_Ненавидь меня крепче_

На следующий день Кёсем проснулась с ясной, почти упрямой решимостью. Её мысли были собраны, лицо — спокойным, но внутри всё ещё жило смутное беспокойство, будто тень, не желающая отступать. Она решила отправиться в вакф. Детей Кёсем взяла с собой — не желая оставлять их далеко от глаз, словно интуиция подсказывала: сегодня лучше держать их рядом. Кеманкеш в это утро был занят своими делами, и Кёсем не стала ничего объяснять — просто коротко кивнула и ушла. Карета мягко покатилась по улицам. В вакфе Кёсем, как всегда, встретили с почтением и почти благоговением. Люди склоняли головы, женщины целовали край её одежды, мужчины прижимали ладони к груди. Для них она была не просто Валиде — она была защитой, опорой, живым символом справедливости. — Да хранит вас Аллах, султанша, — Пусть ваша тень будет над нами, — Да продлятся ваши годы… Голоса сливались в единый гул уважения Кёсем отвечала спокойно, сдержанно, но тепло. Она говорила с людьми, выслушивала жалобы, раздавала указания. Михир и Милихан всё время держались рядом — иногда играли, иногда просто шли следом, цепляясь за её платье. День проходил ровно. Слишком ровно. Первые взгляды Кёсем заметила не сразу. Сначала — боковым зрением. Потом — отражением в стекле. Чужие, пристальные, слишком внимательные. Она не подала вида. — Держитесь рядом со мной, — негромко сказала она детям, не глядя на них. Милихан сразу взяла мать за руку. Михир послушно приблизился. Чувство тревоги усиливалось, но Кёсем не позволяла себе ни жеста, ни взгляда, который выдал бы её напряжение. Она знала: страх чувствуют. Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в медь и багрянец, Кёсем решила возвращаться. Карета была подана быстро, слуги помогли детям забраться внутрь. Дверцы закрылись. Колёса тронулись. Первые минуты всё было спокойно. Только стук копыт, тихий скрип дерева, дыхание детей рядом. И вдруг — резкая остановка. Карету качнуло. Милихан испуганно вцепилась в рукав Кёсем Снаружи послышался лязг металла. Звон мечей. Глухие шаги. Кёсем мгновенно напряглась. Всё её тело стало жёстким, собранным. — Не бойтесь, — тихо сказала она детям, прижимая их к себе. — Смотрите только на меня. В следующую секунду двери кареты распахнулись резко, грубо. В проёме появились люди в чёрном. Лица закрыты, движения быстрые, отточенные. Кёсем успела поднять голову. — Кто вы такие? — спросила она твёрдо. — И что вам нужно? Ответа не последовало. Её грубо схватили за руки. Детей — по обе стороны. Милихан вскрикнула, Михир попытался вырваться, но его удержали. На головы им накинули плотные мешки. Свет исчез. Последнее, что Кёсем успела сделать — притянуть детей к себе и прошептать: — Я здесь. Не отпускайте меня. Их быстро увели. Потом — резкое движение, звук копыт, тряска. Карета тронулась, но уже не та, в которой они приехали. Куда — Кёсем не знала.. --- Когда мешок с головы сорвали, резкий свет факела на мгновение ослепил Кёсем. Она зажмурилась, а потом медленно открыла глаза. Тёмное помещение. Каменные стены, сырые, холодные, будто пропитанные плесенью и страхом. Низкий потолок. Один-единственный источник света — факел у двери, от которого по стенам плясали неровные тени. Первое, что она сделала — потянулась к детям. Михир и Милихан были рядом. Испуганные, прижавшиеся друг к другу. Кёсем тут же притянула их к себе, закрывая руками, как щитом. — Я здесь, — тихо, но твёрдо сказала она. — Не бойтесь. Я с вами. Милихан