_Ненавидь меня крепче_

Кеманкеш ушёл, оставив за собой только едва уловимый запах свежего воздуха, смешанный с чем-то ещё — с ожиданием. Кёсем сидела неподвижно, словно застывшая статуя. Её взгляд был устремлён на полупустой бокал. Её губы были сжаты, пальцы — скрещены на столе. Она не произносила ни слова. Поднялась и молча вошла в свои покои Хаджи ага вошёл спустя минуту, осторожно, как человек, который слишком долго служил, чтобы не понимать: сейчас нужно говорить мягко. Он приблизился, посмотрел на госпожу — и выждал. — Султанша, — тихо сказал он, — что вы собираетесь делать? Она не ответила. Даже не посмотрела на него. Только слегка качнула бокал, глядя, как остатки вина медленно стекают по стенке. Хаджи ждал. Потом сделал шаг ближе. — Вы ведь не знаете, правда? Кёсем всё ещё молчала. — Иногда… — продолжил он, опустив глаза, — иногда даже самые мудрые теряются. Особенно, когда дело касается сердца. Кёсем наконец взглянула на него. Глаза её были усталые, но ясные. — Сердце? — повторила она глухо. — У меня давно нет сердца, Хаджи. Я его похоронила вместе с Ахмедом. Он помолчал. Потом сказал чуть твёрже: — Но вы живы, госпожа. Прошло много лет. Вы были сильной, как никто. Но разве вы были счастливы? Она отвела взгляд. — Счастье — роскошь, которую я не могу себе позволить. — А если это не роскошь, а… прощение? Она приподняла бровь. — Прощение? — Себе, госпожа. За то, что живёте. За то, что можете почувствовать. Долгое молчание. Только лампа потрескивала на столе. Огонёк в ней дрожал, будто тоже слушал. — Я видел, как он смотрит на вас, — сказал Хаджи. — И как вы — на него. Так не смотрят по приказу. Это не интрига. Это… — Хватит, — прервала она, подняв ладонь. — Не продолжай. Он замер, склонил голову. — Простите. Она встала. Медленно, будто её тело не хотело подчиняться. Подошла к окну и отодвинула занавесь. За ним была ночь. Тёмная, безлунная, с чуть дрожащим светом фонарей во дворце. — Я устала, Хаджи, — сказала она наконец. — Не телом. Душой. Я слишком долго была одна. И теперь не уверена, что умею быть иначе. Он шагнул ближе. — А вдруг умеете? Просто забыли. Попробуйте. Может, стоит... позволить себе второй раз? Кёсем стояла с прямой спиной, с гордой осанкой — но глаза её были вдруг очень тихими. — Завтра, — тихо сказала она, — я пойду в вакф. Я давно там не была. Надо напомнить себе, для чего я живу. Хаджи поклонился, чуть дрогнув от того, как устал её голос. — Как пожелаете, госпожа. Он ушёл, оставив её одну. Комната снова погрузилась в тишину. Пламя лампы вздрогнуло, будто провожало старика. Кёсем подошла к постели, села на край. Провела пальцами по покрывалу. Потом медленно легла, поджав ноги, как делала в те редкие минуты уязвимости. Потолок перед глазами был пуст. Только в уме медленно всплыло имя. — Кеманкеш, — прошептала она. Словно пробуя вкус этого слова. Словно впервые произнося его не сдержанно, не как имя паши, а как имя мужчины. --- Солнце едва коснулось горизонта, когда Кёсем уже была на ногах. Сегодня она проснулась раньше обычного. Она неспешно надела красное платье из тяжелого шелка, оттенка спелого граната, с глубоким декольте. Волосы были уложены аккуратно, но не строго. Она была прекрасна — словно снова готова бросить вызов миру. Когда она вышла во двор, возле ворот её ждал Кеманкеш. Он стоял, заложив руки за спину, и когда услышал её шаги — обернулся. Его взгляд скользнул по ней, и в нём проскользнуло что-то большее, чем просто восхищение. Но он, как всегда, остался сдержанным. — Куда ты собралась так рано и... в таком виде? — спросил он тихим голосом. — В свой вакф, — просто ответила Кёсем, не снижая шага и даже не удостоив его долгим взглядом. Кеманкеш качнул