_Ненавидь меня крепче_

Утро в её дворце было другим. Солнечный свет падал сквозь высокие решётчатые окна, ложась на мраморные полы мягкими золотыми пятнами. Воздух пах розовой водой и свежими гранатами — служанки только что принесли фрукты в покои детей. Михир и Милихан, едва приехав, сразу убежали в сад. Их смех ещё долго доносился из-за открытых дверей. Кёсем стояла неподвижно посреди зала, опираясь пальцами о спинку кресла. Она всё ещё была бледнее обычного, движения — плавные, чуть замедленные, будто тело ещё помнило яд. — Хаджи, — позвала она тихо. — Я здесь, султанша. — Где Кеманкеш? — Его не видели два дня. Ни удивления. Ни лишнего слова. — Доложишь, когда появится. Она ушла в покои, занялась письмами, вакфами, прошениями — привычный мир власти медленно возвращал её в равновесие. Но через несколько часов Хаджи снова появился. — Он вернулся. Спросил о вашем здоровье… узнав, что всё в порядке, ушёл к себе. Кёсем кивнула. И спустя несколько секунд поднялась. Неспешно. Словно шла не к человеку — а к решению. Она постучала. — Войдите. Кеманкеш стоял спиной к двери. На кровати лежали сложенные вещи, дорожный плащ, ремень, кинжал в ножнах. Он обернулся — и замер. — Кёсем… Она выглядела спокойно. Слишком спокойно. — Ты куда-то собираешься? Он провёл по ней взглядом — по лицу, по тонкой шали на плечах, по рукам, которые всё ещё казались хрупкими после болезни. — А ты что здесь делаешь? Пауза. — Хотела поблагодарить тебя. Он усмехнулся мягко. — Я всего лишь сделал то, что обещал когда-то. Защищать тебя. Даже если ты этого не хочешь. Её взгляд скользнул по вещам. Он заметил. — Я уезжаю. Она подняла глаза. — Я пытался… но стало только хуже. Из-за меня ты поссорилась с Мурадом. Из-за меня вас похитили. Из-за меня твоя жизнь снова стала войной. Он улыбнулся — тихо, уставше. — Самое правильное — уйти. Оставить вас в покое. Только… Михиру будет тяжело. И мне тоже. Она слушала молча. Ни упрёка. Ни жалости. И в конце сказала тихо: — Кеманкеш которого я знаю никогда не сдавался. И вышла Он остался стоять, словно его ударили. А потом резко сорвался с места. Он догнал её уже у дверей её покоев и встал перед ней, перекрыв дорогу. — Что это значит? Она молчала. — Это значит, что у меня есть шанс? Тишина. Её глаза — спокойные, но в глубине что-то дрожало. — Больше ни о чём меня не спрашивай. Она попыталась пройти к балкону, к воздуху, к расстоянию. Но он осторожно перехватил её руку. Не резко. Не больно. Просто чтобы она остановилась. Она подняла на него взгляд. И в этом взгляде было всё: годы, боль, предательство, любовь, которую она пыталась задушить, власть, которая требовала холодности. Он подошёл ближе. Так близко, что между ними остался один вдох. Она отвернулась. Почти ушла. Но его пальцы дрогнули, и он снова притянул её — медленно, будто давая время оттолкнуть. Она не оттолкнула. Его губы коснулись её губ. Не страсть. Не вспышка. А что-то болезненно знакомое. Тёплое. Потерянное. Поцелуй человека, который слишком долго жил без воздуха. Её пальцы сначала упёрлись ему в грудь. Кёсем не оттолкнула. Она закрыла глаза. Он отстранился первым. И вместо слов просто прижал лоб к её лбу. — Я больше не буду давить, — тихо сказал он. — Я просто устал жить без тебя. Она медленно выдохнула. Её пальцы, ещё мгновение назад напряжённые, осторожно коснулись его плеча. Потом — его щеки. Будто проверяя, настоящий ли он. — Шесть лет… — прошептала она. — Шесть лет я убеждала себя, что ненавижу тебя. — А я шесть лет жил только одной мыслью — что однажды увижу тебя хотя бы издалека. Они замолчали. В покоях было тихо. Только лёгкий шум вечернего ветра с балкона и далёкий звон фонтана во внутреннем дворе. Кёсем первой сделала шаг к дивану у балкона. Он опустился рядомо. Через мгновение она сама медленно прислонилась к нему. И вот тогда он позволил себе осторожно обнять её. Не крепко. Не собственнически. Её голова легла ему на грудь. Он чувствовал, как она дышит — ровно, но