Солнца хватит не на всех

Феликс смотрел в одну точку на горизонте, пока их везли в здание общины. Приготовление обедов, проповеди, сон в светлой пыльной комнате, пение на улицах в паре с Чонином или Саной, мытьё бесконечного пола зала света, бесцельные прогулки вокруг завода. Хёнджин всё ещё мог уйти в любой момент, но чем дольше он здесь находился, тем невозможнее казалась эта идея. Он научился ходить бесшумно и понимать настроение Феликса. В большей степени оно зависело от компании и от того, хорошо ли он спал. С Хёнджином он всё ещё был нежен и отзывчив, но не подходил ближе, чем на расстояние вытянутой руки. А когда отходил, на секунду в его лице мелькала тень сожаления. Незадолго до ночи слияния Хёнджин уже знал, что не только не заберёт Феликса, но и сам не покинет это место. Вместе с ним сольётся с тенями, срастётся с красным кирпичом. Вечерами он бродил по улице, вдоль стен, ступал по битому стеклу. Возможно, ждал, что кто-то выйдет поговорить с ним, на этот раз ожидания оправдались. Чан, в чёрном плаще и очках на макушке, возник из-за дерева, густые ветви которого пробирались внутрь здания через окно без стёкол. Он не делал вид, что вышел подышать воздухом или направлялся куда-то, остановился прямо перед Хёнджином, остановив и его. — Хранитель, что-то хотел? — поприветствовал Хёнджин. С Чаном они говорили только по делу, но иногда молчаливо переглядывались, передавая: “ — Мудила. — Уебан. — Пф-ф. — Хм!» Они понимали друг друга без слов, но сегодня Чану понадобилось пойти на контакт, и это не предвещало ничего хорошего. Напрягаться пришлось недолго, он не стал церемониться: — Скажу прямо: я не рад тебе здесь. Зря я согласился, когда Солнце попросил пригласить тебя, но выгнать не могу, потому что расстрою его. Поэтому тебе самому придётся его расстроить, — он рассматривал наручные часы, говорил в сторону, а Хёнджину вдруг открылось, что это всё-таки Феликс хотел его пригласить. — Я дам тебе денег, насчёт квартиры и работы тоже можешь не волноваться. Переночуй, и утром уходи. Хёнджин знал, что так и будет. Лидер общины не будет долго терпеть заговорщика. Сказать «не уйду» не получится, он не у себя дома. Никто здесь не дома. Он грустно улыбнулся, нашёл на земле камень, за который можно зацепиться взглядом. — А если я пойду к нему и расскажу, что ты предложил? Это ничего не изменит, он знал, но не мог уйти, не попытавшись побороться за своё сокровище. — Тогда ты всё равно уйдёшь, но я ничем не смогу тебе помочь. — Чан, казалось, подготовился ответить на любое возражение. Ничто бы не нарушило его равновесие, кроме ветра, что колыхал подол его плаща. — Не думаешь, что тогда… — он вдохнул в надежде вместе с воздухом получить уверенность, — он выберет меня? Чан потерял интерес к часам и всё же взглянул на собеседника. — Так сильно он тебе нравится? — спросил, как родитель, который долго не покупал ребёнку желанную игрушку, и теперь готов сдаться, лишь бы не слышать крики. Но Чан не собирался уступать. — Сейчас разонравится. Знаешь, почему он не уйдёт от меня? Я покажу. Он полез в телефон и принялся что-то быстро искать, громко и нетерпеливо стуча по экрану. — У тебя какой-то компромат? Надо же, до чего доводит ревность, — Хёнджин повеселел, наблюдая за нарастающей нервозностью. Ему терять нечего в отличие от Чана. — Не думаю, что он ест детей или что-то такое. Чан нашёл, что искал, но начал издалека: — Ты знаешь, Солнце любит внимание и красивые штучки. Но просто так нам ничего не даётся. — это тот голос, каким Чан иногда забирал слово на проповеди и рассказывал, как однажды нашёл умирающего от голода парня и увидел в нём пророка, и теперь этот пророк вещает истину. — Так ему хотелось, чтобы им восхищались и осыпали подарками за красивые