_Ненавидь меня крепче_

На следующий день Кёсем всё-таки поднялась с постели. С трудом, будто тело больше не принадлежало ей. Волосы небрежно убраны, под глазами тени, а во взгляде — тишина. Та самая тишина, что бывает после бури. Хаджи-ага, стоявший у двери, с грустью поклонился. — Султанша… вы уверены, что хотите поехать туда? — тихо спросил он. Кёсем, не взглянув на него, ответила усталым голосом: — Да, Хаджи. Если не сегодня — я больше не смогу. Она вышла, и прохладный утренний ветер коснулся её лица. Сев в карету, она молча смотрела в окно. За стеклом проносились улицы, дворцовые стены, а внутри всё будто замерло. Хаджи ехал напротив, не произнося ни слова — понимал: сейчас слова были бы лишними. Когда карета остановилась у ворот дворца Кеманкеша, сердце Кёсем болезненно сжалось. Сколько раз она проходила через эти ворота — то в раздражении, то в смехе, то в нежности. А теперь — тишина. Хасан паша стоял у входа. Он поспешно поклонился, и Кёсем, не теряя времени, спросила, будто боялась услышать ответ: — Нашли Кеманкеша? Хоть тело?.. Её голос дрогнул, будто сама она не хотела произносить эти слова. Хасан опустил взгляд. — Нет, султанша. На месте взрыва нашли тела воинов, что сопровождали его… но самого паши нет. Ни следа. Ни живого, ни мёртвого. Кёсем на секунду прикрыла глаза. — Значит, Аллах всё же не позволил мне даже попрощаться, — произнесла она почти шёпотом. Она прошла мимо Хасана и вошла в главный зал. Воздух внутри казался застывшим. Всё стояло на своих местах: перо на столе, недопитая чаша, меч на подставке, даже плащ — так, будто хозяин вот-вот войдёт. Кёсем подошла к дивану, где он всегда сидел, и опустилась на него. Под пальцами — холодная ткань. — Здесь ты ждал меня… здесь злился, спорил, смеялся, — произнесла она тихо, — и здесь же теперь пусто. Она позвала служанку и спокойно сказала: — Соберите мои вещи. Я возвращаюсь в главный дворец. Служанки кивнули и поспешили выполнять приказ. Кёсем осталась сидеть, неподвижная, глядя в одну точку. Время тянулось мучительно медленно. Когда солнце начало клониться к закату, Хаджи робко подошёл: — Султанша, может, пора ехать? — Нет, — ответила она после короткой паузы. — Сегодня я останусь здесь. Последнюю ночь. Хаджи молча поклонился и, сдерживая вздох, удалился. Кёсем поднялась и вышла в сад. Вечерний воздух был прохладен, пахло жасмином и влажной землёй. Её взгляд упал на старую каменную скамью у фонтана — ту самую, где однажды Кеманкеш, не выдержав, впервые поцеловал её. Тогда она ударила его пощёчиной и гордо ушла, а он смотрел ей вслед. Теперь она подошла и села на ту же скамью. — Как же глупо всё вышло, — прошептала она, и на губах появилась тень улыбки, разбитой слезами. — Я ненавидела тебя, а ты усмехался… Потом я полюбила тебя, а ты ушёл. По её щекам снова побежали слёзы. — Ты не сдержал слово… — голос сорвался. — Обещал, что вернёшься. Что я больше не останусь одна… Сад постепенно погружался в темноту. Фонтан тихо журчал, словно отвечал ей, а ветер шептал сквозь листья: «Он рядом, просто ты не видишь…» Кёсем просидела так до утра, не замечая, как сходит луна, как первые лучи солнца окрашивают небо. Когда рассвело, она медленно встала. Перед уходом ещё раз оглянулась — на дворец, на окна, где когда-то горел свет, на дверь, где он стоял, улыбаясь. — Прощай, Кеманкеш, — тихо произнесла она. — Пусть хоть в вечности ты найдёшь покой, которого не было на земле. Она подняла голову, сделала глубокий вдох и пошла к карете. Хаджи, видя её осунувшееся лицо и опустошённый взгляд, понял — отныне в сердце его госпожи не осталось никого, кроме боли и воспоминаний. Карета тронулась, увозя Кёсем обратно — туда, где её ждали власть, дворец, дети… Но сама она знала: часть её навсегда осталась в этом саду, на той скамье, где любовь впервые коснулась её и исчезла вместе с рассветом. Тем временем утром в дворце стояла гнетущая тишина. Слуги двигались медленно, словно опасались нарушить покой повелителя. Мурад стоял у окна, скрестив руки за спиной. За окном медленно тянулся вечер — тяжёлый, будто наполненный дымом и воспоминаниями. Двери распахнулись, и на пороге появился Хасан-паша. Он