_Ненавидь меня крепче_

Кёсем вошла в свои покои медленно, будто каждая ступенька отнимала у неё остатки сил. Слуги поспешили распахнуть двери, но она жестом велела им не следовать за ней. В воздухе стоял тонкий запах розового масла, который раньше приносил ей покой, а теперь лишь напоминал о нём — о человеке, который умел молчать рядом, когда слова были лишними. Она опустилась на диван, устало, как будто села под тяжестью всех своих лет, всех своих потерь. Мысли, словно тени, тут же начали окутывать её. — Позовите девушек, — тихо произнесла она, не поднимая взгляда. Служанки вошли неслышно. Они знали: сейчас не время для разговоров. Их руки мягко касались её плеч, снимая напряжение, которое не уходило уже дни. Но даже под их пальцами тело Кёсем оставалось каменным. Она лежала с закрытыми глазами, будто боялась — если откроет, то увидит его, стоящего у двери, с той самой улыбкой, от которой всегда хотелось или рассердиться, или засмеяться. — Довольно, — сказала она наконец тихо. — Оставьте меня. Служанки поклонились и вышли. В комнате вновь воцарилась тишина. Кёсем медленно переоделась, сняла тяжёлое платье, надела лёгкий халат, села на край постели. Пальцы скользнули по ткани, по шёлку. Она закрыла глаза. Перед ней — их первая встреча после свадьбы, холодная, полная презрения. Вспомнила, как со временем их язвительность превратилась в привычку, а привычка — в привязанность. Как он ловко поддевал её словами, а она отвечала холодным остроумием, и оба знали — между строк звучит не ненависть, а что-то куда опаснее. — Ненавидела тебя… — прошептала она в полумраке. — А потом… даже не заметила, как начала ждать шагов за дверью. Она улыбнулась — грустно, почти нежно. — Ты всегда говорил, что ненависть — это любовь, которая боится собственного отражения. Кёсем вздохнула тяжело и легла, прикрыв глаза. Где-то в глубине души теплилась крохотная надежда — что дверь сейчас распахнётся, и он войдёт, уставший, запылённый, но живой. Скажет своим ровным голосом: — Простит моя ядовитая, за опоздание. Но дверь так и не открылась. Она погрузилась в сон. Вскоре ей приснился сон. Во сне всё было слишком ясно, чтобы быть просто сном. Она шла по узкой улице, где ветер трепал край её покрывала, где запах старого дерева смешивался с ароматом розового масла. И не понимала — зачем идёт туда. Но ноги, будто ведомые чьей-то волей, несли её всё дальше, к знакомым воротам, к дворцу, где каждый камень хранил его шаги, его голос, его дыхание. Ворота были распахнуты. Дворец — безмолвен, словно вымерший. Ни стука шагов, ни шелеста слуг, ни звука дыхания — только её шаги отдавались эхом под сводами. Она прошла по залам, где ещё недавно звучал его смех. Коснулась рукой колонны, где он однажды облокотился, споря с ней обо всем, и усмехнулась — как же живо вспоминались эти минуты. — Зачем я здесь?.. — шептала она. — Что ищу? Ответа не было. Лишь легкий ветерок, будто чьи-то пальцы прошлись по её плечу. И вдруг — знакомая дверь. Его покои. Она толкнула створку. Комната была погружена в мягкий полумрак, но всё стояло на своих местах: сабля у стены, чётки на подушке, тёплый запах ладана в воздухе. Всё — как будто он вот-вот войдёт. И он вошёл. Из тени, будто из самого воздуха, появился Кеманкеш — в той же одежде, что и в день их последней встречи. Лицо спокойно, глаза смеются, а на губах привычная улыбка. — Решила собрать свои вещи и сбежать от меня, моя ядовитая? — сказал он мягко, точно продолжая недавний разговор. Кёсем замерла, не веря своим глазам. Сердце забилось больно, будто вспомнило, каково это — жить. — Кеманкеш... — прошептала она и бросилась к нему. Её руки обвили его крепко, всем телом прижимаясь, будто хотела