глазки, что не подумал он о возможных последствиях. Теперь я думаю вместо него, а он делает, что хочет. Взамен ему только и нужно, что изображать божественную сущность. На самом-то деле боги бы от него отвернулись, если бы существовали. Хёнджин с трудом сдерживался от закатывания глаз. После долгой присказки вряд ли услышишь что-то по-настоящему впечатляющее. От мучительного рассказа его спас Чонин. Его быстрый шаг удалось расслышать, когда он поравнялся с деревом. В сумерках он сливался с воздухом. — Чани, что ты делаешь? — он толкнул своего лидера в плечо и, не дождавшись, когда тот осознает, в чём его обвиняют, продолжил: — Зачем? Чтобы он остался? Как он останется, если ты сейчас собираешься нарушить ваш договор? Сотрясаемый криком и руками Чонина, Чан ответил: — Что случится, если этот узнает? Не пойдёт же он с доносом к его родителям или трепаться с нашими ребятами? Прекрати шуметь, ночь на дворе. — он сбрасывал с себя руки, но они снова цеплялись за ворот плаща. — Скоро мы заживём как раньше. Чонин оценивающе осмотрел предмет обсуждений, убеждая себя, что тот точно не собирается доносить и трепаться, а просто устало наблюдает, оперевшись на дерево. Он освободил Чана от хватки, убавил громкость. — Я не хочу как раньше. С приходом Феликса ты изменился. Бегаешь за ним, а он тебя ненавидит. — Прямо-таки ненавидит? — усмехнулся Чан. — Уж точно не любит, плевать на тебя хотел. А я буду лучше него, ничего у тебя не попрошу, никогда не уйду и не сделаю ничего лишнего. Скажем, что он вознёсся на небеса, и сделал меня новым Солнцем, только пусть он уйдёт. — Чонин начал твёрдо, но с каждым словом стихал, будто жалел, что вообще об этом заговорил, и теперь мечтал, чтобы его слова растворились в ночном воздухе вместе с ним самим. — Невозможно, — одним словом Чан отмахнулся от мольбы, отверг клятву. — Почему? — только что угасающий Чонин вернул себе силы, чтобы кричать и ругаться, он угрожающе шагнул к Чану, встал напротив, чтобы у того не осталось выбора, на что смотреть. — Чем он лучше? — Ничем он не лучше, утихни! — ворчал Чан. Увлёкшись, он не сразу заметил, что Хёнджин уже шёл по тропинке ко входу на завод, — А ты куда собрался? — Куда надо, — он обернулся только для того, чтобы его голос донёсся до ушей Чана, и продолжил удаляться. — Я не договорил, подойди, — сказал так напористо, будто не тому, кого только что выгнал из общины. Пока, как он думал, Хёнджин возвращался, он посмотрел во влажные, красные от злости глаза, устремлённые на него. — Ну что ты устроил, зачем тебе быть вместо Феликса? Чтобы все на тебя глазели? Не позволю. Чонин отшатнулся, набрал воздуха для ответа, но в это время Чан уже оставил после себя вихрь, поднятый подолом плаща. — Стой, кому говорят, — он отправился в погоню. У Хёнджина болела голова. Никакое откровение сейчас не отвадит его от визита к Феликсу, и ничто не заставит остаться в этом дурдоме. Тот ли он главный герой, который спасёт свою любовь из высокой башни, он выяснит, только когда встретится с ним. Но сначала нужно победить дракона. Что Чан так страстно желает рассказать? — Ну что там? — Хёнджин развернулся, но продолжил идти спиной вперёд. — Какой-нибудь вебкам? Учитывая загадочные речи Чана и любовь Феликса к камере, этот вариант казался самым логичным. Чан встал как вкопанный. — Нет, — Чонин вздохнул и сдался, — онлифанс. — Этим ты меня напугать хотел? — Хёнджин вдруг почувствовал себя на голову выше остальных. Дракон побеждён, можно насладиться моментом триумфа, развернуться, взмахивая волосами, и пойти под воображаемые аплодисменты. Его Солнце снимает эротический контент, какая оказия. Давно не дышалось так легко. — Что будешь делать, если это просочится не туда, куда нужно? — бросил вслед Чан. — Знаешь, что с