поклонился низко, но на лице его читалась неуверенность и боль. — Повелитель... — голос дрогнул. — У нас есть вести о Кеманкеше-паше. Мурад обернулся. Его взгляд был холодным, как сталь, но в глубине глаз мелькнуло беспокойство. — Говори, Хасан. Хасан глубоко вдохнул, будто пытаясь набраться мужества. — Мы нашли его... — произнёс он тихо. — Нашли тело Кеманкеша-паши. В груди Мурада будто что-то сжалось. Он молчал, глядя на Хасана, ожидая продолжения. — Но, повелитель... — голос паши задрожал. — От него почти ничего не осталось. Взрыв был сильным. Мы опознали его только по кольцу и кинжалу — тем самым, что вы подарили ему после похода на Багдад. Мурад отвёл взгляд к окну. Его пальцы медленно сжались в кулак. — Значит, Аллах забрал одного из лучших своих воинов, — произнёс он низким голосом. — Он был не просто паша... он был тем, кто не предавал. Хасан опустил голову, голос стал глухим, будто говорил он сам с собой: — Для меня он был братом, повелитель. С ним я прошёл столько битв, что не могу поверить... что его больше нет. Мурад тихо произнёс, не глядя на него: — Мы все теряем тех, кто был рядом. Но долг — идти дальше. Повисла тишина. Лишь огонь в лампах потрескивал, отражаясь в глазах обоих мужчин. Спустя мгновение Мурад медленно обернулся и спросил: — Моя Валиде знает? Хасан, не поднимая головы, ответил: — Нет, повелитель. Она спрашивала… но я не посмел сказать. Мурад прошёлся по комнате, потом остановился напротив паши. — И правильно сделал. Она не должна знать. — Голос его стал твёрдым, решительным. — Её сердце… оно не выдержит. Хасан кивнул. — Что прикажете делать, повелитель? Мурад задумался на мгновение, потом произнёс: — Его тело похороните с почестями, как героя. Пусть молитвы прочитают все имамы Стамбула. Но... — он поднял палец, — Валиде ничего не должна знать. Ни слова. Хасан кивнул и, опуская голову, произнёс: — Как прикажете, мой повелитель — Я похороню его достойно. Мурад тихо ответил, не поворачиваясь: — Я знаю. Он заслужил покой. Когда Хасан ушёл, Мурад подошёл и опустился в кресло. — Кеманкеш… Я приказал женить тебя на ней, чтобы отдалить её от власти. А вышло, что теперь вы оба стали пленниками любви и смерти. --- Прошла неделя. Во дворце царила вязкая, тягучая тишина, будто даже ветер боялся коснуться окон покоев Валиде Султан. Хаджи медленно вошёл в её покои, поклонился низко, не поднимая взгляда. — Султанша... — начал он осторожно, словно опасался разбудить бурю. — Может быть, сегодня вы пожелаете выйти в вакф? Услышать слова людей, их благодарность... это пойдёт вам на пользу. Кёсем стояла у окна, спиной к нему. Её силуэт был неподвижен, будто высечен из мрамора. Она не обернулась. — Не тебе, Хаджи, — её голос прозвучал холодно, но глухо, — не тебе и никому другому решать, что мне делать и кто принесёт мне пользу. Хаджи опустил голову. — Прошу прощения, султанша. Я лишь беспокоюсь о вас. Она повернула голову и посмотрела на него — Оставь меня, Хаджи. Он поклонился и тихо вышел, закрыв за собой двери. Комната вновь погрузилась в безмолвие. Кёсем стояла посреди покоев. Мысли путались. Её собственная душа будто бродила где-то далеко — между жизнью и пустотой. «Почему всё так тяжело... Почему даже дыхание стало болью?» — думала она. Спустя несколько минут она всё-таки поднялась и направилась в сад. Воздух был тёплый, напоённый ароматом жасмина. Где-то вдалеке слышался смех детей. Этот звук, такой светлый, казался чужим и почти болезненным. На аллее она увидела Айше Султан, сидящую под деревом с маленькой Ханзаде на руках. Рядом бегал Ахмед, с восторгом ловя бабочку. Увидев бабушку, мальчик тут же бросился к ней. — Бабушка! Бабушка, ты пришла! — его голос звенел радостью. Кёсем невольно улыбнулась — слабо, но искренне. — Ахмед, мой свет..