_Ненавидь меня крепче_

Они всё ещё сидели молча, каждый со своими мыслями. Но Кесем обернулась к Кеманкешу, в её глазах блеснуло что-то острое, почти опасное. — Но ты же не ждёшь от меня благодарности? — произнесла она тихо, но с явной колкостью. Кеманкеш замер, чуть приподняв бровь, словно обдумывая ответ. Потом медленно усмехнулся. — Мне хватит только поцелуя. Её глаза мгновенно прищурились, а голова резко повернулась к нему. В его взгляде не было шутки. Он говорил серьёзно. — Ты этого никогда не дождёшься, — холодно ответила она. — Ты забываешься. Он приблизился к ней сокращая расстояние, и наклонился так близко, что его дыхание коснулось её щеки. — Да неужели? — его голос стал низким и тихим. — А ты уверена? Ты дрожишь, когда я так приближаюсь к тебе. Она резко вскинула подбородок, словно желая показать, что держит себя в руках. — Тебе кажется, — произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Кёсем уже собиралась подняться со скамьи и быстро уйти из сада, но он успел схватить её за руку. Схватил крепко, без колебаний. — Отпусти, — её голос стал жёстким. — Не хочу, — ответил он. Он рывком притянул её к себе. Она потеряла равновесие и буквально упала на его грудь, ощутив под пальцами тяжёлое биение его сердца. Прежде чем она успела собраться с мыслями или вырваться, он, держа её за локоть, резко наклонил и поцеловал её. Поцелуй был властным, даже грубым. Его рука крепко держала её, не давая отстраниться. Её глаза округлились, в голове мелькнуло: «Что он себе позволяет?!» Она хотела толкнуть его, но он лишь сильнее прижал её к себе. Несколько мгновений длились вечностью. И вдруг он сам отстранился. Кёсем тяжело дышала. Не говоря ни слова, она со всей силы ударила его ладонью по лицу. Звук пощёчины прозвучал в саду почти как выстрел. Он даже не попытался увернуться. Лишь поднял руку к щеке, туда, где остался её след. — Никогда не смей - почти яростно сказала и не дожидаясь ответа, она резко развернулась и быстрыми шагами покинула сад. Кеманкеш остался стоять. Он не усмехался, не бросал вслед язвительных фраз, как делал обычно. Вместо этого он стоял, глядя в пустое пространство. Его глаза были мрачными, а в груди чувствовалось странное, тяжёлое чувство Не перешёл ли он черту? --- Кёсем буквально ворвалась в свои покои, дверь за ней громко захлопнулась, отражаясь глухим эхом по залу. Её шаги по ковру были быстрыми, резкими — будто она боялась, что если остановится, то поддастся чему-то, чего допустить нельзя. — Да как он смеет! — почти выкрикнула она, резко проходя к середине комнаты. — Раб должен знать своё место… Она обернулась, словно перед ней кто-то был, но в покоях не было ни одной души — хорошо, что служанки ещё не успели вернуться. — Не то чтобы целовать… — слова сорвались с её губ тише, но всё ещё с яростью. Однако, как бы она ни пыталась удержать в голове гнев, мысли вдруг оборвались, как будто сама память предала её. Перед глазами встал его взгляд — прямой, горячий, полный дерзкой уверенности. Его руки, крепко удерживающие её, и… тепло губ. Кёсем резко остановилась и, прежде чем успела понять, что делает, прижала пальцы к своим губам. — Что за глупости… — выдохнула она, отступив к окну, чтобы вдохнуть холодный ночной воздух. Но сердце всё ещё било слишком быстро. — Соберись! — приказала она самой себе, почти так, как когда-то приказывала целой армии янычар. — Это ошибка… огромная ошибка. Он просто забыл своё место, вот и всё. Она отошла к столу, налив себе немного воды. Сделала несколько глотков, но даже прохладная вода не могла погасить то странное ощущение внутри. — Ты Кёсем султан, — тихо проговорила она, глядя в зеркало. — Ты не позволишь никому, даже ему, так с тобой обращаться. В отражении её глаза горели, но уже не только злостью там была смесь раздражения, замешательства и чего-то, что она отказывалась называть. Кеманкеш ещё долго сидел на той же скамейке в саду, где всё произошло. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, но мысли метались. Он даже не пытался идти к себе — словно тянул время, чтобы не остаться наедине с самим собой. Лишь когда небо окончательно потемнело, он поднялся и медленно направился к своим покоям, не сказав ни слова ни слугам, ни стражникам, что попадались на пути. --- Утро выдалось ясным. Кёсем проснулась, как всегда, без посторонней помощи, позволив служанкам лишь принести ей одежду. Она облачилась в свой наряд с безупречной точностью, словно каждая складка и каждая драгоценность на голове были щитом от лишних эмоций. Спускаясь по лестнице, она услышала лёгкий звон посуды и негромкое бормотание Хаджи, что-то приказывавшего слугам. За большим столом внизу, в зале, Кеманкеш уже сидел, откинувшись на спинку стула. Перед ним стояла изящная чашка с кофе, от которого поднимался лёгкий пар. Он не читал письма, не вёл беседу с Хаджи, просто молча пил. Хаджи, заметив госпожу, почтительно склонился: — Доброе утро, султанша. Кёсем кивнула, не меняя выражения лица, и села на своё место. Её кофе принесли почти сразу, серебряный поднос поставили так тихо, что было слышно, как в саду поют птицы. Первые несколько минут за столом тянулись молча. Не было привычных усмешек Кеманкеша, не было язвительных подколок, которыми он обычно открывал утро. Наконец он заговорил, спокойно, без вызова, но в голосе проскользнула едва уловимая тень вчерашнего: — Если я всё-таки не твой муж… значит, я свободен. И могу делать всё, что захочу… несмотря на наш брак? Кёсем медленно подняла взгляд от своей чашки. В голове тут же вспыхнула вчерашняя сцена, его близость, его губы… Она заставила себя отогнать эти образы. — Ты никогда и не был моим мужем, — произнесла она с такой же спокойной холодностью, глядя прямо ему в глаза. — Ты можешь делать всё, что захочешь. Сказав это, она чуть повернула голову в сторону, словно давая понять, что разговор для неё окончен. Кеманкеш задержал на ней взгляд ещё пару секунд, затем кивнул, будто запомнил каждое её слово, и допил свой кофе. — Хорошо понял, — произнёс он Он поднялся и ушёл наверх. Прошло не больше пяти минут, когда он снова появился, но уже облачённый в строгий чёрный кафтан, подпоясанный серебряным поясом. Лицо стало собранным, почти официальным — он явно собирался на заседание дивана. Проходя мимо Кёсем, он не взглянул на неё. Она тоже продолжая медленно пить свой кофе, будто он был ей важнее. Двери закрылись за ним, и лишь тогда она позволила себе чуть дольше задержать взгляд на пустом месте за столом, где он сидел несколько минут назад. Но тут же вернула себе прежнюю холодную осанку. --- Зал заседаний дивана постепенно наполнялся тяжёлым гулом голосов. Паши, сидевшие полукругом, говорили о делах пограничных провинций, о налогах и о необходимости укрепить гарнизоны. Кеманкеш, сидя на своём месте, слушал внимательно, не перебивая, но когда слово доходило до него, говорил чётко и уверенно. — Если походы продолжатся в этом году, — начал он, глядя прямо на Мурада, — нам стоит заранее распределить золото из казны. Не только на военные нужды, но и на ремонт крепостей в восточных регионах. Там стены с каждым годом всё слабее. Несколько пашей согласно кивнули, Мурад тоже, задумчиво перебирая в пальцах чётки. — Верно сказано, Кеманкеш, — произнёс он, — и ещё я хочу, чтобы ты лично проверил поставки