ним будет? Думаешь, он променяет безопасность и вседозволенность на одного тебя? Слова летели в спину, как ножи, и все промахивались. Конечно, Хёнджин не думал, что его выберут. Приятно было почувствовать себя особенным для особенного человека, но у него нет и сотой доли того, что может дать Чан. Он утешался тем, что сам себя не выбрал бы — так в своих глазах он выглядел крутым, но вообще-то это не совсем так. Он бесшумно поднялся по лестнице и замер у арки, ведущей в зал света. Высокое окно впускало лунный свет, он прожектором падал прямо в Сердце. Там и сидел Феликс — медитировал или делал вид. Вечно стоящая напротив камера смотрела на него дулом пистолета, и только дым благовоний пытался заслонить от объектива. В окно ворвался ветер, он принёс сухие листья и смахнул с плеча Феликса прозрачную накидку, оставив её висеть на локте. Феликс не шевельнулся ни одной мышцей, не открыл глаза, будто он не человек, а мраморная статуя. Если бегло взглянуть, покажется, что он и не дышит, но Хёнджин знал: он делает два вдоха в минуту. Вместо третьего выдоха Феликс констатировал: — Хёнджин, — так чаще говорят о еде или погоде. «Тепло», «сладко». — По шагам узнал? — Хёнджин перестал скрываться, прошёл внутрь, но не спешил. Не мог ни пройти мимо, ни подойти близко. — По дыханию. Я думал, ты уже спишь, — он открыл глаза, посмотрел тихо и приветливо, не отталкивающе, но и не призывающе к себе. — Решил прогуляться, — разговор ни о чём не поможет удлинить время, но так хотелось спросить «а ты почему не спишь?», «тебе не холодно с открытым окном?», «что будем делать завтра?», «может, как-нибудь прогуляемся вместе?», но нужно было как-то заканчивать. — И встретил Чана. Феликс вдохнул на секунду раньше положенного, вернул накидку на плечо. Не услышав продолжения, он прокомментировал: — Он любит ночные прогулки, — всё так же тихо, приветливо, но с ноткой тревожного ожидания, которое он поспешил сократить. — Что-то случилось? Чем больше Хёнджин медлил, тем тяжелее подбирались слова. Ночные прогулки он теперь ненавидел. — Феликс, — он остановился на расстоянии камеры, подтвердил предположение, что она включена, запись шла несколько минут. Отсюда она захватывала сидящего в Сердце целиком, при этом оставляла возможность хорошо рассмотреть черты лица. Придётся сорвать съемку. Феликс нахмурился в ответ на паузу. — Завтра я ухожу из общины. Невыносимо было смотреть на эти губы, когда они только что улыбались, а теперь искали нужную форму для слов, которые ещё не сформировались в мысль. Ни за какие деньги Хёнджин не будет врать этому человеку. — Чан меня выгнал, настолько я бесполезен, — он попытался разрядить обстановку, смешком. — Только на шее у него сижу. Феликс только сильнее напрягся. — Почему он тебя выгнал? — когда он серьёзен, шутить не получается — одним только голосом давит. — А то ты не знаешь, — тяжело это сформулировать. «Потому что он думает, что я нравлюсь тебе больше, чем он». Так что ли? Хёнджин ходил на месте, два шага влево, два шага вправо, и ни одного навстречу. — Он много чего наговорил. — Я ему устрою, — пригрозил Феликс, сам понимая, что ничего не устроит. Он рассматривал орнамент на коврике под собой. Размытая тень плавала перед ним туда-сюда, и так он понимал, что Хёнджин рядом. — Вы только об этом говорили? Он ничего не показывал? Через силу Феликс вытягивал голос до привычной громкости и интонации. Взгляд замер у края тени, застывшей напротив. — Собирался, но я ушёл раньше, — Хёнджин усмехнулся, вспомнив, как был хорош, но пожалел о проявлении лишней эмоции, когда увидел, как напряглись руки Феликса, сжались на ткани накидки. Он вспомнил то утро после случая в душе, его отстранённость, разговоры о разочаровании, и решил, что это не тот случай, когда