_Ненавидь меня крепче_

Прошла неделя. Семь долгих, тягучих дней, наполненных тишиной и ожиданием. Кёсем несколько раз приезжала во дворец — проведать дочерей, внуков. Она улыбалась, говорила спокойно, держала лицо, как всегда — неприступное, величественное. Никто, даже самые близкие, не заметили, что за этой безупречной маской скрывается тревога. Про ссору с Кеманкешем она не говорила — никому. Ни словом, ни взглядом. А он… Он не появлялся. Каждый вечер Кёсем невольно вслушивалась в шаги за дверью. Каждый раз — тишина. Сегодня было так же. Она сидела у окна, глядя на тусклый огонь свечей, и пальцы её нетерпеливо стучали по подлокотнику. — Хаджи, — наконец произнесла она холодно. — Да, моя госпожа? — Я знаю, где он находится. В её голосе звучала усталость, но под ней скрывалась решимость. Хаджи хотел что-то сказать, но встретил её взгляд — твёрдый, холодный, знакомый. И лишь поклонился. Кёсем вышла во двор и направилась в сторону таверны, ту самую, где он когда-то прятался от мира и от неё. Ночной воздух был холоден. Плащ плотно облегал её плечи, но не грел. Когда она вошла, ударил в нос резкий запах вина, дыма и дешёвых благовоний. Она нахмурилась, едва не закашлявшись — такой запах при беременности казался ей особенно тошнотворным. — Проклятое место… — прошептала она сквозь зубы. Глаза привыкли к полумраку, и она увидела его. Он сидел в углу — так, как всегда. Полуповернувшись, в компании женщин лёгкого поведения. Смех, звон бокалов, чужие руки. Но взгляд Кёсем остановился лишь на одной — девушке, что наклонилась к нему и поцеловала. Всё внутри оборвалось. Сердце пропустило удар. Воздух стал густым, тяжёлым. Она стояла неподвижно, как изваяние, но пальцы её судорожно сжались в кулак. Кеманкеш, словно почувствовав этот взгляд, поднял глаза. — …Кёсем? — произнёс он ошеломлённо. Она не ответила. Просто развернулась и пошла прочь — медленно, но с таким достоинством, что даже пьяные солдаты инстинктивно расступились. Дворец встретил её гробовой тишиной. Она поднялась по лестнице — шаг за шагом, словно вычерчивая границы между собой и ним. — Моя госпожа, вы в порядке? — тревожно спросил Хаджи. — Не смей спрашивать, — коротко ответила она. — Пусть никто не входит. Она вошла в покои, скинула накидку и устало опустилась на постель, отвернувшись к стене. Через несколько минут дверь распахнулась — без стука. Он. Кеманкеш вошёл быстро и, увидев её, замер. — Кёсем… это вышло случайно, — начал он глухо. — Клянусь, я не хотел, чтобы она… — Случайно? — её голос прозвучал хрипло, но в нём звенело ледяное презрение. — Случайно ты исчез на неделю? Или случайно позволил женщине целовать тебя при всех? Он шагнул ближе. — Я… я не пришёл, потому что твои слова тогда… — Ты сама выгнала меня — Я ждала тебя! —произнесла, повернувшись к нему. — Каждый день, каждую ночь! Я хотела… попросить прощения. А ты… — она замолчала, сжав губы. — Ты показал, что прекрасно обходишься без меня. Он попытался дотронуться до неё, но она отстранилась. Тишина. Лишь их дыхание — неровное, сбитое. — Прости… — шепнул он. — Я не думал, что всё зайдёт так далеко. — Ты не думал, — повторила она горько. — А я думала. И чувствовала. И ждала. Она отвернулась, не желая видеть его лицо. Он стоял несколько мгновений, потом тихо лёг рядом, не решаясь больше говорить. --- Утро настало тихо. Сквозь занавеси пробивался первый свет. Кеманкеш проснулся раньше, глядя на её спину. Она спала всё так же, не двигаясь. Он оделся молча, стараясь не шуметь. Перед уходом склонился, коснулся её плеча. — Кёсем, я скоро вернусь, — тихо сказал он. Она