головой. — Сейчас нельзя. Она остановилась и медленно повернулась к нему. — Почему это вдруг «нельзя»? — голос её стал чуть холоднее, и брови слегка приподнялись. — Что ты пытаешься мне не сказать, паша? Он замолчал. Лицо его оставалось спокойным, но глаза — напряжённые. Он опустил взгляд, будто колеблясь, затем посмотрел прямо в её глаза. — Есть вещи, о которых ты пока не должна знать. — Ты скрываешь что-то, — сказала она, уже не спрашивая. — Говори. Или ты и вправду решил, что можешь управлять мной? — Я не собираюсь рассказывать тебе всё, Ядовитая. Особенно, когда ты выходишь из дворца одна, как будто не носишь имя, от которого всё ещё трепещут половины Стамбула, — отрезал он. Она сделала шаг вперёд, их разделяло меньше метра. — Это мой вакф, Кеманкеш. Я не стану прятаться, как испуганная. Он смотрел на неё с лёгкой усмешкой, но в голосе звучала непреклонность. — И я тоже иду с тобой. — С чего это вдруг такая забота? — ядовито усмехнулась Кёсем. — Потому что я не хочу оставлять тебя одну. Вокруг тебя слишком много теней, — сказал он тихо. Она опустила взгляд, на секунду позволив себе улыбнуться, едва заметно. Затем грациозно подошла к карете и села, не проронив больше ни слова. Лишь когда Кеманкеш закрыл за ней дверцу и сел напротив, она заметила: его рука сжимала кинжал слишком крепко. Пальцы побелели от напряжения. Она посмотрела на него с интересом, молча. Он не смотрел на неё, глаза его были направлены в окно. Но тело — напряжённое, собранное. Он был словно натянутая струна, готовая сорваться. — Ты ведёшь себя, как будто война начнётся сегодня, — наконец сказала Кёсем, нарушив молчание. — Когда речь идёт о тебе... она может начаться в любую минуту, — коротко бросил Кеманкеш, не поворачивая головы. Кёсем смотрела на него долго. И молча. Глаза её были тёплыми, но одновременно непонятными Он что-то знал. Что-то, чего не говорили вслух. Что-то, что стоило ему сна и покоя. А она... она просто дышала и смотрела на него. --- Карета замедлила ход и наконец остановилась перед величественным зданием вакфа. Утренний свет уже полностью рассыпался по двору — мягкий, золотистый, будто сам день преклонялся перед хозяйкой этого места. Когда Кёсем вышла из кареты, её появление вызвало легкое волнение. Служанки, управляющие, вдовы и дети — все, кто находился при вакфе, — спешили поклониться, опустив головы. Кто-то замер с благоговейной улыбкой, кто-то с затаённой надеждой просто смотрел, не отрывая глаз. — Да хранит вас Аллах, Валиде Султан... — раздался робкий голос одной из женщин, склоняя голову ниже. — Вы — наша защита и свет... Кёсем чуть приподняла подбородок, двинулась вперёд с той царственной грацией, которую она никогда не теряла. На губах играла мягкая, почти задумчивая улыбка, взгляд был высокий, но не отстранённый. Она не просто владела этим местом — она вдохнула в него душу, и все знали это. Кеманкеш вышел следом, на мгновение задержавшись у кареты. Он оглядел двор. Его глаза едва заметно скользили по теням, углам, крышам, словно что-то — или кто-то — мог поджидать. Он не расслаблялся ни на миг. И всё же, когда его взгляд вновь вернулся к Кёсем, он задержался. Она шла вперёд среди людей, и даже простая ткань на ней казалась царственной. Свет играл в её волосах, в её уверенной поступи было что-то, что его — боевого, сдержанного, сурового — невольно останавливало. Он смотрел, как к ней подходит мальчик, лет десяти, прижимая к груди лепешку и склоняя голову. — Спасибо, Валиде Султан... — прошептал он, и Кёсем, не раздумывая, коснулась его щеки. — У тебя добрые глаза, — сказала она. — Береги свою мать. Мальчик побежал прочь, а Кеманкеш продолжал молча следить за ней, как будто видел в ней не