убедиться, что он настоящий, живой. — Ты жив... ты вернулся... Он поднял руку, нежно коснулся её волос. В его взгляде была печаль, такая глубокая, что слова застревали в горле. — Нет, Кёсем, — тихо сказал он. — Я скончался. Она отпрянула, не веря. — Нет... нет! Не говори так! — её голос дрожал, как струна. — Ты стоишь передо мной, я чувствую тебя... Он улыбнулся чуть грустнее, глаза наполнились мягким светом — и вдруг его силуэт начал меркнуть, распадаться, как дым на ветру. — Не плачь обо мне, султанша... — донёсся его шёпот. — Ты сильнее этой боли... — Кеманкеш! — крик сорвался с её губ. Он исчез. Остался только лёгкий запах ладана и тёплый прах, рассыпающийся по воздуху. Кёсем упала на колени, прижимая ладони к груди, и рыдала — глухо, без сил, будто из неё вырывали саму жизнь. — Ты обещал... — шептала она сквозь слёзы. — Обещал, что вернёшься... Резкий вздох вырвался из груди — и она открыла глаза. Тьма, стены её покоев, дыхание прерывистое. — Кеманкеш... — тихо прошептала она, села на постели, осмотрелась — пусто. Только луна скользила по полу. Несколько секунд она просто сидела, сжимая простыни в руках, пока сердце постепенно не успокоилось. Потом медленно легла обратно, глядя в потолок. — Просто сон... — прошептала она - Он жив.. И впервые за долгое время, уснув снова, Кёсем не плакала, она легла с надеждой.

---

На следующее утро во дворце стояла странная, тревожная тишина — будто воздух сам чего-то ждал. Кёсем сидела на диване, в руках дымился тонкий фарфоровый бокал с кофе. Она пила медленно, задумчиво, не чувствуя вкуса. Утренние лучи мягко освещали её лицо — в глазах отражалось то ли спокойствие, то ли затихшая боль. Когда дверь тихо открылась, она не обернулась сразу. Мурад вошёл в покои, величественный, но усталый — последние недели выжгли его не меньше, чем её. Он сел рядом, молча несколько секунд наблюдая за матерью. — Как вы, Валиде? — спросил он наконец, тихим, почти заботливым голосом. Кёсем поставила чашку на столик, посмотрела на него с мягкой, чуть усталой улыбкой. — Всё хорошо, мой лев, — ответила она. — Просто… утро выдалось слишком тихим. Мурад нахмурился. — В ваших глазах нет сна. Что вас тревожит? — Иногда тревожит нечто, чему уже не дашь имени, — ответила она, отведя взгляд к окну. Мурад хотел было сказать что-то ещё, но дверь распахнулась. Вбежал Хаджи — взволнованный, запыхавшийся, даже голос дрожал: — Повелитель… султанша… Простите, что тревожу, но мне доложили: люди… янычары… собираются у ворот дворца! Мурад мгновенно поднялся, его лицо изменилось — взгляд стал холодным, решительным. — Что они требуют? — спросила Кесем резко.? Мурад коротко кивнул. — Сейчас узнаем, Валиде. Не покидайте покои, я вернусь. — Осторожно, — сказала она тихо. — Разъярённая толпа — хуже любого врага. Он бросил на неё взгляд — короткий, полный внутреннего огня, — и вышел. Прошло не больше четверти часа, когда Хаджи снова вбежал в покои. Его лицо было белым, дыхание сбивалось: — Султанша! — воскликнул он. — Повелитель приказал всем женщинам и детям спуститься в подвал. Разъярённые люди и янычары уже прорвались во двор! Кёсем побледнела. — Что ты сказал? — её голос сорвался. — Они уже вошли? — Да, султанша! Повелитель и его янычары пытаются удержать главный вход, но им не хватает людей! Кёсем прижала ладонь к груди, будто удерживая сердце. — Где мои внуки ? Где Айше? — Повелитель приказал доставить их к подвалу. Все женщины уже спускаются вниз. Кесем покинула свои покои. Коридоры дворца гудели, будто отдалённое эхо грома. Слуги бегали в панике. Кёсем шла прямо, величественно, даже сейчас не позволив себе слабости. За поворотом она наконец увидела Айше — та держала на руках маленькую