не шевельнулась. — Слышишь меня? — он наклонился ближе, коснулся её руки… и внезапно замер. Кожа — холодная. — Кёсем?! Он резко встряхнул её. — Кёсем! Ответа не было. — Позвать лекарей! Быстро! — рявкнул он так, что стены дрогнули. Хаджи вбежал, побледнел и бросился исполнять приказ. Через несколько минут комната наполнилась лекарями. — Все выйдите, — приказала старшая лекарша. — Нам нужно время. Кеманкеш стоял за дверью, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Минуты тянулись, как вечность. Наконец, двери распахнулись. — Что с ней?! — спросил он, бросаясь вперёд. Лекарь низко поклонился. — Ваша светлость… Из-за сильного стресса, переживаний, её сознание отключилось. Такое состояние может привести к кровотечению, но, к счастью, этого не произошло. Кеманкеш выдохнул с облегчением, но тут же нахмурился. — Что вы сказали про кровотечение?.. — Да, паша, — лекарь взглянул на него осторожно. — Ребёнок остался жив. — …Ребёнок? — голос Кеманкеша сорвался. - Какой ребёнок? — Вы не знали? — удивился лекарь. — Валида-султан неделю назад узнала, что носит дитя под сердцем. Он остолбенел. Все слова застряли в горле. Лекари поклонились и тихо ушли. Кеманкеш остался стоять посреди коридора, словно поражённый громом. Он провёл ладонью по лицу, глухо прошептав: — О Аллах что за испытания... Через несколько секунд его рука уже тянулась к створке, но дверь вдруг распахнулась изнутри. На пороге стоял Хаджи. Лицо его было бледным, взгляд опущен. — Паша, — тихо произнёс он, — султанша велела передать, что не желает никого видеть.. — Она сказала, — продолжил он после короткой паузы, — если вы любите её, уйдите. Если не хотите, чтобы она вновь пострадала — оставьте её одну. Слова легли на сердце камнем. Кеманкеш молча стоял, будто лишённый воздуха. Потом, не говоря ни слова, развернулся и медленно пошёл прочь. Целый день он бродил по городу, не зная, куда идти. Проходил по знакомым улицам, где раньше скакал с отрядом янычар. — Что делать, Аллах, — глухо произнёс он, глядя в пыль под ногами. — Что мне делать, если без неё — пусто, а с ней — боль? Он дошёл до пристани, где шумели волны и играли мальчишки. Стоял, глядя в воду, пока не стемнело. И вдруг почувствовал — за спиной кто-то есть. Оборачивается — и не успевает даже выхватить кинжал. Сильные руки хватают, мешок натягивают на голову. — Что за… — не успел договорить. Удар под рёбра — и тьма. --- Когда мешок наконец сняли, свет ударил в глаза. Он зажмурился, потом прищурился — и застыл. Перед ним, прямо напротив, стояла она. Кёсем. С тяжёлым взглядом, холодным и безмолвным. На фоне факелов её лицо казалось высеченным из мрамора. Кеманкеш опустился на колени — не по собственной воле, его удерживали. Но даже без этого он не мог бы отвести взгляд. — Кёсем?.. — прошептал он, едва дыша. — Можешь считать меня дьяволицей твоей смерти, — ответила она ледяным тоном. Он горько усмехнулся. — Если уж умирать, то от твоего яда, — произнёс он хрипло. — Но хотя бы дай сказать последнее слово. — Говори, — коротко кивнула она, скрестив руки. Он поднял глаза. — Вчера… в таверне — всё вышло случайно. Клянусь Аллахом, я сам не понял, как это произошло. Он сделал паузу, тяжело дыша. — Но ты… ты из-за этого глупого поступка — чуть не потеряла нашего ребёнка. Кёсем слегка приподняла подбородок, её губы тронула холодная усмешка. — Всё-таки узнал, — произнесла она. — Я-то думала, когда ты освободишься от поцелуев тавернных женщин, тогда сообщу тебе сама. Кеманкеш опустил голову, слова застревали в горле. — Я… виноват. Прости. Он выдохнул, голос дрогнул. — Пусть