стоит замалчивать детали. — Он хотел рассказать, но я сам понял, а Чонин подтвердил. — Хёнджин говорил быстро, пытался жестикулировать, будто речь о сущем пустяке. — Так что у него не получилось нарушить ваши договорённости, но будь с ним аккуратнее в будущем. — Вот как. — Феликс выдохнул, поднял голову. — Уходишь, значит. — Не прятаться же мне здесь от него. Он проанализировал, что сказал, чтобы убедиться, что это было не признание в измене или оскорбительный анекдот, — других поводов смотреть на него с таким презрением он не видел. — Хм, почему нет? Не хочешь теперь со мной оставаться, да? — мягкий голос стал лезвием. — Нет-нет, — теперь он понял. — Конечно, я же оказался не тем, за кого себя выдавал, не святым, — лезвие резало Хёнджина, но в ответ получало улыбку. — Феликс, послушай, — он бросился к нему, ударяясь коленями о бетонный пол. — Я и не считал тебя святым никогда. Всё, что ты говоришь — херня полная, — на такие заявления Феликс даже возмутиться не смог, только открыл рот и ждал продолжения. Хёнджин обратил взор в небеса, и с ужасом вспомнил, что в их религии небесам нет дела до него. — Что ж такое… Ты знаешь, у меня нет даже квартиры, я не смогу купить тебе всё, что захочешь, и не знаю, как защитить твой аккаунт… Феликс перебил, остро и холодно: — Это была правда, когда ты сказал, что меня будут любить, даже если я уйду отсюда? — Правда, — ответил как можно скорее и подполз ближе, собирая коврик в гармошку, ожидая приговора. Феликс медленно опустил невидимое лезвие — разжал ткань, разгладил напряжение на лице. Ветер унёс последние клубы дыма благовоний, оставил только лёгкий аромат сандала и сирени, что цвела под окнами. — Кто? — он склонил голову на бок, посмотрел не в глаза, глубже. Хёнджин застыл, одно слово застряло в горле, перекрыв путь воздуху. Вопрос здравый, хотя ответ до неприличия очевиден — так он думал, но голос отказывался озвучить ответ. Сказать, что он будет любить, значит приравнять себя одного ко всем последователям, подписчикам, спонсорам и Бан Чану вместе взятыми. Самонадеянно, безответственно. Сам по себе он мало что из себя представлял: ни достижений, ни злодеяний, а рядом с Феликсом мог только ловить звёздную пыль, что с него осыпалась. Даже если бы они были равными, например, коллегами или приятелями из одной тусовки, обещать такое — легкомысленно. Феликс смотрел не моргая, это одновременно приковывало и пугало так, что легче отвернуться и промолчать. Молчание казалось единственным, на что Хёнджин был способен, но в один момент пристальный взгляд в его душу исчез. Феликс опустил лицо, закрылся волосами, медленно сменил позу, будто собрался встать. Если встанет, уйдёт навсегда. Время на ответ кончилось. Хёнджин отбросил здравый смысл. — Я, — он схватился за его руки, как последний шанс спастись, сгрёб пальцы. — Я буду любить. Всегда буду твоей самой чёрной тенью. Надо же было такое выдать. Остаётся только выброситься из окна и смешаться с осколками стекол. Феликс даже забыл, что собирался уходить, он вернулся в положение для медитации, всмотрелся в растерянное лицо, ища там подтверждение того, что он не ослышался. Луна-прожектор подсвечивала блеск в уголках глаз. — Не надо быть моей тенью, — признание растоптали в пыль, так и должно было быть, но Феликс не отстранялся, позволял держать себя за руки. Хёнджин ещё не успел понять, что значат эти слова, но силы уже покинули его, руки потяжелели, грозясь упасть на пол, но что-то их удерживало, а нежность, вдруг вернувшаяся в глаза напротив, останавливала от падения его самого. Всматриваясь в эту нежность, Хёнджин не заметил, что уже не он цеплялся за Феликса, а Феликс держал его руки в своих, как горсть драгоценностей. В картину мира Хёнджина это не вписывалось, он