уткнулась лицом ей в грудь. Михир сжал её латье и прижался Ночь тянулась бесконечно. Холод пробирал до костей. Камень под ними был жёстким, воздух — тяжёлым. Дети то засыпали, то вздрагивали от каждого шороха. Кёсем не сомкнула глаз. Она сидела, опершись спиной о стену, держа их в объятиях, считая вдохи, прислушиваясь к каждому звуку за дверью. Она не позволила себе страха. Страх — роскошь для тех, кому некого защищать. Когда рассвело — если это вообще можно было назвать рассветом — дверь скрипнула. В помещение вошёл человек. Его шаги Кёсем узнала ещё до того, как подняла голову. — Как я сама не догадалась… — голос её был хриплым, но ядовито спокойным. — Шайтан по имени Юсуф. Персидский пёс. Юсуф остановился напротив неё. На его лице — привычная, холодная улыбка. Уверенность человека, считающего себя победителем. — Я тоже рад вас видеть, Валиде, — произнёс он почти учтиво. Кёсем прищурилась. — Что тебе нужно, шайтанов сын? Юсуф медленно прошёлся по помещению, будто осматривая добычу. — Ничего особенного, — сказал он лениво. — Но вы же не думали, что попытка покушения на мою жизнь останется без ответа? Кёсем посмотрела на него снизу вверх. В её взгляде не было ни раскаяния, ни страха. — Я сделаю это снова, — холодно сказала она. — Когда выберусь. Юсуф рассмеялся. — Мне нравится ваша уверенность. Вы говорите не «если», а «когда». — Он наклонился чуть ближе. — Но скажите… кто вас спасёт? Султан Мурад, от которого вы отреклись? Или никчёмный Кеманкеш, лишённый всего? Кёсем даже не дрогнула. — Скоро сам увидишь. Юсуф выпрямился, усмехнулся и, развернувшись, направился к выходу. — Посмотрим, Валиде. Посмотрим. Дверь закрылась. Замок лязгнул. Тишина снова навалилась тяжёлым грузом. Михир поднял на неё глаза. — Мамочка… папа нас спасёт? Кёсем не сомневалась ни на мгновение. — Обязательно спасёт, — сказала она твёрдо. — Потому что он вас очень любит. Михир кивнул, будто это было самым естественным в мире. — Папа и тебя очень любит, — добавил он тихо. — В саду… когда мы спросили, любит ли он тебя… он сказал, что любит больше жизни. Кёсем ничего не ответила. Она лишь крепче прижала детей к себе. Там временем в дворце: Кеманкеш стоял у ворот главного дворца, словно сам был частью камня — неподвижный, тёмный, слишком собранный для человека, у которого внутри всё рвётся. Факелы отбрасывали неровный свет, и в этом свете его лицо казалось жёстче обычного, почти выточенным из тени. — Повелитель приказал вас не впускать, — произнёс страж, не поднимая глаз. Слова ударили, но Кеманкеш даже не дрогнул. Только пальцы сжались — медленно, сдержанно, так, будто он держал в ладони не воздух, а чью-то шею. — Доложите султану, — сказал он, — что жизнь Валиде Султан под угрозой. В этих словах не было мольбы. Был приказ — холодный, отчаянный, почти безрассудный. Страж колебался долю мгновения, затем исчез за воротами. Эти минуты тянулись мучительно долго. Кеманкеш ловил каждый звук — шаги, скрип металла, далёкий звон оружия. Перед глазами стояло не лицо султана, а другое: бледное, с закрывающимися глазами, чужое и родное одновременно. Он слишком хорошо знал этот взгляд. И слишком поздно понял, как много в нём было не власти, а жизни. Ворота распахнулись резко. Мурад вышел сам. С мечом у бедра и яростью, которую невозможно было скрыть даже в темноте. — Как ты смеешь появляться передо мной? — голос был низким, опасным, как перед бурей. Кеманкеш склонил голову — не из страха, а из