ты хоть каждый день называешь меня псом, рабом, недостойным, я всё равно останусь рядом. Она молчала. Ветер слегка шевелил край её покрывала, играя с ним, как с пламенем. Потом она медленно подошла, шаг за шагом, и остановилась перед ним. — Лучше встань,, — произнесла она тихо, но с властной силой в голосе. — На коленях передо мной ты будешь стоять в другом моменте Он поднял на неё глаза. — Что?.. — Она посмотрела на него долгим взглядом, но молча. Кеманкеш встал, но не сводил с неё глаз. Она медленно развернулась, направляясь к двери Её шаги звучали ровно, без колебаний. — Это можно считать прощением? - тихо прошептал он себе Двери за ней закрылись. Кеманкеш стоял, глядя на них, пока звук её шагов не стих вдалеке. Он провёл ладонью по лицу и глухо усмехнулся: — Значит, я всё ещё жив… Потом добавил почти шёпотом: — А если жив — значит, ещё есть шанс. Через некоторое время Кеманкеш вошёл в дворец. Он остановился у порога, не решаясь нарушить тишину. Вечерний свет падал из узких окон, золотыми полосами скользя по коврам и резным колоннам. Кёсем сидела на диване, неподвижная, будто высеченная из мрамора, задумчиво глядя в сторону. Её пальцы лениво перебирали нити шали, но взгляд был далёк — в нём таилась вечная усталость и что-то недосказанное. Он шагнул ближе. Звук его шагов отразился в зале, но она не повернула головы — лишь чуть дрогнули ресницы. Кеманкеш сел рядом, не говоря ни слова. Между ними было не расстояние, а целый мир — прошлое, власть, гордость, упрямство. Они молчали, но в этой тишине было больше, чем в сотнях сказанных слов. И вдруг — тихо, будто это было самое естественное движение в мире, — Кёсем повернулась к нему. Не глядя в глаза, она медленно сдвинулась ближе, словно устала держать свою холодную неприступность. Лёгкое прикосновение ткани — и её спина коснулась его груди. Он затаил дыхание. Мгновение — и на лице отразилось неподдельное изумление. Но через секунду его руки с привычностью обняли её Кёсем чуть наклонила голову, позволяя себе расслабиться Он прижался губами к открытому участку её плеча, задержался там на секунду, словно запечатлевая этот момент в памяти. Кёсем не отстранилась. Только закрыла глаза и глубоко вдохнула. Её сердце билось ровно, но в глубине груди горело что-то тихое и опасное, как огонь под пеплом. Кеманкеш всё сильнее прижимал её к себе, он нежно провёл рукой по её животу и поцеловал в руку.

***

На следующий день утро выдалось необычно тихим. Воздух был прохладен, туман стлался по мраморным дорожкам сада, а в покоях Кёсем горел благовониями тонкий ладан. Кеманкеш стоял у окна, задумчиво поглаживая край рукава. Он чувствовал себя странно спокойно после вчерашнего вечера, будто между ними и впрямь что-то изменилось — не сказано, но ощутимо. В этот момент в покои вошёл евнух, склонив голову. — Моя Валиде, — произнёс он, — пришёл человек от падишаха. Кёсем подняла глаза, лениво, с лёгкой тенью усмешки. — От Мурада? Интересно, что на этот раз его величество желает? Евнух передал письмо, запечатанное султанской печатью. Кеманкеш, стоявший рядом, чуть склонился, когда она вскрыла сургуч. Взгляд Кёсем скользнул по строкам, и брови её едва заметно приподнялись. — Султан требует нашего присутствия, — произнесла она медленно. — Обоих. Кеманкеш коротко кивнул — Что ж, возможно, мы снова что-то успели натворить, моя ядовитая? Кёсем чуть прищурилась и усмехнулась уголками губ. — Скорее наоборот, паша. Иногда я думаю, он вызывает меня просто чтобы убедиться, что я ещё жива. Он тихо рассмеялся, но в его взгляде мелькнула тревога. — Или