глубоко. — Я так устала быть сильной, — произнесла она почти шёпотом. — Мне нельзя ошибаться. Нельзя плакать. Нельзя сомневаться. Он провёл ладонью по её волосам. — А рядом со мной тебе можно всё. Она тихо усмехнулась. — Рядом с тобой я когда-то была самой несносной женщиной в империи. — Ты и сейчас ею остаёшься, — мягко ответил он. Они замолчали. Потом начали говорить. О том, как родились дети. О том, как Милихан впервые испугалась грозы. О том, как Михир упрямится так же, как она. Он рассказывал, как каждую ночь вспоминал их старый сад. Как боялся, что дети вырастут и не узнают его лица. Она рассказывала, как ненавидела его имя… но всё равно шептала его в темноте. Часы проходили. Свечи догорали одна за другой. Он всё так же держал её в объятиях, иногда целуя в волосы — не требовательно, а благодарно. Иногда она поднимала голову и просто смотрела на него. Долго. Внимательно. Как будто заново запоминала. Ночь стала глубокой. За окном медленно светлело небо. И когда первые лучи рассвета коснулись их лиц, они всё ещё сидели так же. Он не спал. Она тоже. Но в её взгляде больше не было той ледяной стены. — Ты никуда не уедешь, — тихо сказала она, не поднимая головы. Он замер. — Это приказ Валиде… — добавила она почти с улыбкой. — Или просьба женщины? — осторожно спросил он. Она посмотрела ему в глаза. И впервые за долгое время в этом взгляде не было ни гордости, ни защиты. — Останься. Он крепче обнял её. И они встретили рассвет вместе — не как правительница и воин, не как предатель и обиженная женщина. А как двое людей, которые слишком долго были порознь. И впервые за много лет Кёсем позволила себе заснуть — в его объятиях..

--- Утро было слишком тихим для дворца, в котором ещё вчера пролилась кровь. Свет пробивался сквозь резные решётки и ложился узорами на мраморный пол. Запах тёплого хлеба, граната и свежего кофе висел в воздухе, как попытка притвориться, будто всё спокойно. Кёсем сидела прямо. Спина — как трон. Пальцы — холодные, тонкие, неторопливо ломали лепёшку. Ни следа слабости. Рядом Милихан и Мустафа переговаривались о чём-то своём — приглушённо, почти шёпотом. Их голоса были как фон, не больше. Кеманкеш наблюдал. Он улыбался — мягко, почти по-отечески. Но когда перевёл взгляд на неё, улыбка стала иной. Уже не тёплой. — Что решил Повелитель? — спросил он спокойно, словно интересовался погодой. Но в его тоне была сталь. Кёсем не подняла глаз сразу. Сделала глоток кофе. Медленно. Намеренно. — Пока что он тебя не казнит, — произнесла она ровно. — И это уже можно считать милостью. Тишина на миг стала гуще. Мустафа замолчал. Даже слуги словно перестали дышать. Кеманкеш чуть склонил голову. Улыбка осталась. Глаза — нет. — Если и не казнит, — произнёс он мягко, — то лишь потому, что ты снова оказалась в беде… а я, как всегда, пришёл и спас тебя. Повелитель ценит верность. Он не смотрел на детей. Только на неё. Кёсем тихо хмыкнула. Почти лениво. — Не ты один там изображал героя. Мурад тоже пришёл меня спасать. Вот теперь он впервые усмехнулся. Не громко. Но искренне. — Пришёл, — согласился он. — Но именно я убил того негодяя. В его голосе не было бахвальства. Только факт. И лёгкая гордость. Кёсем подняла взгляд. И в её глазах сверкнуло то самое — властное очарование, за которым скрывается расчёт. — Тебе просто повезло, — сказала она тихо. Он выдержал её взгляд. — В империи, Валиде Султан, — ответил он спокойно, — выживают не везучие. А те, кто приходит раньше остальных. Пауза. Милихан неуверенно посмотрел на них, чувствуя напряжение, но не понимая его сути. Кёсем откинулась чуть назад, словно разговор её утомил. — Или те, кто остаётся после, — произнесла она. Это уже было не про вчерашнюю схватку. Это было про власть. Кеманкеш понял. Конечно, понял. Его пальцы коснулись края стола. Спокойно. Контролируемо. — Тогда будем надеяться, — тихо сказал он, — что Повелитель оставит нас обоих. Слова звучали почти как шутка. Но между ними прошёл холод.