_Ненавидь меня крепче_

Они возвращались в своём экипаже — широкая карета, обитая тёмно-красным бархатом, мягко покачивалась на поворотах, а за окном медленно проплывали улицы Стамбула. Воздух был наполнен ароматом дыма, моря и вечерней прохлады. Кёсем сидела прямо, с привычной осанкой, её пальцы играли с краем шёлкового платка. Она молчала — то ли задумчиво, то ли нарочно, чтобы заставить Кеманкеша первым нарушить тишину. Он время от времени бросал на неё короткие взгляды, но не решался заговорить. Вдруг Кёсем произнесла, ровно, спокойно: — Пойдём не во дворец. Мне нужно заехать в вакф. Сегодня должны были принести несколько отчётов Кеманкеш кивнул, легко, без возражений. — Как скажешь Карета повернула в сторону улицы, где располагалось одно из самых богатых и уважаемых учреждений Стамбула — вакф Кёсем Султан. Когда они прибыли, Кёсем вышла первой, её окружили евнухи и служанки. — Подожди здесь, — сказала она Кеманкешу, не оборачиваясь. Он кивнул и остался стоять в тени высокого платана, глядя, как она скрывается за арочным входом. Прошло несколько минут. Кеманкеш неспешно прошёлся вдоль дороги, глядя на оживлённый двор. Его взгляд остановился на женщине, что кормила лошадей у колодца. Лицо показалось знакомым — та самая, с которой он как-то разговаривал о своем коне Она заметила его первой и подошла ближе, с лёгким, доброжелательным поклоном. — Паша, мир вам. Не ожидала снова вас увидеть. Тот конь ещё у нас, тот, с белым пятном на лбу. Кеманкеш слегка усмехнулся. — Мир и тебе. Да, помню. Хороший жеребец. Как он? — Очень сильный — ответила она с улыбкой. Говорят лошади похожи на хозяев Кеманкеш тихо усмехнулся, глядя в сторону. — Если это так, то, боюсь, он слишком упрям. Она рассмеялась, прикрывая рот ладонью. Разговор был лёгким, ни к чему не обязывающим. Но именно в этот момент из здания вакфа вышла Кёсем. Слуги поспешили отворить ей путь. Её шаги были неторопливы, но в каждом — уверенность. На лице не было гнева, только холодная, царственная сосредоточенность. Её взгляд — острый, как лезвие — тут же нашёл Кеманкеша. Он стоял у дерева, слегка склонившись к женщине, и что-то ей отвечал. Женщина улыбалась. Мгновение. Достаточно одного. Кёсем нахмурилась, но не сказала ни слова. Прошла мимо них молча, её платье едва шелестело по камням. От неё веяло таким холодом, что даже воздух будто сжался. Кеманкеш быстро попрощался с женщиной, коротко кивнув: — Береги коня. Он пошёл за Кёсем и сел напротив неё в карету. Несколько секунд — тишина. Только скрип колёс. Наконец, Кёсем нарушила молчание. Её голос звучал тихо, но холодно, как сталь: — О чём разговаривали? Он поднял взгляд, удивлённо: — Ни о чём особенном. Просто поздоровались. Она сказала, что тот конь у них до сих пор. — И? — коротко спросила она. — И всё, — ответил он спокойно, не заметив остроты в её голосе. — Ты вышла, и я сразу попрощался. Кёсем слегка хмыкнула, не глядя на него. Войдя в свой дворец, Кеманкеш остановился у двери, будто что-то хотел сказать, но запоздало вспомнил: — Ах да… Повелитель сегодня вечером приглашал нас на ужин, — произнёс он спокойно, хотя в голосе слышалось лёгкое напряжение. Кёсем, не глядя на него, лишь слегка кивнула: — Хорошо. Я подготовлюсь. Она направилась наверх, её походка была медленной, но уверенной — в каждом шаге слышался её характер: гордый, величественный, недосягаемый. Кеманкеш остался внизу. Несколько секунд он просто стоял, потом выдохнул и провёл рукой по лицу, опускаясь на диван. Он чувствовал — между ними снова появилась трещина. Не ссора, нет. Гораздо хуже — холод. Тот