_Ненавидь меня крепче_

Утро во дворце было особенно тихим. Солнце пробивалось сквозь решётки окон, окрашивая мрамор в золотистые и медовые тона. Кёсем вышла из своих покоев, по привычке в задумчивости проводя рукой по балюстраде. Волосы её были уложены, взгляд — собранный. Но в груди что-то не давало покоя. И тут, как по воле провидения, из соседнего коридора вышел он. Кеманкеш был в простой, но чистой одежде, как всегда — прямой спиной и с этой невозмутимостью, которая обычно её раздражала, а теперь только напоминала о том, как он смотрел на неё ночью, как стоял близко, дышал ей в волосы. Он остановился, когда заметил её. Кёсем — тоже. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Потом она холодно произнесла: — Верни мой платок, паша. Он вскинул бровь. — Какой именно? Ты же знаешь, у тебя их десятки, от разных женщин Белый с тонкой золотой каймой? Тот, что пахнет жасмином? Кёсем чуть склонила голову, будто в насмешке. — Не прикидывайся, Кеманкеш. Ты знаешь, о каком. — Ах, тот, — усмехнулся он. — Он прекрасно устроился на моей полке. Пахнет, кстати, всё так же. — Верни его, — твёрдо. — А зачем? Он ведь всего лишь платок, не так ли? У тебя есть другие. Ты можешь себе позволить целый сундук новых. — Этот подходил к моему платью, — подчеркнула она, делая шаг ближе. Кеманкеш чуть склонился, голос его стал ниже, мягче. — Тогда возьми его сама. Он всё ещё в моей комнате. Третья полка. Слева. — Я не вхожу в покои мужчин, — холодно. — Тогда он останется там. Будет напоминать мне о тебе. Приятный сувенир, — и усмешка на губах. Кёсем прищурилась. — Ты смеёшься, Мустафа. Но ты играешь с огнём. — А ты — сама пламя. Привык, — он пожал плечами. — Перестал бояться. Они стояли почти рядом. Слуги проходили мимо, но никто не осмеливался заговорить. Хаджи наблюдал издалека, нахмурившись. Кёсем уже собиралась повернуться, но Кеманкеш спокойно прошёл мимо неё, как ни в чём не бывало, и, не оборачиваясь, бросил: — Я иду завтракать. Присоединяйся, если всё же решишь, что платок не так важен, как разговор. Он скрылся за поворотом. Кёсем постояла на месте ещё немного. Внутри всё кипело: от досады, от воспоминаний, от… самого себя. И всё же, спустя минуту, она неспешно пошла вслед. Не к нему — к завтраку. Так она сказала бы. Так себе и говорила. Внизу, за столом, Кеманкеш уже сидел и что-то невозмутимо ел, склонившись к чашке. Когда она вошла, он не сразу поднял взгляд. Но сделал это вовремя. — Всё-таки решила, что мой стол сытнее, чем твои гордость и злость? — с ухмылкой. Кёсем подошла медленно и села напротив, не глядя на него. — Я пришла не за тобой, паша. Просто тут лучше — Лучший кофе. Я позаботился, чтобы сегодня был именно такой, как ты любишь. — Он налил ей из кувшина, без лишних слов. Она взяла чашку, взглянув на него мимолётно. — Заботливый. Неожиданно. Ты так стараешься? — А ты всё ещё сердита за платок? — Нет, — откинулась на спинку кресла. — Я просто думаю, что мужчина, забирающий себе женские вещи, немного… странен. Он усмехнулся, не отрываясь от еды. — Возможно. Но платок — это просто повод. Мне нравятся вещи, которые носят твой запах. Кёсем резко повернулась к нему, взгляд ледяной. — Осторожнее, паша. Ты забываешь, кто я. — Я всё помню, Кёсем Султан, — наклонился вперёд, — но, может быть, ты уже не совсем та, кем была? Она ничего не сказала. Только сделала глоток кофе. Тишина за столом была зыбкой, напряжённой. И всё же, никто не ушёл. Завтрак закончился в молчании. Ни признания, ни обвинения. Только тонкие фразы, пересекающиеся взгляды, и чашки, что остались наполовину полны. Кёсем первая встала из-за стола. Плавно, без лишнего звука, будто ничего и не было. Служанка, подойдя, подала ей лёгкий накид. Но Кёсем лишь взяла его в руки и медленно направилась к выходу. Она не оглянулась. Кеманкеш остался за столом ещё с минуту. Потом тоже поднялся. Ему нужно было идти — заседание совета, пусть и без прежнего титула, долг паши никто не отменял. Привычный путь, привычные шаги. Но внутри было непривычно тихо. Он направился к выходу, и, уже проходя мимо галереи, взгляд его случайно зацепился за знакомую фигуру. Кёсем была в саду. Стояла, наклонившись над клумбой, пальцы её осторожно касались стеблей, как будто она разговаривала с цветами. Ветер