_Ненавидь меня крепче_

Покои наполнились запахом трав и горьких настоев. Лекари двигались быстро, но бесшумно, как тени — шёлк их одежд едва шуршал, медные чаши тихо звякали о подносы. Воздух был тяжёлым, тёплым, будто сама комната удерживала дыхание. Кёсем лежала неподвижно. Слишком неподвижно. Её лицо было бледнее обычного, губы утратили цвет, а ресницы — длинные, всегда отбрасывающие тень — теперь казались слишком тёмными на этом белом фоне. Она выглядела не как спящая. Как статуя, которой забыли дать жизнь. Мурад стоял у изножья постели. Руки сцеплены за спиной, но пальцы так сжаты, что побелели костяшки. В его взгляде была не только тревога — бессилие, самое ненавистное для него чувство. Кеманкеш стоял чуть в стороне, но не дальше. Как будто расстояние в несколько шагов всё ещё позволяло ему считать себя рядом с ней. Главный лекарь выпрямился и склонился. — Мой султан… это яд, который лишает человека сознания. Он не смертелен. Мурад резко повернулся. — Насколько это опасно? — Опасность в неизвестности, повелитель. Тело живо. Сердце бьётся ровно. Но когда она очнётся… знает лишь Аллах. Тишина после этих слов стала густой. Мурад отвёл взгляд на мать. На женщину, которая всегда была для него чем-то большим, чем просто матерью — его опорой, его тенью, его силой. Теперь она лежала — без силы. — Оставьте нас, — приказал он глухо. Лекари, слуги, стража — все исчезли. Двери закрылись мягко, почти осторожно, будто боялись потревожить даже воздух. Остались двое мужчин. И женщина, из-за которой они были врагами. Мурад подошёл ближе к постели. Смотрел долго, тяжело. — Этот мерзавец хотел её убить… — голос был низким, глухим. — Или перепутал яд… или решил, что мучение лучше смерти. Кеманкеш ничего не ответил. Он не сводил глаз с лица Кёсем. Словно ждал, что её ресницы дрогнут от его взгляда. Мурад заметил это молчание. Их взгляды встретились — коротко, жёстко. В этом взгляде было всё: ненависть, боль… и одно общее — страх её потерять. Но Мурад отвернулся первым. — Если она не очнётся… — он не договорил. Не смог. И вышел Дверь закрылась. Теперь тишина стала другой. Личной. Кеманкеш медленно подошёл к постели и опустился рядом. Так осторожно, словно боялся, что даже движение может отнять у неё что-то ещё. Он взял её руку. Она была тёплой. Живой. И от этого стало ещё больнее. Его пальцы дрогнули, когда он коснулся её кожи, провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони — туда, где когда-то целовал её в шутку, чтобы разозлить. — Сколько лет… — прошептал он, голос стал хриплым, непривычно тихим. — Сколько лет я не касался этих рук… Он поднял её ладонь к губам, но не поцеловал. Только прижал ко лбу. — Сколько раз ты страдала из-за меня… и всё равно сейчас лежишь здесь, а не я. Он посмотрел на её лицо. Без власти. Без маски. Просто Кёсем. — Я уйду, — сказал он почти беззвучно. — Как только ты откроешь глаза… если моё исчезновение принесёт тебе покой, я исчезну. Без прощаний. Без слов. Ты больше не увидишь меня. Он замолчал. Но рука её из его ладони не выпустил. Потому что обещать уйти — легче, чем действительно отпустить. А за дверью, в другом конце дворца, Мурад стоял у окна, глядя в ночь, и впервые за много лет молился — не как султан. Как сын.... -+-+- Третий день: Утром Кеманкеш встретил детей Как только они увидели Кеманкеша, оба поднялись. — Папа… — тихо позвал Мустафа. — Мамочка всё ещё спит? Этот вопрос каждый раз резал его сильнее любого клинка. Кеманкеш опустился перед ними на колено, чтобы их глаза были на одном уровне. Его голос был мягким, но в нём слышалась усталость трёх бессонных ночей. — Она немного заболела, храбрецы мои. Лекари рядом с ней. Скоро она вернётся к нам и будет ругать вас за шум, как раньше. Мустафа с надеждой кивнул, будто ухватился за эти слова как за спасательный круг. Милихан смотрела внимательнее. Дольше. — Ты не врёшь? — спросила она шёпотом Кеманкеш замер на долю секунды. Затем осторожно провёл рукой по её волосам. — Я никогда не вру, когда речь о вашей маме. Она медленно кивнула и прижалась к нему боком — впервые сама, без принуждения. И это движение было для него важнее любых прощений — Побудьте с Айше султан, хорошо? И с шахзаде Ахмедом. Маме будет спокойнее, если она узнает, что вы смелые. Дети послушно согласились. Во дворце будто остановилось время. День сменял ночь, ночь — день, но разницы никто уже не чувствовал. Только свечи догорали одна за другой, стекая воском, словно измеряли не часы — надежду. В покоях Кёсем стоял постоянный запах лекарств, трав, дыма благовоний. Воздух был тяжёлый, неподвижный. Лекари входили и выходили уже третий день подряд. Их лица становились всё более одинаковыми — уставшими, осторожными, без обещаний. Кёсем лежала так же, как в первый день. Ни движения. Ни вздоха глубже обычного. Ни дрожи ресниц. Только ровный стук сердца под тонкой кожей запястья, которое лекарь каждый раз проверял, будто боялся, что однажды его не услышит. Иногда казалось, что она просто