оружия из мастерских. Обсуждение продолжалось, переходя от одной темы к другой, пока наконец заседание не подошло к концу. — Все свободны, — произнёс Мурад, а затем, бросив взгляд на Кеманкеша, добавил: — Кроме тебя. Кеманкеш встал, коротко кивнул и остался на месте, пока остальные паши, склоняя головы, покидали зал. Когда двери закрылись и тишина наполнила просторное помещение, Мурад, откинувшись на спинку кресла, произнёс: — Как сейчас моя Валиде? С ней всё в порядке? Кеманкеш слегка склонил голову: — Слава Аллаху, с ней всё хорошо, мой султан. Мурад довольно кивнул, но в его взгляде появилась задумчивая тень. — И что… с вашими отношениями? На секунду Кеманкеш задумался, потом медленно ответил: — Она, как и раньше, не вмешивается в государственные дела. Значит, всё хорошо. Мурад склонил голову набок, будто оценивая этот ответ. — Тоже верно, — сказал он тихо. — Но, Кеманкеш, я не хочу, чтобы она не то что пострадала… Она не должна грустить из-за чего бы то ни было. В голосе Мурада не было ни шутки, ни игры — он говорил предельно серьёзно. Кеманкеш чуть приподнял брови, но без тени насмешки ответил: — Я сделаю всё, чтобы она была счастлива, мой султан. — Вот это я и хочу слышать, — произнёс Мурад, снова взяв в руки чётки. — Можешь идти. Кеманкеш глубоко поклонился: — Повелитель. Он вышел в коридор, где в полутени ожидал его близкий друг — один из уважаемых пашей совета. Тот, увидев Кеманкеша, усмехнулся: — Почему повелитель задержал тебя? Кеманкеш не торопился с ответом, поправил пояс на кафтане и лишь тогда произнёс, спокойно и сухо: — Волнуется за свою… ядовитую Валиде. — Ядовитую? — переспросил Хасан с прищуром. — Это ты о ком так? Кеманкеш лишь на миг задержал на нём взгляд, в котором смешались усталость и нечто, что он не собирался озвучивать. — О той, о ком ты подумал, — коротко сказал он и двинулся вперёд, не оборачиваясь. — Ну и? — спросил он, понизив голос, чтобы никто из редких слуг поблизости не услышал. — Что теперь собираешься делать? Кеманкеш, не сбавляя шага, спокойно ответил: — Что хочу, то и буду делать. Хасан вскинул брови: — Как это понимать? Кеманкеш коротко хмыкнул, едва заметно скосив на него взгляд. — Несмотря на наш брак с этой… ядовитой, — сказал он, будто смакуя слово, — у нас нет ничего. И не будет. Значит, мы оба можем жить своей жизнью. — Опасные слова, брат, — покачал головой Хасан. — Если повелитель об этом узнает, сладко никому не будет. Кеманкеш чуть усмехнулся краем губ, но в голосе его прозвучала холодная уверенность: — Не узнает. Если я не допущу, чтобы Кёсем султан вмешивалась в дела своего сына. — Хм… — протянул друг, изучающе глядя на него. — Ты, как всегда, идёшь по острию. Кеманкеш пожал плечами, будто это его ничуть не тревожило. — Я просто делаю то, что нужно. Они шли бок о бок, и в коридоре воцарилась короткая пауза. Шаги гулко отдавались от сводчатого потолка. — Ладно, — наконец сказал Хасан, решив, что тему лучше пока закрыть. — Хватит разговоров. Пойдём, потренируемся. У тебя, похоже, слишком много энергии, которую надо куда-то девать. Кеманкеш бросил на него короткий взгляд и кивнул: — Пожалуй, ты прав. — Отлично, — Хасан слегка хлопнул его по плечу. — Пойдём в зал. Там сегодня пусто, никто не помешает. — Замечательно, — тихо произнёс Кеманкеш, и на его губах впервые за весь день появилась настоящая улыбка, но она была такой же холодной, как и в начале разговора. Они свернули в сторону тренировочного зала, и уже через несколько минут в тишине дворца раздался звон скрещивающихся клинков. Тренировочный зал был пуст, и лишь глухой звон скрещивающихся клинков да их быстрые шаги по утоптанной траве