аккуратно попытался вырваться, но стоило ему дёрнуться, тонкие пальцы превратились в стальной капкан. Сдавливая суставы и гипнотизируя взглядом Феликс добавил, тихо, но твёрдо: — Будь моим Солнцем. Никогда эхо не звучало так долго. Грудную клетку сдавило, будто она сдерживала лучи приятно щекочущего изнутри света. Этот горячий свет проникал во все ткани организма, но наружу мог вырваться только перевоплотившись в слёзы. Хёнджин бы закрыл лицо руками, но не мог ими пошевелить. Он не слышал, но чувствовал, как трескается камень, как осколки кирпича раскатами грома сыпятся друг на друга — это рушилась невидимая стена. Оглушённый, он не думал, что нужно что-то ответить, а рассматривал россыпь веснушек, светлые ресницы и губы, которых сейчас так легко коснуться. Феликс словно прочитал мысли — опустил веки, склонился и коснулся губами костяшки пальца. Сухо, коротко, как удар крыла бабочки. Все нервные клетки мигрировали в кисти рук, Хёнджин вздрогнул. В самых страшных кошмарах и самых грязных фантазиях Феликс не стал бы целовать его руки, но он сделал это снова, увереннее, дольше, так, что можно почувствовать те трещинки, которые Хёнджин украдкой рассматривал. — Солнце, ты чего… — он снова потянул руки на себя, но с ещё меньшим усилием, чем в прошлый раз. Феликс распознал это как попытку подставиться, а не сбежать, поэтому отзывчиво прильнул губами к чувствительной коже, оставил дождь из мелких звонких поцелуев. — М-м-х, — вырвалось, и Хёнджин задержал дыхание, иначе стены узнают, как ему страшно, как хочется закрыть глаза и уши, и как хочется самому коснуться этих губ подушечками пальцев, проникнуть внутрь, узнать, как эти глаза могут гореть. Феликс перебирал пальцы, как любимые чётки, ласкал дыханием каждый сустав. Хёнджин не мог ни наброситься на него, ни остановить; звон в ушах разрывал череп. Будто услышав его мучения, Феликс уступил — прижался щекой к ладони, мол, трогай меня. — Тоже хочу узнать тебя, — ответил он щёлкающим шёпотом, движением головы направил руку Хёнджина, как кот, требующий ласки. Хёнджин исследовал кончиками пальцев линию скул, убрал выбившуюся прядь волос, задевая мочку уха и шею лёгким касанием. Кожа у Феликса сухая, местами шероховатая, а ещё чувствительная, чего он не скрывал. Он прикрывал глаза, подавался навстречу, обнимал за локоть, гладил тыльную сторону ладони. Рассматривая едва заметный в темноте румянец, Хёнджин пытался вспомнить, кто он такой, раз Феликс желает это узнать. Вспомнил немного: — Хван Хёнджин, двадцать пять лет, — всё, что он так старательно вспоминал, вылетело из головы, когда Феликс посмотрел на него из-под прикрытых век и мягко прикусил нижнюю губу. Всё, что оказалось в поле зрения, цветной коврик, растения в горшках, догоревшие благовония, перемешалось в размытый калейдоскоп, пальцы, что нежно гладили шею, сжались чуть сильнее, чем он себе позволял, застыли в месте, где почувствовали бешеный пульс. — Этого хватит, — шёпот дрожал, будто Феликс сейчас задохнётся, он еле заметно откинул голову назад в ответ на лёгкое удушье, с плеча соскользнула ткань, привлекая взгляд. Феликс часто носил прозрачную одежду, так что для Хёнджина не стало откровением его тело, но сейчас он впервые почувствовал зудящее желание своими руками стянуть накидку со второго плеча, полностью. Он отпустил шею, невесомо провёл пальцами вдоль ключицы, остановился у кромки ткани. Грудь часто вздымалась под его руками. Хёнджин поднял вопрошающий взгляд, но тот, кого спрашивали, был не в состоянии говорить «нет», только «да, пожалуйста». Он поверил своим ощущениям, подтолкнул ткань, и она слетела на пол, собираясь в шёлковую кучу. Кожа отражала голубой свет, в контрасте с ветром из окна казалась горячее, от неё не оторваться, ни