_Ненавидь меня крепче_

После возвращение. Кесем увидела что её ждёт один из её людей. Она зовёт его с собой в покои. Кеманкеш проводит их взглядом и опускается на диван. Кёсем вошла в покои, — Говори, — произнесла она холодно, даже не поднимая взгляда. Она величественно опустилась на диван, поправив край накидки. Свет от лампы падал на её лицо — величественное и неподвижное, как у мраморной статуи. Человек, сглотнув, произнёс: — Султанша, мне удалось узнать, кто предатель среди наших людей… это был Арал-паша. Он уже давно передаёт сведения о ваших людях за золото. Кёсем не изменилась в лице. Только тонкий холодный блеск мелькнул в глазах. — Пусть его задержат утром, — произнесла она спокойно, как будто речь шла о чём-то незначительном. — И приведут ко мне. Я буду в павильоне за рынком. — Слушаюсь, султанша. — Уходи. Человек поклонился и поспешно вышел, почти не смея дышать. Когда дверь за ним закрылась, в покоях воцарилась привычная тишина — та тишина, что сопровождала Кёсем всегда после вынесенного приговора. Она медленно поднялась, величественно поправила шаль на плечах и направилась вниз. Кеманкеш всё ещё сидел внизу — расслабленный, откинувшись на диван, с кубком шербета в руке. Его взгляд сразу поднялся к ней, когда она появилась на лестнице. — Ты надолго задержалась, моя ядовитая, — произнёс он лениво, но с тем самым тоном, в котором всегда слышалось больше, чем просто слова. Кёсем подошла ближе и села рядом — У меня были дела. — Что за человек был с тобой? — спросил он, отпивая шербет. — Он выглядел так, будто несёт тебе новости с поля битвы. — Это и была битва, — ответила она с лёгкой усмешкой, потом добавила уже спокойно: — Он пришёл доложить, как обстоят дела в вакфе. Кеманкеш посмотрел на неё пристально. — Ты ничего не скрываешь от меня? Она повернула голову, её взгляд стал острым, как лезвие. — А если бы скрывала, ты смог бы это узнать? Кеманкеш усмехнулся, поставил кубок на стол. — У тебя слишком опасный взгляд для женщины, которая что-то скрывает. — А у тебя слишком много слов для мужчины, который слишком много замечает, — ответила Кесем с лёгким оттенком игривости в голосе. Он тихо рассмеялся, поднялся с дивана и потянулся. — Что ж, я уступаю тебе сегодня поле боя, Валиде. Я пойду спать. Кёсем тоже поднялась и направилась за ним. Они вошли в комнату. В воздухе стоял лёгкий аромат мускуса и жасмина. Кеманкеш снял кафтан и остался в одной белой рубашке. Он бросил взгляд через плечо, наблюдая, как Кёсем снимает украшения. Сначала с её запястий упали тонкие браслеты, потом — кольца, потом она сняла тяжёлый корсет и платье, оставаясь в лёгком тонком халате. Её волосы, освобождённые из-под тюрбана и короны, волной рассыпались по плечам, тёмные, блестящие, пахнущие жасмином. Кеманкеш не сводил с неё взгляда. — Перестань смотреть, — тихо произнесла Кёсем, не оборачиваясь. — Не могу, — ответил он,— Я слишком много раз думал, что больше не увижу этого. Она медленно повернулась, её глаза — мягкие, но властные — встретились с его. — Видишь — но не касайся. Он встал, подошёл ближе, и, не говоря ни слова, осторожно провёл пальцами по её волосам. — Как я мог забыть, как они пахнут...но никогда не имею на это право Кёсем едва заметно улыбнулась, отступила на шаг, словно проверяя его терпение. — Ложись, Кеманкеш. Завтра будет длинный день. Он послушно лёг на кровать, но когда она подошла он открыл свот объятия, чтобы она легла прижавшись к нему. --- Утро было прохладным и туманным. С первыми лучами солнца Кёсем уже стояла у окна — её лицо было спокойно, почти безжизненно, но в глазах плескался ледяной блеск решимости. Она молча надела своё утреннее платье, повязала лёгкий шарф и вышла из покоев, не позвав ни Кеманкеша, ни слуг. Карета ждала её у ворот. Она села внутрь, не проронив ни слова. Но едва колёса коснулись брусчатки, за поворотом появился Кеманкеш — верхом, в тёмном кафтане, с мечом на боку. Он не стал прятаться: ехал рядом, будто нарочно. Кёсем заметила его — Что ты здесь делаешь, Кеманкеш? Ты следишь за мной? Он, не торопясь, ответил с лёгкой усмешкой: — Следил, да. Что если с тобой что-нибудь случится? Ты же у меня ходячая катастрофа, моя ядовитая. Кёсем закатила глаза, но уголки её губ дрогнули. — С ума можно сойти от твоей заботы, — бросила