нарушали тишину. Хасан двигался быстро и резко, словно проверяя, насколько его друг сегодня собран. Но Кеманкеш уже третий раз подряд пропускал удар — один в плечо, другой по боку, а потом и прямой выпад в грудь. — Стой! — Хасан резко отступил, опустив клинок. — Что с тобой, а? Ты сегодня точно не похож на себя. Кеманкеш тяжело выдохнул, покрутил меч в руке и пожал плечами, будто хотел отмахнуться: — Всё в порядке. — "Всё в порядке", — передразнил Хасан, подходя ближе и пристально глядя ему в глаза. — Я знаю тебя с детства друг мой и ты уже третий раз подряд пропустил такой удар, который обычно даже спящим бы отбил. — Бывает, — коротко ответил Кеманкеш, но взгляд отвёл в сторону. Хасан фыркнул и, не дожидаясь продолжения, подошёл к краю площадки. Там трава была мягкая и чуть влажная от утренней росы. Он плюхнулся на неё, вытянув ноги. — Идёшь? Кеманкеш медленно подошёл, опустился рядом, воткнул меч остриём в землю и оперся на рукоять. — Ладно, скажи честно, — начал Хасан, внимательно наблюдая за его лицом. — О ком ты так думаешь, что даже дал мне возможность трижды ударить тебя, а? Кеманкеш хмыкнул и промолчал. — Молчит… значит, попал в точку, — продолжил Хасан с ухмылкой. — Дай угадаю… ты думаешь о своей ядовитой? Кеманкеш поднял на него взгляд, в котором на миг мелькнула тень улыбки. — Она не моя ядовитая. Как она сама любит повторять — принадлежит только себе. — Угу, — Хасан прищурился, словно что-то высчитывая. — То есть… ты всё-таки думаешь о ней. Кеманкеш не стал спорить, лишь отвёл взгляд, а уголки губ снова чуть дрогнули. — Так, давай по-другому, — Хасан подался вперёд. — Ты влюбился? Кеманкеш усмехнулся, покачав головой: — Нет уж… в неё нельзя так просто влюбляться. — Ага, — протянул Хасан, прислушиваясь не к словам, а к тону. — Слова — одно, голос — другое. Кеманкеш бросил на него короткий, чуть раздражённый взгляд: — Ты слишком много себе позволяешь. — А ты слишком плохо притворяешься, — парировал Хасан, уже вставая. — Ладно, не буду тебя мучить. Но запомни — такие, как она, не оставляют мужчин равнодушными… и если уже задело, то это надолго. Кеманкеш не ответил. Он поднялся, выдернул меч из земли и резко махнул им, будто хотел отрезать ненужные мысли. — Пошли продолжим, — сухо сказал он. — Конечно, — усмехнулся Хасан. — Только на этот раз постарайся смотреть на меня, а не в пустоту, где тебе мерещатся чьи-то глаза. Кеманкеш чуть прищурился, но ничего не сказал — и они снова сошлись в клинках, хотя в его движениях всё ещё чувст вовалась какая-то скрытая, нерастраченная буря. -+- Хорошо, я сделаю эту сцену более подробной, насыщу её диалогами, атмосферой и деталями, чтобы передать и обыденную рутину Кесем, и её скрытые мысли. --- В её покоях стояла привычная тишина, лишь мягкий шелест шёлковых занавесей от лёгкого утреннего ветерка нарушал спокойствие. Кесем стояла у окна, задумчиво глядя на двор, когда тихо постучали. — Войдите, — сказала она, не оборачиваясь. Вошёл Хаджи, поклонился и, прижимая к груди свиток, произнёс: — Валиде султан, пришло письмо… от одного из пашей дивана. Она медленно обернулась, взгляд её был спокойным, но в глубине глаз мелькнул интерес. Подойдя ближе, Хаджи протянул письмо на серебряном подносе. — Оставь, — сказала она, беря его в руки. Развернув свиток, Кесем быстро пробежала глазами строчки. Там были аккуратные, но тревожные слова: «Повелитель Мурад готовится к походу. Приказал распоряжаться золотом казны — выделить значительную сумму…». Кесем тихо хмыкнула, скользнула взглядом по письму ещё раз и безразличным жестом отбросила его на стол, словно речь шла о пустяках. — Валиде султан… — начал было