взглядом, ни руками, и даже этого становилось мало, Хёнджин подполз так, чтобы упереться коленями в его стопы, ближе некуда. Чем больше получаешь, тем больше хочешь. Хочешь попробовать на вкус, прижаться всем телом, подарить тепло, но больше всего — услышать ответ на вопрос: — Сбежишь со мной? — Хёнджин спросил у самого уха, чтобы здание его не услышало, а Феликс услышал чётко и ясно. Феликс освободился от рукавов, коснулся плеч Хёнджина, спрятанных под кофтой. — Нет, — он коротким смешком коснулся губ, — ты сбежишь со мной. У меня-то есть квартира. — Согласен, — Хёнджин произнёс клятву и с ней потянулся к губам, просто смотреть на которые уже невыносимо. Он больше не сомневался, что ему не откажут, но Феликс отстранился. Одним движением он мог взорвать капилляры в глазах и очернить всё счастье, что успел дать, но вовремя исправился: — Камера включена, я быстро, — он слегка толкнул в плечи, освободил одну ногу от перекрестья. Никуда он не пойдёт. Феликс напрягся, чтобы встать, но вместо этого оказался повален на пол. Упал небольно — под головой и спиной его поддерживал Хёнджин. Так стремительно он опрокинул его, что сам не понял, что наделал, и с какой целью, а Феликс тут же принял своё положение. Волосы раскинулись по коврику, ноги согнулись в коленях и разъехались, чтобы Хёнджин расположился между ними. Он лежал в Сердце, в святом месте, как яблоко на блюде, а его самый преданный последователь не мог поверить, что собирается осквернить Солнце. Феликс любовался тем, как Хёнджин любовался им, водил пальцами по его лицу, ждал. Хёнджин решил, что надо объясниться. — Мне интересно, что ты чувствуешь, — он имел в виду камеру. На секунду померещилось, что Феликс закатил глаза: — Хочешь знать, что я чувствую? — прошипел он, запустил пальцы в волосы на затылке и надавил. Хёнджин раньше не смел представить вкус губ. Оказалось, они похожи на взрывающиеся звёзды. Обжигающие, ослепляющие, смертельно опасные, но прикоснуться к ним один раз — всё равно, что попробовать наркотик. Сначала осторожно, с опаской соединиться дыханиями, бережно коснуться, будто гладишь бутон розы перед тем, как сорвать её. Отдышаться от чувств, и слиться в одно трепещущее, измученное ожиданием целое. Феликс сцепил руки на шее Хёнджина, ногами притянул его к себе, плотно прижался, чтобы ясно дать знать, что он чувствует. Хёнджин чувствовал, он отчаянно ласкал его губы, будто от этого зависит его жизнь, впускал в свой рот настойчивый язык. Через одежду передавалась температура тела, что задыхалось под ним, ярко отзывалось на каждое прикосновение. Стены завода слушали загнанное дыхание и сдавленное мычание. Феликс шарил под кофтой, ища момент, чтобы её снять, тёрся пахом о бедро Хёнджина, глушил стоны его поцелуями. Даже со взглядом одержимого, как у нашедшего воду после блуждания в песках, с распухшими губами и обнажённым торсом он выглядел как порождение небес. Хотелось молиться на каждый сантиметр кожи, проступающие от судорог мышцы пресса, тазобедренные кости. Хёнджин оторвался от губ, обжёгся о нетерпеливый взгляд. Цепкие руки стянули с него липнущую кофту и вернулись на спину. Прикосновение кожей к коже ощущалось как освобождение, теперь точно никаких преград. Хёнджин на коленях полз назад, по пути оставляя глубокие поцелуи. Шея, ключицы, ямка между рёбер. Феликс рылся в его волосах, звонко дышал, толкался бёдрами в его живот. Хёнджин не мог насытиться жаром его кожи. — Ниже, — вздох сверху на грани с рыданием. Охрипший голос свёл с ума, сердце остановилось и заколотилось как после марафона. Хёнджин немедленно послушался — спустился к животу, оставил поцелуй в ямке рядом с выступающей костью. Он расстёгивал джинсы Феликса, будто открывал драгоценный подарок. Аккуратно продел пуговицу