чтобы убедиться, что ты всё ещё держишь всё под контролем. — А разве когда-то было иначе? — она повернулась к нему, её голос стал мягким, но опасно уверенным. — Пошли. Пусть мой сын увидит, что его Валиде всё ещё не утратила величия. --- Карета скользила по каменным мостовым, мерно покачиваясь. За окнами проносились стены дворца, купола и крики чаек над Босфором. Кёсем сидела напротив Кеманкеша, задумчиво, с чуть насмешливым выражением. Её пальцы играли с жемчужным кольцом. Во дворце их уже ожидали. Придворные расступались, кланяясь. В воздухе стоял аромат розовой воды и воска, а где-то за ширмами тихо играли музыканты. Когда они вошли в покои султана, Мурад уже стоял у окна. Его силуэт был чётким и величественным, тень ложилась через плечо. Услышав шаги, он обернулся. Кёсем первой нарушила молчание — плавно, с тем особым достоинством, которое заставляло даже Мурада едва заметно напрячься. — Мой лев, — произнесла она мягко, — ты вызвал нас к себе? Мурад ответил коротко, но уважительно: — Верно, Валиде. Он подошёл ближе и как всегда поцеловав её руку, произнес: — Завтра прибудут послы из Франции. Это важная встреча, и я хочу, чтобы всё прошло безупречно. Ты, как мать султана и как женщина, чьё имя весит больше, чем золото казны, должна стоять рядом со мной. Кёсем кивнула, едва заметно. — Если мой сын зовёт — я всегда рядом. Главное, чтобы наша империя стояла твёрдо и не склоняла головы ни перед кем. — И Кеманкеш, — добавил Мурад, бросив на пашу внимательный взгляд, — ты тоже будешь там. Как мой доверенный человек. Кеманкеш склонил голову. — Я почту это за честь, мой повелитель. Мурад кивнул, взглядом задержавшись на них обоих. — Можете идти, — произнёс он наконец. — Завтра всё должно быть идеально. Они вышли из покоев. В коридоре царила привычная полутьма, и шаги глухо отдавались от мрамора. Кёсем первой нарушила молчание. — Ты положи меня у ворот, — сказала она спокойно. — Я навещу внуков и приду к тебе позже. Кеманкеш остановился, обернулся к ней. — Как хочешь моя ядовитая. Он чуть наклонился и, не скрывая нежности, поцеловал ей руку. Кесем слегка улыбнулась...

***

На следующий день зал для приёма послов блистал, как сама Империя. Высокие своды, золото, тяжелые ковры, благоухание розовой воды и муската. Повсюду — янычары в блестящих доспехах, визири, придворные дамы. Всё сияло. Всё должно было говорить о величии султана Мурада. Кёсем шла рядом с ним — величественная, спокойная, как сама власть. На ней было платье из тёмного бархата с тонким золотым шитьём и изумрудами. Её взгляд — уверенный, чуть холодный, словно она и есть воплощение самой державы. Мурад стоял гордо, чуть впереди, его лицо было серьёзным. По правую руку от трона, чуть в стороне, стоял Кеманкеш — строгий, неподвижный, как изваянный из камня. Но взгляд его время от времени невольно скользил к Кёсем. Двери зала распахнулись. — Послы из Франции, — возгласил глашатай. Вошли несколько людей — в длинных плащах, в руках свитки, один нёс ларец, обитый бархатом. Они низко поклонились султану. Мурад кивнул, его голос прозвучал властно, твёрдо: — Добро пожаловать в столицу Османской империи. Переводчик, стоявший рядом, сразу перевёл. Послы ответили, и их старший произнёс на французском языке: — Votre Majesté, c’est un grand honneur de vous rencontrer. Когда переводчик закончил, Мурад указал рукой в сторону Кёсем. — Это моя Валиде, Кёсем Султан. Француз, услышав имя, поднял взгляд и с уважением произнёс: — О, великая Валиде Кёсем Султан… Мы слышали о вашей мудрости, вашей доброте и вашей легендарной красоте. Но теперь