мой львёнок. — она провела рукой по его волосам. Айше поднялась, держа на руках дочь. — Добро пожаловать, Валиде, — произнесла она мягко и поклонилась. — Я просто хотела подышать воздухом. Айше с лёгкой улыбкой подала ей девочку. — Ханзаде скучала по вам. Кёсем села на мраморную скамью и взяла малышку на руки. Девочка тихо гулкнула, потянувшись к её украшению на шее. Кёсем улыбнулась чуть теплее — эта крошечная жизнь казалась единственным, что ещё давало смысл её дыханию. Айше осторожно произнесла: — Я часто думаю… как всё могло быть иначе, если бы Аллах не забрал Кеманкеша пашу так рано. Вы только начали жить счастливо... Слова застыли в воздухе, как холодный клинок. Кёсем перестала двигаться. Взгляд её потух, остановившись на лице девочки. В памяти вспыхнули образы — Кеманкеш смеётся, склоняется к ней, говорит: «Я вернусь, я обещаю»... Она медленно передала ребёнка обратно Айше, и поднялась. Айше почувствовала неладное. — Валиде… — произнесла она, — простите, если я сказала что-то лишнее. Кёсем не ответила. Её губы дрогнули, но слов не последовало. Она лишь медленно прошла мимо. Её шаги звучали тихо, но гулко — словно эхо в пустом сердце. Айше грустно посмотрела ей вслед. Тем временем Кёсем вышла дальше по саду, туда, где никого не было. Она остановилась у фонтана. Вода тихо журчала, отражая небо — и её лицо, усталое, с бледной кожей и следами бессонных ночей. Она присела на край мрамора. Её руки дрожали. Она закрыла глаза, и слёзы снова медленно скатились по щекам. Через некоторое время она медленно пришла обратно и позвала Хаджи который стоял около двери. - Слушаю султанша? - Приготовьте карету я все таки пойду в вакф - Как прикажете - он поклонился и ушел в другую сторону - Карета плавно покачивалась на камнях мостовой, колёса мерно стучали, а Кёсем сидела молча, уставившись в окно. Сквозь стекло проплывали знакомые улицы. Хаджи, сидевший напротив, осторожно посмотрел на госпожу — её лицо было бледным, взгляд застывшим. Он решился тихо сказать: — Султанша… народ, как всегда, будет счастлив увидеть вас. Может быть, это отвлечёт вас хоть ненадолго. Кёсем не посмотрела на него, только слегка кивнула: — Может быть… хотя бы на время. Когда карета остановилась у ворот вакфа, стража и люди уже ждали её. Как только она ступила на землю, десятки голосов слились в приветствия: — Да продлит Аллах ваши дни, Валиде султан! — Милостивая мать народа! Кёсем слегка кивнула, сдержанно улыбнулась. Её походка оставалась величественной, хотя глаза выдавали усталость. Слуги раздавали хлеб, ткани, монеты. Кёсем, как и всегда, подходила к женщинам, брала на руки их детей, выслушивала жалобы и просьбы. Иногда её мягкий голос звучал почти как прежде: — Сколько лет твоему сыну? — Семь, султанша, — отвечала женщина, низко кланяясь. — Пусть Аллах хранит его, — произнесла Кёсем, коснувшись головы мальчика. Но вдруг… неведомое ощущение пронзило грудь, словно кто-то посмотрел прямо в сердце. Она обернулась — и действительно увидела. Чуть в стороне, под тенью платана, стояла фигура в чёрном плаще. Капюшон полностью скрывал лицо. Незнакомец не двигался, лишь следил за ней. Этот взгляд — она не видела глаз, но чувствовала их — был слишком знаком. Кёсем застыла на мгновение. Слуги и люди вокруг не заметили её растерянности, а Хаджи, стоявший немного позади, сразу понял, что с ней что-то не так. Он тихо приблизился и спросил: — Султанша, всё ли в порядке? Кёсем медленно выдохнула, не отводя взгляда от таинственной фигуры. — Кто это? — прошептала она. — Кто, султанша? — Хаджи обернулся, но человек уже исчез. Кёсем нахмурилась, её голос стал чуть хриплым: — Он был там… в чёрном. Стоял и смотрел. — Возможно, один из нищих или странников или вам показалось султанша — попытался успокоить Хаджи. Но Кёсем покачала головой: — Нет. Это был взгляд... Она заставила себя отвлечься, вернуться к народу. Раздавала монеты, слушала жалобы, даже попыталась улыбнуться ребёнку, тянущемуся к ней за сладостью. Но внутри всё было неспокойно Когда они вернулись к карете, Хаджи осторожно спросил: — Султанша, прикажете вернуться во дворец? Кёсем взглянула в сторону, туда, где исчез таинственный человек. Она всё таки села в карету, но вместо того чтобы откинуться и закрыть глаза, долго смотрела в окно, где медленно таяли тени вечернего Стамбула. - Вы сильно утомились султанша, вам нужно отдохнуть - произнес Хаджи. - Говоришь из за своей усталости я начала сходить с ума и видеть то чего нет? - она слегка улыбнулась но в глазах только усталость. Хаджи лишь промолчал.