просто женщину... а силу, стихию, которую невозможно подчинить. — Что ты всё озираешься? — спросила Кёсем, не оборачиваясь, будто почувствовала на себе его взгляд. — Привычка, — отозвался он после короткой паузы. Она обернулась, улыбнулась уголком губ. — Или ты ждёшь нападения даже среди вдов и детей? Кеманкеш слабо усмехнулся, но глаза остались серьёзными. — Я жду всего. Особенно когда рядом ты. Она остановилась. — А что со мной не так? Он подошёл ближе, на шаг, и склонился немного, будто говорил только для неё: — Ты не замечаешь, но когда ты проходишь мимо, даже стены выпрямляются. Даже молчание замирает. Это — не нормально. Это... опасно. Она смотрела прямо ему в глаза. — Или ты просто боишься, что влюбишься в ядовитую султаншу, которая пытается убить тебя? Кеманкеш замер. И всё же — не отвёл взгляда. — А если я уже влюблён? Кёсем не ожидала этого. Она молчала, и впервые за долгое время не знала, что сказать. Может, ветер виноват, что её плащ чуть дрогнул. Повисла тишина. Ни один из них не двигался. Лишь их взгляды пересекались — острые, как лезвия, и в то же время растерянно-настоящие. Кёсем всё ещё не могла понять, сказал ли он это всерьёз — или это была очередная игра, которую он затеял слишком опасно. Но ответ пришёл не из его уст. Крик. Резкий, отчаянный, детский. Затем — ещё один. Женский, полный ужаса. Кёсем резко обернулась — и увидела, как к воротам вакфа мчатся люди. Кто-то спотыкался и падал, кто-то тащил детей за руку, кто-то кричал: — Спасайтесь! Разбойники Бандиты! За толпой двигались несколько человек в грязных плащах и тюрбинах, с оружием в руках, лица скрыты. Их было больше, чем казалось сначала. Глаза Кёсем расширились. — Аллах что это?! — прошептала она. Кеманкеш схватил её за запястье и сжал крепко. — Вот почему я озирался, — коротко бросил он. — Я чувствовал. — Но почему?.. — Она не понимала. - Это же вакф, тут дети, женщины... — Им всё равно. Они пришли не просто грабить. Они пришли за нами. Она растерянно смотрела на него, но в его взгляде уже не было сомнений. — Мы не сможем защитить всех, Кёсем. Людей слишком много. Нас ищут. Мы мишени. Он резко дёрнул её за руку, и она почувствовала, как земля словно ушла из-под ног — он потащил её за собой прочь от вакфа, прочь от двора, в сторону зарослей за зданием. — Кеманкеш! — окликнула она. — Ты хочешь сбежать? — Я хочу, чтобы ты осталась жива! Позади послышался вопль: — Они убегают! Там! За ними! — голос был хриплым, разъярённым. Кёсем обернулась — из толпы отделились несколько человек, в руках у одного был кинжал, у другого — изогнутая сабля. Они двигались быстро, знали, куда смотреть. Кеманкеш бросил взгляд через плечо. — Чёрт... — пробормотал он. — Быстрее, в лес. Там мы хотя бы сможем их запутать. Он всё ещё держал её за руку. Она бежала рядом, юбка путалась в ногах, дыхание сбивалось, но она не жаловалась. — Если бы ты не был рядом, я бы сейчас уже умерла, — проговорила она, почти не веря, что говорит это вслух. — А если бы ты не была рядом, я бы не стал бежать, — резко ответил он. — Я бы остался и умер. Потому что мне терять было нечего. Она обернулась к нему на бегу — и на секунду почти забыла, что их преследуют. Но звук шагов позади стал громче. Бандиты явно сокращали расстояние. — Левее, — бросил он, увлекая её за собой. — Там овраг. Прыгнем — выиграем немного времени. — Прыгнем? — Надеюсь, ты не боишься высоты. — Боюсь тебя больше, — стиснула она зубы. Он усмехнулся — и сжал её руку крепче. — Тогда не отпускай. Они побежали к краю оврага, лес густел впереди, становился темнее, как пасть. Крики за спиной становились всё злее, гневнее. Мир будто сжался до пульса в их венах и одного-единственного чувства — бежать.