видим, что слухи не передают и половины. Вы прекрасны, как ангел. Переводчик перевёл каждое слово. В зале повисла лёгкая тишина. Мурад бросил короткий взгляд на посла, потом на мать. Кёсем, сохранив безупречное спокойствие, чуть улыбнулась и кивнула. — Благодарю за ваши любезные слова, — произнесла она, мягко, сдержанно. Переводчик перевёл, и посол почтительно склонил голову. Разговор перешёл к делам. Пока они обсуждали торговые отношения, пошлины и политические союзы, Кёсем невольно взглянула на Кеманкеша. Он стоял чуть в стороне, руки скрещены за спиной, лицо без выражения, но глаза… глаза выдавали бурю. Напряжённость в его позе чувствовалась даже на расстоянии. Она слегка усмехнулась краешком губ — едва заметно. Ревнует, подумала она) Когда обсуждение подошло к концу, старший из послов шагнул вперёд и произнёс что-то на французском. Переводчик перевёл: — Если позволите, мы хотели бы преподнести особый подарок для великой Валиде Кёсем Султан. Мурад кивнул. Из ларца достали великолепное украшение — ожерелье из жемчуга и рубинов, изысканное и необычное Посол произнёс, глядя прямо на Кёсем: — Над этим украшением трудились лучшие мастера Франции. И мы верим, что только женщина, столь прекрасная, как вы, достойна носить его. Переводчик озвучил слова. На миг Кёсем замерла — не от смущения, а от осознания, как именно на неё сейчас смотрят двое мужчин: один — посол, восхищённый; второй — её собственный паша, сдержанный, но опасно напряжённый. Она плавно протянула руку и взяла украшение. — Великолепная работа, — сказала она спокойно. — Думаю, я надену его в особых случаях. Переводчик перевёл, посол улыбнулся. Мурад наблюдал за ними холодно и безмолвно. Его глаза, тёмные и непроницаемые, скользили то по Кёсем, то по Кеманкешу, словно он взвешивал каждое движение, каждый взгляд. Когда встреча закончилась, Мурад произнёс: — Всё решено. Пусть теперь каждый займётся своими делами. Он первым покинул зал, за ним последовали визири и стража. Когда зал опустел, Кёсем осталась стоять у окна, глядя, как солнечный свет переливается на новом украшении в её ладонях. — Красиво, — тихо произнесла она, не поднимая глаз. — Даже слишком. Шаги за её спиной были узнаваемы — уверенные, ровные. Кеманкеш подошёл ближе, остановился всего в нескольких шагах. — Понравился подарок? — спросил он, и в голосе его слышался оттенок ревности, слишком тонкий, чтобы назвать его прямо. Кёсем обернулась, с мягкой усмешкой. — Очень. Как сказал посол, над этим трудились десятки ювелиров. Видишь, даже во Франции есть те, кто умеет ценить женщин. Он фыркнул, прищурившись. — Ценить? Или смотреть так, будто они хотят тебя купить? — Разве не одно и то же, когда речь идёт о власти? — ответила она с тенью улыбки. Кеманкеш сделал шаг ближе. — Я едва себя сдерживал, когда он повторял, что ты прекрасна как ангел. Кёсем слегка наклонила голову, глаза её сверкнули. — А я, напротив, думала, что ты станешь терпеливее. Я ведь говорила: если быть рядом со мной, придётся выучить одно правило — не сходить с ума от каждого слова, сказанного в мою честь. — Трудно, когда это говорит мужчина, у которого глаза на тебе горят, — процедил он. Она подошла ближе, почти вплотную, и прошептала: — Пусть горят. Главное, чтобы ты не сгорел вместе с ними. Он склонился к её лицу, затаив дыхание. — А если уже горю? Кёсем усмехнулась — Тогда не туши. Но помни: огонь, за который не отвечаешь, легко обернётся пламенем против тебя самого. — И всё же… этот посол слишком долго смотрел на тебя, моя ядовитая. — Тогда не смотри ты на него. Смотри только на меня) ---