необходимости. — Прошу простить меня, повелитель, — произнёс он быстро, — но сейчас речь идёт не о мне. Жизнь Кёсем в опасности. Мурад стиснул зубы, — что с моей Валиде? Кеманкеш поднял глаза. Теперь уже не было смысла беречь слова. — На неё напали по дороге из вакфа. Карету остановили. Мустафа и Милихан были с ней. — …их увезли куда то Тишина, которая последовала за этим, была страшнее любого крика. Лицо Мурада потемнело. Ярость в нём не вспыхнула — она осела, стала тяжёлой, смертельно спокойной. — Найти мою Валиде!, — сказал он, и это слово прозвучало как приговор. — Найти тех кто осмелился на это, их всех. Живыми или мёртвыми — мне всё равно. Он обернулся к стражам, и двор тут же ожил, наполнился шагами, приказами, звоном оружия. А Кеманкеш остался стоять. Потому что знал: поиск — это лишь начало. И если Кёсем жива всё пройдёт а если нет рухнет не только дворец, но и весь мир... --- Когда сумерки снова начали сгущаться, воздух внезапно разрезал звук голосов. Сначала — глухой топот. Потом — звон металла. Кёсем мгновенно подняла голову. Тело напряглось раньше разума. — Тихо… — шепнула она детям, инстинктивно заслоняя их собой. Но дверь распахнулась прежде, чем страх успел оформиться. Юсуф ворвался в помещение резко, почти бегом. Его лицо было искажено злостью и паникой — маска холодного расчёта дала трещину. Он схватил Кёсем за руку и грубо потащил к выходу. — Отпусти! — вскрикнула она, больно ударившись плечом о каменную стену. Рука заныла — невыносимо, резко. — Мама! — Мамочка! Михир и Милихан кинулись за ней, но дверь уже была перед ними. Коридор. Факелы. Крики. И вдруг — фигура, преградившая путь. Кеманкеш. Он возник перед Юсуфом, словно из самой тьмы. Лицо — каменное, взгляд — смертельно спокойный. В руке — клинок За ним — Мурад. С мечом, обнажённым, отражающим свет факелов. В его глазах было то самое выражение, которое означало одно: пощады не будет. — Юсуф, — голос Мурада прорезал пространство. — Отпусти Валиде. Дети вырвались вперёд. — Папа! — крикнул Михир они бросились к Кеманкешу. Кеманкеш тут же подхватил их, отодвинув за себя, заслоняя телом. Юсуф зарычал. Он резко развернул Кёсем к себе, прижал её спиной к груди и приставил меч к её горлу. Холод металла коснулся кожи. — Шаг ещё — и она умрёт, — прошипел он. Мурад остановился. — Юсуф… — голос его стал низким, опасным. — Ты уже мёртв. Не усугубляй. Юсуф усмехнулся. Руки дрожали — не от страха, от ярости. — Я не уйду один. Он резко вытащил из кармана кусок ткани, пропитанный резким запахом, и прижал к лицу Кёсем. Она попыталась отвернуться, вдохнуть глубже, но мир поплыл. Перед глазами всё потемнело. Последнее, что она почувствовала — как ослабевают ноги. — Кёсем! — выкрикнул Кеманкеш. В этот миг он не думал. Кинжал сорвался с его руки — быстрый, точный, как выстрел. Металл вошёл в грудь Юсуфа. Тот захрипел. Рука с мечом ослабла. Мурад оказался рядом в одно мгновение. Он подхватил Кёсем прежде, чем её тело коснулось земли. — Немедленно в главный дворец! — приказал он, не оборачиваясь. Кеманкеш поднял детей. Михир крепко вцепился в его плечо. Милихан прижалась к нему всем телом, дрожа. Он усадил их на коня, вскочил следом. — Держитесь, — коротко сказал он. Кони рванули с места. Ночь разорвалась стуком копыт. Факелы мелькали, дворец приближался, а в руках Мурада без сознания лежала женщина, из-за которой рушились империи, начинались войны и проливалась кровь. И сейчас — вся их жизнь держалась на одном дыхании.