самый, когда ты ещё рядом, но уже не чувствуешь тепла. Он закрыл глаза. Когда-то, ещё недавно, она смеялась его язвительным шуткам, спорила с ним, бросала насмешливые взгляды — и это была их игра, их близость. А теперь… Теперь в её взгляде — равнодушие, как будто он снова стал одним из многих, кто преклоняется перед Валиде. --- Вечер наступил быстро. Кеманкеш стоял у подножия лестницы, уже полностью готовый: чёрный кафтан, широкий пояс. Он ждал. И наконец услышал лёгкий звук шагов. Когда Кёсем появилась наверху, он едва не затаил дыхание. Она спускалась медленно, величественно, словно сама ночь воплотилась в женщине. На ней было роскошное платье алого цвета — бархат и золото, глубокое декольте открывало изящную линию ключиц, а на шее сверкало то самое ожерелье, подаренное французским послом. — Ты… — Кеманкеш нахмурился, опуская взгляд на украшение. — Обязательно сегодня нужно было надеть именно это? Кёсем остановилась у последней ступеньки и холодно посмотрела на него: — А что в этом такого? — Ты знаешь, — в голосе Кеманкеша зазвенела сдержанная ревность, — кто тебе его подарил. Она чуть усмехнулась, но в её глазах вспыхнул ледяной блеск: — А ты, значит, теперь указываешь, что мне носить? — Нет, — выдохнул он, шагнув ближе, — я просто не хочу, чтобы ты блистала украшением, которое тебе преподнес какой-то француз, который едва не расплавился, глядя на тебя. Кёсем чуть приподняла подбородок: — Я блистаю не потому что ношу подарок, Кеманкеш, а потому что я — Кёсем. Она прошла мимо, её шелковый шлейф мягко скользнул по полу, и от её аромата у него закружилась голова. Он резко ударил кулаком в стену, но всё же пошёл за ней. --- Когда они вошли в покои султана, их встретил детский смех. Маленький Ахмед, едва завидев бабушку, бросился к ней, обняв за ноги: — Бабушка! Кёсем улыбнулась, присела и обняла мальчика, прижимая к себе с нежностью, которая редко появлялась на её лице. — Мой маленький лев, — прошептала она, целуя его в лоб, — мой единственный. Мурад, сидевший за длинным столом, наблюдал за этой сценой, и в его взгляде мелькнула теплая тень и он поднялся, поцеловав её руку. — Валиде, наконец-то. Садитесь, ужин уже подан. Кёсем заняла место рядом с ним. Кеманкеш сел чуть поодаль, напротив. Всё выглядело спокойно: слуги разносили блюда, за столом царила внешняя гармония. Мурад говорил о делах: — Если наш утренний договор с французскими послами завершится успехом, Империя будет процветать ещё больше. Кеманкеш кивнул: — Если они не согласятся на условия, мой повелитель, мы найдём другой путь. — Как всегда, — усмехнулся Мурад, — у тебя всё просто. Или согласны, или погибнут. — Так и должна действовать ваша сила, — спокойно ответил Кеманкеш. Кёсем не вмешивалась. Она молча слушала, изредка бросая взгляд на своих внуков — Ахмеда и маленькую Ханзаде, которая сидела на руках у Айше. На лице Кёсем появлялась нежная улыбка, но ни разу — не для Кеманкеша. Он смотрел на неё украдкой: на блеск её ожерелья, на спокойную осанку, на лёгкий изгиб губ. И каждый раз чувствовал, как что-то внутри него сжимается. После ужина, когда Мурад встал, он произнёс: — Благодарю всех. Вечер был приятен. Кёсем встала и попрощавшись со всеми покинули покои Мурада. Кеманкеш шёл позади. Уже в коридоре он не выдержал: — Ты нарочно не посмотрела на меня весь вечер? Она повернулась к нему, сдержанно, почти равнодушно: — Не всё в этом мире должно вращаться вокруг тебя, Кеманкеш — А вокруг кого тогда, Кёсем? — Вокруг тех, кто достоин моего внимания. Её шаги зазвучали по мрамору. А Кеманкеш остался стоять — поражённый.