она с тихой насмешкой. --- Карета остановилась у старого павильона за рынком — того самого, где некогда хранили казну её вакфа. Кёсем вышла первой, величественная, в строгом тёмно-зелёном платье, на плечах — мех, на голове — лёгкая вуаль. За ней, как тень, шагнул Кеманкеш. Внутри павильона царила мёртвая тишина. Лишь один человек стоял у стены — повешенный, верёвка всё ещё покачивалась, а рядом несколько евнухов и стражников опустили головы. Кеманкеш невольно замер у двери, наблюдая, как Кёсем медленно приближается. Она не проявила ни малейшего удивления — напротив, будто ждала этого зрелища. — Так вот, — произнесла она холодно. — Вот что бывает с теми, кто решает продать меня и мой дом за серебро. Её голос звенел, как сталь. Она посмотрела на одного из стражников и приказала: — Пусть он поймёт, что значит предать Великую Кёсем Султан. Пусть смерть его будет примером всем, кто осмелится забыть, кому они служат. — Слушаюсь, султанша, — поклонился стражник. Когда она обернулась, Кеманкеш всё ещё стоял неподвижно. Во дворце она вошла уже с тем же лицом — неприступным и величественным. Девушки поспешно склонились в поклонах. Одна из них, дрожащими руками, несла к ней зеркало, по её же приказа, но оступилась — и зеркало с грохотом разбилось о мраморный пол. — Аллах... — прошептала девушка, побледнев. Кёсем резко обернулась, глаза сверкнули: — Что с вами всеми не так?! Один предаёт, другая не может удержать даже зеркало! Какой от вас толк?! Девушка в страхе бросилась вон, а Кёсем тяжело выдохнула и опустилась на диван. Кеманкеш стоял у дверей, всё это время наблюдая за ней. Он медленно подошёл ближе и тихо произнёс: — Я начинаю немного тебя бояться. Сначала ты казнила человека в муках, а теперь кричишь на бедную девушку. Кёсем бросила на него взгляд, полный раздражения: — Если тебе их так жалко — иди, помоги. Одного спаси от смерти, другую — утешь. Она отвернулась, глядя в сторону. Кеманкеш подошёл ближе, взял её за руку. — Что с тобой, моя Кёсем? — спросил он тихо, поцеловав её пальцы. — С утра кусаешься, жалишь каждого своим ядом. Кёсем долго молчала, глядя куда-то вдаль, потом прошептала: — Не знаю... всё раздражает. Всё рушится. Но я невиновна в том что они совершают ошибки Кеманкеш улыбнулся уголком губ и иронично прошептал: — Конечно, моя ядовитая. Ты же никогда ни в чём не виновата. Она ударила его в грудь, но он, как всегда, легко перехватил её руки и притянул к себе. — Осторожнее, Валиде, — шепнул он с усмешкой. — С такой дерзостью, можно и влюбить меня в себя — Ты давно влюблён в меня - усмехнулась Кесем --- Вечерний свет падал на стены зала, в котором царила странная, натянутая тишина. Кёсем и Кеманкеш сидели за низким столиком, на котором остывал шербет и нетронутые блюда. Кёсем, откинувшись на спинку дивана, произнесла спокойным, но холодным голосом: — Слышала, что Мустафа паша ведёт себя сомнительно. Только вчера приказал собрать золото из таверны. Кеманкеш поднял на неё взгляд — настороженный, будто не узнавал её тона: — Откуда тебе это известно? Он прищурилс — Ты же обещала, что не будешь вмешиваться в дела империи и султана. Кёсем чуть усмехнулась, как будто слова его показались ей детской наивностью. — Где я вмешиваюсь, Кеманкеш? Я лишь говорю то, что мне известно. В любом месте может появиться предатель. Разве не так? — Так, — согласился он неохотно, — но повелитель сам должен всё решать. Это не твоя забота больше. — Не моя забота? — повторила она, чуть склонив голову. — Мы всё равно должны помочь Мураду увидеть правду. Нельзя забывать, что пёс всегда останется псом, и никакая должность не спасёт его от этой правды. Кеманкеш резко выпрямился, в голосе появилась угроза: — Можно считать, что эти слова касаются и меня? Кёсем посмотрела прямо ему в глаза — Я такого не говорила про тебя. Я говорю про предателей. — Но ты ведь не упустишь возможности напомнить, что я всего лишь паша, — произнёс он с горькой усмешкой. — Ты Валиде, тебе дозволено судить всех. — Я никого не сужу. И я никогда не указывал тебе твое место Кеманкеш— отрезала она. — Я просто вижу то, что другие не хотят замечать. — Ты говорила что я всегда лишь пёс - но иногда твои глаза видят слишком много, то что не должны— бросил Кеманкеш. Она резко обернулась к нему, в голосе зазвенел