отдыхает от мира, который слишком долго держала на своих плечах Но тишина вокруг неё была слишком тяжёлой, чтобы быть обычным сном. Кеманкеш почти не выходил из покоев. Он сидел у её постели, сдвинув стул ближе, чем позволялось этикетом. Его ладонь лежала рядом с её рукой, но он редко осмеливался касаться — будто боялся, что его прикосновение не достойно её сейчас. Иногда он говорил с ней тихо: О детях. О том, как Мустафа старался быть смелым. Как Милихан не плачет, но спит, сжимая подушку. — Ты должна вернуться, — шептал он. — Ты не имеешь права оставить их… не имеешь права оставить меня с этим миром без тебя Но ответом была только тишина. А Мурад приходил ночью. Когда все уходили. Он стоял у двери долго, прежде чем войти, словно каждый раз собирался с силами. Подходил к постели, смотрел на лицо матери — и в эти моменты он больше не был султаном. Он был тем мальчиком, который когда-то боялся темноты, если её не было рядом. — Валиде… — говорил он тихо, так, как не говорил никогда при других. — Ты не можешь уйти. Ты не имеешь права оставить меня одного с этим дворцом. Он не касался её. Боялся сломаться. И уходил до рассвета, снова надевая лицо правителя. Во дворце все говорили шёпотом. Слуги ходили мягче. Двери закрывались осторожнее. Даже ветер за окнами будто стих. Словно весь мир ждал одного — лёгкого движения ресниц. Одного вдоха глубже. Маленького знака, что Кёсем Султан ещё не сказала своего последнего слова... -+-+- Шестой день. Свеча у изголовья Кёсем догорела почти до основания, воск стекал тяжёлыми каплями, застывая на серебряном подсвечнике. В комнате стоял утренний полумрак — солнце только начинало пробираться сквозь плотные занавеси, рисуя на стенах бледные полосы света. Кеманкеш всё так же сидел рядом. Он не помнил, когда в последний раз спал по-настоящему. Его щетина потемнела, под глазами легли тени, плечи опустились, но взгляд… взгляд всё ещё цеплялся за её лицо, будто он силой воли удерживал её в этом мире. Его голова незаметно склонилась на край её постели. Рука лежала рядом с её ладонью — не касаясь, словно он всё ещё не имел права. Тишина. И вдруг — едва заметное движение ресниц. Сначала дрогнули веки. Потом дыхание стало глубже. Кёсем медленно открыла глаза. Мир перед ней был размытым, словно она смотрела сквозь воду. Потолок. Свет. Запах трав. Тяжесть в теле, будто каждая кость была из свинца. Она с трудом повернула голову. Слева — он. Кеманкеш, уснувший сидя, как верный страж, который боялся отойти даже на шаг. Его рука лежала рядом с её рукой — так близко, что между ними оставалось расстояние в один вдох. Кёсем медленно, с усилием, подняла пальцы. И коснулась его. Едва-едва. Но для него этого было достаточно. Он вздрогнул так резко, будто его пронзили током. Глаза распахнулись, и секунду он просто смотрел — не веря. — …Кёсем? — голос сорвался. — Кёсем! Он поднялся так быстро, что стул скрипнул по полу. — Ты… ты открыла глаза… Ты слышишь меня? Она не могла говорить — горло было сухим, тело слабым. Но её взгляд был ясным. Живым. Он подал ей воду, поддерживая голову так осторожно, будто она была из хрусталя. Его пальцы дрожали. В этот момент в покои вошёл Мурад. Он привык заходить тихо, уже заранее готовясь увидеть то же самое — неподвижность, тишину, ожидание. Но сегодня картина была другой. Кёсем смотрела. Живыми глазами А перед ней стоял Кеманкеш — впервые не как соперник, не как изгнанник, а как человек, который просто боялся потерять её. Мурад замер. — Валиде… — выдохнул он, и в этом слове было столько облегчения, что оно звучало почти как молитва. Он подошёл, сел рядом с постелью. Его рука осторожно легла на её ладонь. — Как ты себя чувствуешь? Кёсем слабо улыбнулась и чуть кивнула. Этого ему хватило. Он склонился и поцеловал её руку — не как султан, а как сын. — Я скажу всему дворцу, — быстро произнёс он, и в его голосе уже возвращалась сила правителя. — Пусть знают. Он вышел, и воздух в комнате стал тише. Остались только они двое. Кёсем смотрела на Кеманкеша. Теперь она видела ясно — его лицо, усталость, бессонные ночи, следы тревоги, которые он даже не пытался скрыть. Она поняла. Он не отходил. Ни на шаг Её голос был слабым, почти шёпотом: — Кеманкеш… Он тут же склонился к ней, тревога мгновенно вернулась в глаза. — Да? Тебе больно? Позвать лекаря? Она медленно покачала головой. — Я в порядке… Я очнулась. А ты… иди отдохни. Онпроизнес — Я не устал. Она посмотрела на него так, как умела только она — мягко, но с приказом. — Это приказ. Он замолчал. И впервые за эти дни не стал спорить. Он тихо вышел... --- Позже: Кёсем уже сидела, опираясь на подушки. Солнечный свет теперь заливал комнату, делая её живой, тёплой. Михир и Милихан прижались к ней с двух сторон. Мустафа обнимал её за талию, Милихан уткнулась лицом ей в плечо. Кёсем целовала их волосы, лбы, щеки. — Всё хорошо… Я здесь. Я никуда не ушла. Дети верили. Потому что она говорила это. А по ту сторону двери дворец впервые за шесть дней снова задышал...