***

Поздняя ночь. Дворец спал — только луна тихо освещала мраморные колонны и серебрила сады. Кёсем шла молча, не сказав ни слова с тех пор, как они вернулись из дворца. Её лицо было безмятежным, но в глазах жила какая-то усталость, даже не гнев — холодная, тяжёлая пустота. Кеманкеш шёл позади. Он чувствовал, что каждое её молчание режет сильнее, чем любые слова. Когда они вошли в покои, Кёсем сняла корону, поставила её на стол, и её жест был медленным, точным — как у женщины, привыкшей повелевать. Она отвернулась, сбросила тяжёлое платье и надела лёгкую ночную рубашку из тонкого шёлка. Кеманкеш, всё ещё сдерживая себя, молча расстегнул кафтан и остался в одной белой рубашке. Некоторое время они просто стояли в тишине — только дыхание да тихий треск свечей. Кеманкеш не выдержал первым. — Мы никому не скажем… о твоей беременности? — голос его прозвучал осторожно, будто он сам боялся своих слов. Кёсем подняла на него взгляд, в котором не было тепла. Несколько секунд она просто молчала, а потом тихо, но отчётливо произнесла: — Нет. Не думаю, что они будут рады. Если даже ты не обрадовался. Он хотел что-то ответить, но слова застряли. А она, не дождавшись, прошла мимо, открыла дверь и вышла. --- Она сидела на мраморной скамье под лунным светом. Ветер мягко колыхал её волосы, а на коленях лежали сложенные руки — спокойные, но пальцы были напряжены. Кеманкеш подошёл тихо, сел рядом, не решаясь коснуться её. Несколько секунд они просто молчали, и наконец он спросил: — Что между нами происходит, Кёсем? Она не повернула головы, лишь холодно ответила: — Ничего необычного. — Не лги — сказал он, чуть хрипло, но мягко. — Я же вижу. Она усмехнулась — коротко, горько. — Что именно ты видишь, паша? — Я вижу, что ты страдаешь, — тихо произнёс он. — И не понимаю, почему отдаляешься. Она наконец повернулась к нему. В лунном свете её глаза начали блестеть — Почему отдаляюсь? — её голос задрожал. — А ты не знаешь? Он молчал. Она вздохнула и тихо, почти шёпотом, произнесла: — Ведь ты не пропадал на неделю, правда? А я не пошла тебя искать, чтобы извиниться, и не застала, как ты целовался с другой женщиной? Кеманкеш резко отвёл взгляд. — Кёсем, это было… — — Замолчи, — перебила она — Это было. Этого достаточно. Она говорила всё быстрее, голос дрожал — Ты не упускаешь ни одного случая, чтобы флиртовать с женщинами. Ты смеёшься, обмениваешься взглядами, как будто это ничего не значит. Но для меня значит. Он опустил голову, чувствуя, как слова режут его сердце. — А потом… — продолжила она — я чуть не потеряла нашего ребёнка. Пока ты шлялся по борделям, я думала, что умру от мыслей. И когда ты узнал — даже не обрадовался. — Кёсем… — Ничего приятного не сказал, — перебила она, — не обнял, не поцеловал. Просто… посмотрел. Потом, да, обнял. Но только после того, как я сама подошла. Обнять может любой человек. Но быть рядом… — рядом почти никто не остаётся. Тишина. Лишь ветер трепал занавесы. Она подняла взгляд, полон усталости. — А ты спрашиваешь, скажем ли мы остальным о беременности. Какую реакцию мне от них ждать, если даже ты не рад? Если даже тебе… неприятно, что я ношу твоего ребёнка? Её слова были как нож. Кеманкеш смотрел на неё, не находя, что сказать. Когда она встала и пошла обратно в покои, он поднялся за ней. — Кёсем… — произнёс он тихо. Она даже не обернулась. Он догнал её, вошёл следом и, когда она проходила мимо, схватил её за руки, притянув к себе. — Отпусти, — холодно сказала она, — отпусти, Кеманкеш. Он держал крепко, и в голосе его появилась отчаянная нотка: — Не отпущу. Не сейчас. Не тогда, когда я виноват перед тобой. Она попыталась вырваться, но руки его были сильными. — Кеманкеш! — крикнула она, — отпусти! — Нет, — он стиснул зубы. — Я не отпущу, пока ты не услышишь, что я должен сказать. Она тяжело вздохнула, перестала сопротивляться. Он прижал её к себе, так крепко, будто боялся потерять навсегда. — Прости меня, — шептал он ей в ухо. — Я сильно виноват, моя Кёсем… моя единственная султанша. Она не ответила, лишь стояла неподвижно. Он продолжал, голос дрожал: — Не знаю, какой уже раз прошу прощения, но всё равно скажу: прости. Отрави меня настоящим ядом, если я хоть раз снова переступлю порог таверны. Или если хоть раз посмотрю на другую женщину. Он отстранился чуть-чуть, чтобы увидеть её лицо. — Я глупец. Но ты — моя жизнь. И если бы ты знала… как сильно я рад. Просто… не умею это показывать, я очень рад что у нас родится наше общая счастье. Она молчала, слушая его, дыхание было неровным. Наконец подняла руки и обвила его шею, тихо шепнув: — Ты не представляешь, как я устала бороться с тобой и за тебя. Он прижал её ещё крепче, его губы коснулись её виска. — Я рядом. Всегда рядом, слышишь? Кёсем закрыла глаза, её голос был едва слышен: — Только не обещай того, чего не сдержишь, Кеманкеш. Он прижал её к себе, почти шепча в её волосы: — На этот раз я сдержу. Тишина заполнила комнату. Луна заглядывала в окно, освещая их.