металл: — Ты решил вспомнить наше начало, как старую рану? И слишком мало вокруг меня настоящих людей, чтобы верить им Он поднялся, сдерживая раздражение, но в голосе звучал упрёк: — Если даже так, Кёсем, — султан сам должен разобраться. Не тебе снова управлять тенью трона. Кёсем тоже встала, сжав кулаки: — Если я не вмешаюсь, Мурад ослепнет! Я не позволю, чтобы его снова окружили лжецы и шакалы! — Или ты просто не можешь отпустить власть, — сказал он тихо, но каждое слово было острым, как нож. Молчание. Кёсем вспыхнула, её голос сорвался, словно удар: — Если тебе так хочется — считай, что эти слова касаются и тебя! Чтобы ни было, ты всё равно остался псом и рабом! Эхо её слов ударило в стены. Кеманкеш стоял неподвижно, его лицо словно окаменело. Несколько мгновений он просто молчал, глядя на неё, будто не верил, что она могла это сказать. — Вот оно как, — наконец произнёс он, глухо, почти шёпотом. — Теперь понимаю. Сколько бы я ни старался, сколько бы ни защищал тебя… в твоих глазах я всё равно останусь псом и рабом. — Кеманкеш… я сказала это в ярости, не подумав, — прошептала Кёсем, голос её дрогнул, но он уже не слушал. Он посмотрел на нее, в нем что то разбилось — В ярости, Кёсем, человек говорит не ложь. Он говорит то, что прячет глубоко в себе. Он отвернулся и шагнул к двери. Кёсем сделала шаг к нему, но не осмелилась позвать. Тяжёлая дверь закрылась, оставив после себя гулкое эхо. Кёсем осталась одна. Мгновение стояла неподвижно, а потом, как будто потеряв опору, с силой опрокинула стол — кубки с шербетом разбились, потёк по ковру гранатовый след. Слёзы скатились по её щекам, но она не вытирала их. - Как же устала от всего этого, ни одного спокойного дня.

***

Утро выдалось серым и тихим. Лучи солнца робко пробивались сквозь тяжёлые шторы, ложась на пёструю ткань покрывала. Кёсем с трудом открыла глаза, чувствуя, как веки словно налились свинцом. Голова гудела, а мысли текли медленно, будто сквозь густой туман. — Моя госпожа… — раздался осторожный голос Хаджи. Он стоял у изножья, чуть склонившись, словно боялся разбудить бурю. — Простите, но уже утро. Кёсем приподнялась на подушках, пытаясь вспомнить, как оказалась в постели. Последним, что она помнила, ссора с Кеманкешем…потом — тьма. — Кеманкеш вернулся? — спросила она усталым голосом, не поднимая взгляда. Хаджи опустил глаза. — Нет, султанша. Он не возвращался этой ночью. Кёсем кивнула — коротко, будто сама себе. — Понятно… Хаджи сделал шаг ближе, беспокойство в голосе прорезалось сильнее: — Моя госпожа, вы выглядите уставшей. Простите мою смелость,но… вы не заболели ли? Может, позвать лекарей? Кёсем слабо усмехнулась, хотя губы её побледнели. — Не нужно, Хаджи. Просто налей воды. В горле пересохло. Евнух быстро наполнил бокал и подал ей. Кёсем сделала несколько глотков — холодная вода будто вернула ей жизнь, но лишь на мгновение. Мир внезапно начал кружиться. Перед глазами всё поплыло, и прежде чем Хаджи успел что-то сказать, бокал выскользнул из её пальцев и ударился о ковёр. — Госпожа! — вскрикнул он, успев подхватить её прежде, чем она осела на подушки. Он осторожно уложил её на диван, прижал ладонь к её лбу — кожа была горячей. — Позвать лекарей! Быстро! — крикнул он во двор. В покоях вскоре воцарилась суета. Лекари спешили один за другим, неслышно ступая по коврам. Шёпот, приглушённые слова, запах лекарственных трав — всё смешалось в тяжёлый воздух комнаты. Прошло несколько минут, прежде чем Кёсем снова открыла глаза. Три лекаря стояли вокруг, обменивались взглядами, что-то тихо обсуждая. — Что… со мной? — голос её был слаб, но властный оттенок не исчез. Самая старшая из лекарш склонилась перед ней. — Ваша светлость… вы… беременны. В комнате повисла гробовая тишина. — Что? — Кёсем едва слышно повторила, будто не поверила своим ушам. — Беременна?.. Лекарша покорно кивнула. — Да, султанша. Мы проверили несколько раз. Кёсем медленно провела рукой по животу, как будто пытаясь нащупать там хоть какой-то знак. — Разве это возможно? В сорок два.... Лекарша осмелилась улыбнуться. — Если Аллах пожелает, всё возможно, госпожа. Кёсем тихо выдохнула и опустила взгляд. На лице её смешались растерянность, страх и… тёплая, почти неуловимая улыбка. — Аллах, — произнесла она шепотом, — что Ты задумал теперь?