Ханзаде, а рядом стоял испуганный Ахмед. — Бабушка! — воскликнул он, увидев Кёсем, и бросился к ней. Кёсем нагнулась, прижала мальчика к себе — с такой силой, будто мир рушился вокруг. — Ахмед, мой львёнок, иди ко мне, — сказала она мягко, — не отходи от меня ни на шаг. Айше подошла ближе. — Валиде, что происходит? Мы слышали крики, стрельбу… — Бунт, — ответила Кёсем, глядя прямо перед собой. — И вновь под стенами этого дворца. Хаджи приблизился, тихо поклонился: — Султанша, нам нужно спуститься. Повелитель приказал всех женщин увезти вниз. Кёсем кивнула. — Хорошо. Она взяла Ахмеда за руку и пошла первой. Шум наверху усиливался — слышались выстрелы, крики, лязг оружия. Дворец дрожал от топота. — Повелитель там, наверху султанша! — сказал Хаджи тревожно. — Я знаю, — ответила Кёсем, сжав руку Ахмеда крепче. — Он выстоит. Они спустились по узкой лестнице в подвал, где уже собирались женщины гарема. Воздух был густой, тяжелый, а сердца — полны страха. Айше прижала к себе дочь. — Если они прорвутся… — начала она. — Они не прорвутся, — оборвала её Кёсем. Голос звучал властно, уверенно. — Пока в этом дворце есть султан Мурад, никто не посмеет ступить дальше порога. Ахмед вжался к ней, и Кёсем обняла его одной рукой, глядя в темноту подвала, где теперь пряталась вся их надежда. Воздух внизу был влажным и густым — пахло воском, старым деревом. Только мерцание факелов давало слабый свет, бросая тени на лица, где смешались тревога и усталость. Кёсем стояла в центре, высокая, спокойная, как будто всё происходящее не могло коснуться её. Она обвела всех взглядом, потом тихо спросила: — Известно, что они требуют, Хаджи? Евнух склонил голову, едва переводя дыхание: — Говорят, султанша, что люди недовольны... дань, которую собирают сборщики казны, слишком велика. А янычары... янычары требуют жалованье. Говорят, им не платили уже месяц. Кёсем устало прикрыла глаза и кивнула. — Жадность и голод, — тихо произнесла она. — Вот два самых опасных врага трона. Она опустилась на ковер, прислонившись спиной к каменной стене. Факел рядом с ней потрескивал, отражаясь в её глазах. Маленький Ахмед, сидевший поблизости, неотрывно смотрел на бабушку. — Бабушка... — неуверенно прошептал он, — где папа? Кёсем посмотрела на него. Она положила ладонь ему на голову, медленно, с той нежностью, которую позволяла себе редко — Твой отец наверху, львёнок мой. Он защищает нас. Он — султан, и долг султана — стоять между мечом и своим народом. Мальчик прижался к ней, спрятав лицо в её платье. Кёсем погладила его по волосам, не сводя взгляда с закрытой двери подвала. Минуты тянулись, как часы. Тишина становилась невыносимой — лишь редкие голоса женщин нарушали её. Кёсем наконец произнесла тихо, но властно: — Хаджи. Узнай, что происходит наверху. — Слушаюсь, султанша, — ответил он, поклонившись. Факел осветил его лицо на мгновение, и тень скользнула по стене, когда он открыл тяжёлую дверь. Снаружи послышался отдалённый гул — будто море билось о каменные стены дворца. Пока Хаджи не вернулся, Кёсем сидела неподвижно. Дверь снова открылась и вошёл Хаджи — Султанша..— Сверху всё тихо. Али ага приказал никому не покидать подвал, пока сам повелитель не прикажет. Кёсем поднялась. Её движения были неторопливы, — Тихо?.. — Она посмотрела вверх, словно сквозь потолок — Валиде... — Айше шагнула к ней понимая что она пытается сделать— Это опасно! Кёсем посмотрела на неё. — Опасность всегда рядом со мной. Хаджи попытался загородить ей путь: — Султанша, прошу! Повелитель приказал! Кёсем остановилась на пороге, глаза её блеснули: — Повелитель — мой сын. И если его жизнь наверху, я не останусь здесь, под землёй. Она повернулась к Ахмеду и наклонилась, погладив