Хаджи, но она прервала его: — Это не касается меня. Пусть делает, что хочет. Она прошла к трюмо, коснулась кисточкой уголка глаза, поправила серьгу и, глядя на себя в зеркало, добавила: — Мы выйдем на рынок. А потом… поедем в вакф. Хаджи склонил голову. — Тут же прикажу приготовить карету. --- Через некоторое время карета мягко качнулась на ухабах, медленно въезжая на базарную площадь. Гул голосов, запах свежих фруктов, приправ, горячего хлеба и жареного мяса наполнил воздух. Кесем вышла, сопровождаемая несколькими евнухами и слугами. Люди, завидев её, торопливо склоняли головы. Торговцы прерывали торг, женщины прижимали к груди детей и расступались, уступая дорогу. — Валиде султан, — с поклоном подошёл седой торговец тканями, — прошу, выслушайте мою жалобу. — Говори, — кивнула она. — Местный сборщик налогов требует больше положенного. Мы еле сводим концы с концами, а он… Кесем подняла руку, прерывая. — Назови его имя и район, где он собирает налог. — Она бросила взгляд на Хаджи. — Запиши. — Слушаюсь, госпожа, — ответил тот, доставая из-за пояса дощечку и трость для письма. К ней подошла молодая женщина с тёмными кругами под глазами. — Моя госпожа, мужа нет, дети голодны… никто не помогает… Кесем тихо произнесла: — Отправь её завтра в вакф, ей выделят хлеб и серебро. — Потом посмотрела прямо в глаза женщине: — Держись, теперь будет легче— будет легче. Женщина, всхлипнув, коснулась рукой края одежды Кесем и отошла. Дальше к ней подходили ещё — кто жаловался на несправедливость, кто просил о помощи. Она выслушивала всех, иногда кивком подавая знак Хаджи, иногда задавая пару коротких вопросов, но в её голосе всегда было твёрдое спокойствие. Когда они покинули рынок, солнце уже клонилось к полудню. Кесем села в карету, и, устроившись, на миг прикрыла глаза. Хаджи осторожно спросил: — Валиде султан, вы не тревожитесь из-за письма? Она чуть улыбнулась, глядя в сторону: — Я тревожусь лишь тогда, когда это необходимо. А пока… — она взглянула на него — …пусть Мурад играет в свои походы. И карета покатила в сторону вакфа, оставляя позади шумный базар. --- Ближе к вечеру в резиденции Кеманкеша было тихо. Слуги, услышав шаги своего господина, поспешили в прихожую. Он вошёл быстрым шагом, откинув капюшон. Лицо его было серьёзным, но усталым — заседание совета и тренировка с Хасаном дали о себе знать. — Где сейчас Валиде султан? — коротко спросил он у ближайшего евнуха. — Госпожа отправилась в вакф… и ещё не вернулась, — почтительно ответил тот, склонив голову. Кеманкеш кивнул, будто это его не слишком удивило. — Хорошо. Он прошёл в свои покои, снял тяжёлый кафтан, положил пояс с оружием на низкий столик и подошёл к сундуку с одеждой. Вытащив простой тёмный камзол, накинул его, застегнул лишь верхние пуговицы. В дверях появился один из его верных людей. — Паша прикажете приготовить ужин? — Нет, — отрезал Кеманкеш, поправляя ворот. — Я выйду. В таверну. — Мне сопровождать вас? — Не надо. Встретимся с Хасаном, он ждёт. Он накинул плащ и, не прощаясь, вышел, растворившись в вечерних сумерках Через несколько минут после его ухода карета Кесем въехала во двор. Дверца распахнулась, и она медленно поднялась по ступеням. Лицо её было бледным, взгляд — тяжёлым. Усталость была не только в походке, но и в каждом движении. В покои она вошла без привычной грации — даже села за стол, не сняв накидки. Она потерла виски, а потом вдруг резко сказала: — Принеси мне вина. Хаджи замер, удивлённо вскинув брови. — Госпожа… но вы же не пили последние три года… Кесем подняла на него глаза, в которых не было ни капли шутки. — Я сказала — принеси. — Но… — он шагнул ближе, понизив