лёгкими движениями трогал края её одежды, распущенные локоны играли в лучах солнца. Она была... совсем другой. Или, может, всегда такой была — просто теперь он смотрел иначе. Кеманкеш замер в тени колонн. Он не мог оторвать взгляд. Всё в ней было настоящим: движение, жесты, даже эта лёгкая складка между бровями, когда она замечала увядший бутон. Она говорила с природой — так, как не говорила ни с кем. Ни с советом, ни с сыном, ни даже с ним. Кеманкеш вдруг вспомнил, как в детстве мать учила его различать травы по запаху. Как говорил ей, что цветы — слабость. А теперь стоял, глядя на женщину, чья слабость превращалась в силу. Он сделал шаг, чтобы уйти, но Кёсем вдруг подняла голову. Их взгляды встретились. Она не испугалась. Не удивилась. Не отвернулась. Просто посмотрела. Точно так же, как смотрят на человека, которого видят насквозь — и всё равно позволяют ему остаться. Кеманкеш слегка кивнул — в знак почтения? Или признания? Она не ответила, просто вернулась к цветам. Он прошёл дальше. Но, уходя, поймал себя на мысли: запах жасмина остался в воздухе. И он снова вспомнил платок. И ночь. И то, как она сказала: «Я не вхожу в покои мужчин». А ведь когда-то это изменится. И он это знал. --- Вечер был на редкость тихим. За окнами покоев, где накрыт стол, шелестели деревья, вдали переговаривались птицы, и вино в бокалах отражало колеблющийся свет ламп. Они ужинали вдвоём, как это становилось привычкой. Иногда с молчанием, иногда — с колкостями. Сегодня же Кёсем смотрела не на еду, а на мужчину напротив. — Почему Мурад снял тебя с должности? — спросила она вдруг, без предупреждения. Кеманкеш не удивился. Он отложил нож, слегка хмыкнул. — Потому что так захотел султан. — А ты в ответ ничего не попросил? Он взглянул на неё. — В каком смысле? Она усмехнулась — с тем самым выражением, что сводило его с ума: усталое, снисходительное, опасное. — Я всё знаю, — сказала Кёсем. — Мурад договорился с тобой. Чтобы ты был рядом. Чтобы отвлёк меня. Сделал меня счастливой. Забрал власть у меня не силой, а тобой самим. — Ты себе льстишь, — ответил он, медленно поднеся к губам шербет. — Это не лесть. Это правда, — она спокойно продолжила есть. — Только ты мог согласиться на такую сделку. Молча. Без просьб. Только с одним условием — быть рядом. Кеманкеш откинулся на спинку. Посмотрел на неё внимательно. — Я ничего не просил, ядовитая. Ни золота, ни земли. Только... Он замолчал. Она подняла на него взгляд. — Только? — Только не мешай мне быть рядом Кёсем приподняла бровь. — Не слишком ли самонадеянно? — А ты не слишком ли быстро делаешь выводы? — Я умею считать шаги вперёд. Не так ли ты однажды сказал? Он усмехнулся. — Ты не считаешь, ты предугадываешь. Это другое. Некоторое время они ели молча. Только взгляды пересекались — мимолётно, как искра от кинжала о камень. — Перестань смотреть, — бросила она, не поднимая головы. — Почему? — Потому что ты делаешь это так, будто хочешь сказать больше, чем просто взглядом. Он наклонился вперёд. — А если и хочу? — Тогда скажи. Хватит шептаться глазами. — Ладно, — он чуть улыбнулся. — Я смотрю, потому что ты мне интересна. Больше, чем власть, больше, чем титулы. Я давно не видел никого, кто ел бы с такой осторожной яростью. — Я не ем с яростью. — Ты ешь как женщина, привыкшая бороться даже за кусок хлеба. Это... завораживает. Она фыркнула. — Слишком поэтично для бывшего визиря. — Слишком гордо звучит, чтобы ты не улыбнулась, — ответил он. — Я прав? Кёсем не ответила. Только доела свой кусок, отложила приборы и выпрямилась. — Если это правда, если ты ничего не просил, — тихо сказала она, — тогда ты или дурак… или куда опаснее, чем я думала. Кеманкеш наклонился ближе. Его голос стал ниже, мягче. — Я просто тот, кто хочет быть рядом. Без сделок. Без приказов. — Звучит как признанием и это пугает, — прошептала она, не глядя на него. — Потому что впервые — всё не под твоим контролем? Она молчала. Он встал, не дожидаясь ответа, и прошёл мимо неё. Почти касаясь. Почти намеренно. — Оставь платок у меня, — сказал он на прощание. — Он хорошо пахнет... жасмином. Как ты. Она осталась за столом. Пальцы её чуть дрожали. Но выражение лица было как всегда — непроницаемым. Хотя в глазах что-то мелькнуло. Что-то... далёкое от равнодушия. --- .