его по щеке. — Не бойся, львёнок. Скоро всё закончится. И, не дожидаясь ответа, она открыла дверь и спокойно вышла. Факелы осветили её силуэт — высокий, властный, словно сама ночь в человеческом облике. За дверью послышался гул — и шаги её затихли, растворившись в темноте дворца. --- Тяжёлые шаги Кёсем гулко отдавались в мраморных коридорах дворца. Тишина стояла нереальная — тревожная, как перед бурей. Воздух пах гарью и железом. Она шла вперёд, осторожно, но уверенно, словно не по полю боя, а по тронному залу. Вдруг раздался глухой крик. Из-за угла показались несколько янычар, лица их были искажены гневом. Мечи сверкнули в свете факелов — и в следующее мгновение один из стражников пал, не успев даже вскрикнуть. Кёсем замерла, наблюдая, как кровь тонкой линией растеклась по полу. Она не закричала, не побежала — только вдохнула глубже, глаза её потемнели, но голос остался спокойным, ровным, почти ледяным: — Аллах свидетель, до чего же вы низко пали... — произнесла она тихо. — Поднять меч на тех, кто кормит вас... Янычары, заметив её, обернулись. Двое из них, не колеблясь, направились к ней, занося мечи. Кёсем не отступила. Она остановилась посреди коридора, под светом факелов, словно сама тьма расступилась, уступая место её фигуре. — Ну что ж, — сказала она с лёгкой, почти печальной усмешкой, — значит, примем смерть от рук своих подданных. Какое изысканное предательство. Она не успела сделать и шага, как вдруг воздух пронзил свист стрелы. Одна — и первый янычар рухнул с застывшим удивлением в глазах. Вторая стрела — и второй упал, не успев даже вздохнуть. Кёсем резко обернулась. На галерее, где тени качались под огнём факелов, стоял человек в чёрной одежде. Капюшон скрывал его лицо, но глаза — глаза, в которых сверкала решимость, она запомнила бы даже после смерти. — Кто ты? — холодно спросила она, делая шаг вперёд. — Покажись. Незнакомец на мгновение задержал взгляд на ней — долгий, почти болезненный. В этом взгляде было что-то до боли знакомое. Он не ответил. Только натянул капюшон глубже и растворился в темноте коридора. Кёсем стояла неподвижно, пока звук его шагов не затих. Только тогда она прошептала — больше себе, чем кому-то ещё: — Ты… Но её слова прервал гул шагов. В коридор ворвались янычары султана и сам Мурад — в боевых доспехах, с мечом в руке, лицо его было мрачным, глаза — напряжёнными. — Валиде! — голос его прозвучал резко. — Что ты здесь делаешь? Почему вышла из подвала? Кёсем не ответила. Она стояла всё так же спокойно, лишь повернула голову к нему. Мурад сделал шаг ближе, оглядел её с ног до головы, заметил кровь, тела янычар, стрелы, торчащие из их грудей. — Кто это сделал? — спросил он, нахмурившись. — Кто их убил? Кёсем подняла глаза на сына, взгляд её был усталым, но твёрдым: — Человек в капюшоне. — Человек в капюшоне? — переспросил Мурад. Он хотел сказать что-то но обернулся к своим людям: — Очистить коридор. Проверить все проходы. И… — он повернулся к Кёсем, — вывести всех женщин и детей из подвала. Бунт подавлен, дворец под охраной. Он пошёл вперёд, отдавая приказы. Кёсем стояла неподвижно, взгляд её снова скользнул туда, где исчез таинственный человек. Сердце сжалось — в нём кольнуло не страхом, а воспоминанием. Тот взгляд… тот огонь… Она едва слышно прошептала, не осознавая, что слова вырвались наружу: — Ты жив… и, как всегда, защищаешь меня...но почему прячешься? Мурад, уже почти у конца коридора, обернулся: — Что вы сказали, Валиде? Кёсем медленно подняла взгляд. — Ничего, сынок. Мурад нахмурился, но не стал расспрашивать. Он кивнул, и вместе они пошли вперёд — навстречу новым теням дворца, где каждый шаг отдавался эхом между прошлым и настоящим. ---