарочно оставленный. Он подошёл, взял его. Мягкая ткань. Тонкая вышивка по краям. Её запах был на нём — как дыхание, как след. Он вдохнул глубже. Никогда он не думал, что влюбит...? в запах женщины, которую хотел бы раздавить как змею. Он не вернул платок на место. Положил в карман своего камзола, рядом с кинжалом. Жасмин среди стали. Но уходить… не хотел. Не сейчас. Он вышел на балкон — и остался там, скрытый, но близкий. Дворец утопал в лунном свете, но его внимание было не на двор, а на то, что происходило в комнате. Через некоторое время дверь открылась. Кёсем вернулась. Волны мокрых волос спадали на её плечи, словно тяжёлый чёрный шёлк. Она была без украшений, без короны — женщина, а не Валиде. Она закрыла дверь и огляделась — быстро, как охотник, проверяющий, пуста ли ловушка. Убедившись, что он ушёл, она расслабилась. Сняла накидку. Села у зеркала и начала расчёсывать волосы. Медленно, без спешки. Каждый жест — точный, почти ритуальный. Кеманкеш стоял в полутени, едва дыша. И впервые за долгое время — не хотел ничего рушить. Хотел… наблюдать. Но она заметила. Её глаза — в зеркале — метнулись в его сторону. Вздрогнула. Лишь едва, как будто от лёгкого сквозняка. И всё же… не вскрикнула. Не приказала. Она продолжила расчёсывать волосы. Затем, будто между делом, бросила спокойно, без эмоций: — Надолго ты собираешься стоять там, паша? Или ждёшь, пока я заплету волосы, чтобы аплодировать? Он медленно вышел из тени, из балкона, не сводя с неё взгляда. — Я думал, ты не против, — ответил он спокойно. — Раз уж я уже был в твоих покоях сегодня. — Ты думал? — она хмыкнула, не оборачиваясь. — Интересно. С каких пор ты начал думать сердцем, а не мечом? Он сделал пару шагов ближе, остановился за её спиной. — Сейчас ты … не как всегда. Без короны. Без приказов. Просто… Кёсем. Она подняла взгляд в зеркало. Их глаза встретились через отражение. — И это тебя смутило? — Нет, — тихо. — Это меня поразило. Пауза. Слишком долгая. Кёсем отложила гребень. Встала. Повернулась к нему, вся в тени, в отражённом лунном свете. — Ты взял мой платок. Он не стал притворяться: — Да. — Зачем? — Потому что он хорошо пахнет, тоесть тобой. Кёсем сдержала дрожь губ. — Ты становишься слишком дерзким, Кеманкеш. — Возможно. Но ты сама сделала меня таким. Они стояли так близко, что между ними остался только воздух. Плотный. Слишком живой. Она хотела что-то сказать — язвительное, холодное — но в этот миг, на мгновение, в глазах её появилась не сталь, а слабость. Он увидел. И понял. Она обернулась, словно чтобы снова взять гребень — но на самом деле, чтобы избежать взгляда. Он не пошёл дальше. Только произнёс, почти шёпотом: — Доброй ночи, ядовитая. И ушёл. Тихо. Дверь закрылась. А она стояла. Всё ещё с распущенными волосами. И вдруг… чуть улыбнулась. Не от удовольствия. А от ярости на себя. --- Утро было туманным. Покой Кёсем заливало мягкое, едва проснувшееся солнце. Её волосы были собраны, лицо безмолвное, словно выточенное из мрамора. Она сидела у окна, перебирая чётки в пальцах. За дверью раздался мягкий стук. — Войди, — отозвалась она, не оборачиваясь. Вошёл Хаджи. Как всегда тихий, как всегда преданный. — Госпожа, — начал он, склоняясь, — я передал ваши распоряжения. Всё будет готово к полудню. Также письмо из Эюп доставлено. Ваши люди не обнаружили ничего подозрительного. Кёсем лишь кивнула, не оборачиваясь. Хаджи помолчал. Потом сделал шаг ближе. — Госпожа... — сказал он осторожно. — Простите, что скажу это, но... вы ведь просто играете по своим правилам, верно? Она медленно повернула голову. Её глаза были холодны и прямы: — Конечно. Неужели ты сомневался, Хаджи? Он выдержал паузу. Опустил взгляд, затем снова посмотрел прямо: — Мне это так не показалось. Кёсем вскинула бровь: — Я говорю, что вы оба... — он чуть понизил голос. — С каждым днём Кеманкеш паша становится к вам всё ближе. И не только как муж. Ближе, чем вы позволяете кому-либо. И вы... тоже к нему. В комнате повисла тишина. Такая, от которой даже солнечный свет кажется чужим. Кёсем медленно встала. Подошла к столику, взяла кубок с водой. Сделала глоток. Не глядя на Хаджи, произнесла: — Тебе... показалось. — Нет, госпожа, — спокойно сказал он. — Мне не показалось. Я знаю вас. Вы можете играть, можете приказать, можете унижать. Но я вижу, когда вы дрожите не от гнева, а от чего-то другого. Он уже внутри Кёсем резко повернулась. Её голос был твёрже стали: — Хватит. — Я лишь говорю то, что вижу, — мягко сказал Хаджи. — Я видел, как вы вчера ушли. И как вернулись. С глазами, в которых была не победа. А… страх. Она смотрела на него, долго. А потом, будто с трудом выдавила: — Это меня... пугает. Хаджи кивнул. Он не улыбался, не кланялся, не уходил. Он просто стоял рядом. — Вы всегда боялись тех, кто может коснуться не тела, а сердца, госпожа. Кёсем отвернулась к окну. — Слишком много крови на моих руках, Хаджи. Сердце — больше не роскошь. — Но, может, именно поэтому оно и стучит теперь — чтобы вы вспомнили, что живы. Она ничего не ответила. Лишь сжала чётки сильнее...