голос. — Это может вам навредить… — Хаджи, — перебила она холодно, — ты не врач. Выполни приказ. Он поклонился и ушёл. Через несколько минут вернулся с высоким кувшином и тонкой стеклянной чашей. — Налей, — приказала она. Вино алым потоком наполнило бокал. Она взяла его в руки, покрутила, словно изучая отблески свечей в рубиновой жидкости, и тихо произнесла: — Иногда… только оно способно заглушить шум в голове. — Госпожа… — начал было Хаджи, но замолчал, видя, как она медленно, почти с вызовом, отпила первый глоток. Кесем откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. — Всё это… надоело, Хаджи. Быть далеко от своих детей, внуков… вести бесконечные игры, в которых нет победителей. — Вы сильная, моя госпожа, — тихо сказал он. — Даже сильней, чем думаете. Она усмехнулась уголком губ. — Иногда сила — это проклятие. Хаджи стоял молча, зная, что сейчас её лучше не тревожить. А за окнами уже темнело, и вдалеке гулко били в барабаны вечернего намаза. Тем временем, в шумной таверне у пристани Кеманкеш и Хасан сидели за тяжёлым дубовым столом в углу, откуда хорошо просматривался зал. В воздухе стоял густой аромат вина, жареного мяса и пряных благовоний. Пламя факелов и масляных ламп колыхалось, отбрасывая тени на стены. Едва они успели опуститься на скамьи, как к ним тут же подскочила стайка девушек в ярких шёлковых платьях. Юная, гибкая, с длинными тёмными волосами, девушка в красном подвязала платок на талии и, смеясь, начала танцевать прямо перед Кеманкешем. Её бёдра двигались в ритме барабанов, а в глазах играла озорная искра. — Паша… — протянула она, склоняясь к нему, — поднимемся наверх? Там тише… и теплее. Кеманкеш медленно поднял на неё взгляд, и в уголках его губ мелькнула тень улыбки. — Гюльбахар… — произнёс он её имя так как знал ее уже много лет. Девушка на миг замерла, а потом притворно надула губы: — Вы помнить как я умею вас развеселить. — Не сегодня, — ответил он спокойно. — Ах, ну конечно… — она театрально вздохнула и отвела взгляд, делая вид, что сильно обиделась. Кеманкеш, не меняя выражения лица, достал из-за пояса небольшой кожаный мешочек, вынул несколько золотых монет и положил ей в ладонь. — Не грусти, — сказал он, и в голосе его не было флирта, лишь лёгкая теплотa Гюльбахар тут же просияла, пряча золото в складки пояса. — Вы всегда нас так балуете, паша… — её голос стал мягким и благодарным. Он лишь коротко кивнул и поднёс к губам кубок, опустошив его в два глотка. Вскоре к Хасану подошла другая девушка — в синем платье, с тонкой золотой цепочкой на шее. Она склонилась к нему, почти касаясь губами его уха: — Паша, пойдём наверх… у меня для вас есть особое вино… и кое-что ещё. Хасан ухмыльнулся, бросив короткий взгляд на Кеманкеша. — Прости, брат… — сказал он, поднимаясь. — Но, как ты понимаешь, я холостой, грех не воспользоваться возможностью. — Иди, — усмехнулся Кеманкеш, качнув головой. — А вы господин… — девушка в синем взглянула на Кеманкеша, — не хотите к нам присоединиться? — Не сегодня, красавица, — отрезал он, даже не поднимая глаз от кубка. Хасан с девицей поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж, скрывшись за тяжёлой занавеской. Кеманкеш остался один за столом, слушая гул голосов, звон кубков и смех. Он задумчиво крутил в руках кубок, глядя в тёмно-красную жидкость, и тихо пробормотал себе под нос: — Мы все одинаковы… только у кого-то это прячется под шёлком, а у кого-то под сталью. Внизу продолжали танцевать девушки, играла свирель, а где-то в дальнем углу уже начиналась драка. Но Кеманкеш, кажется, был далеко мыслями — не здесь, не в этой таверне, и уж точно не с этими женщинами.