через петлю, спустил вниз замок молнии. Феликс точно был рождён, чтобы перед ним ползали на коленях, а он, казалось, не стеснялся этим пользоваться. Он привык быть дирижером, которому достаточно щёлкнуть пальцами, чтобы оркестр заиграл. Стоило ему приподнять бёдра с пола, Хёнджин понял распоряжение, стянул штаны вместе с бельём до колен. Свет очерчивал рельеф живота, член содрогался в спазмах, грудь часто вздымалась. Движением колена Феликс намекнул, что желает остаться без одежды. Быть центральной фигурой культа, мошенником и порно-звездой одновременно — ему к лицу, ни один пункт не лишний. Изящный, недосягаемый, манящий. Снимать с него узкие джинсы, открывая для себя его тело сантиметр за сантиметром, — завораживающе. Если бы Хёнджин сказал, что он и не мечтал, он бы соврал. Он мечтал и раздевать, и гладить колени, и целовать стопы, доверчиво поднятые на его плечи, подарить внимание каждому пальцу и так и остаться ползать в ногах, будто Феликс и правда божество, но Хёнджин поднял взгляд к его лицу, увидел глаза, чернее глубоких недр заброшенного завода, влажные красные губы, с которых срывались тяжёлые ритмичные выдохи, и вспомнил, что перед ним человек из плоти и крови, и что этот человек ждёт его рот на своём члене. Хёнджин прополз между разведённых колен, по пути облизывая губы, услышал как дыхание ускорилось. В волосы забрались руки, готовые контролировать. Дразняще, смакующе, кончиком языка он провёл от основания члена, что упирался в живот и пачкал его естественной смазкой чуть ниже пупка, замедлился у головки. Пальцы чуть оттянули его волосы. Никакого стеснения, желание само толкало вперёд бурным потоком. Будто они знакомы всю жизнь. Хёнджин прильнул губами к горячей скользкой коже, со влажным звуком отстранился, рукой направил член на себя и обхватил ртом. — Ах-х, — Феликс стукнулся затылком об пол, толкнул бёдрами вверх, эхо вторило его тихому стону. Голова приятно закружилась, Хёнджин быстро расстегнул свои штаны, чтобы не было так больно, потому что так долго смотреть на Феликса, прикасаться к нему, слушать его голос, это испытание. Он собрал во рту достаточно слюны для гладкого скольжения, вобрал в себя член насколько смог, чтобы не задохнуться, когда Феликс снова дёрнется внутрь. А Феликс немедленно это сделал, с низким рычанием толкнулся глубже, приподнимаясь на локти для хорошего обзора. Ему это можно, ему можно всё, он великолепен в любом виде, особенно, когда такой мокрый и открытый держит Хёнджина за волосы на затылке, дрожит, неровно дышит, сдавленно стонет, когда напряжённый язык упирается в головку, или руки Хёнджина сжимаются на его бёдрах. — Сожми губы плотнее, — от его голоса можно кончить, даже если он будет просто говорить, негромко, медленно, но от его возбуждённого голоса хочется заставить кончить его, чтобы услышать больше оттенков, чтобы все услышали, что это больше не их Солнце. Хёнджин послушался. — Да, вот так, ах-х… Хёнджин, — Феликс освободил волосы от хватки, убрал за ухо прядь, упавшую на лицо, открывая хороший вид камере. До этого момента он и не вспоминал, что запись всё ещё идёт, и планировал тут же забыть, но Феликс прошептал с мечтательной улыбкой: — Такой красивый, — вдох, выдох, — тебя бы поснимать так от первого лица. Хёнджин со звонким причмокиванием выпустил член изо рта. — Снимай, если хочешь, — губы онемели, он водил ими по венистой коже. — Точно? — он поморщился, прошипел, большим пальцем стёр влагу с подбородка Хёнджина. — Мне всё равно, — он поймал палец губами, коснулся языком. Ему правда было интересно, что чувствует Феликс перед камерой, но на деле оказалось, что нет в этом ничего особенного, только дополнительный объект в помещении, но если ему нравится, то пусть. Феликс сел, увлекая Хёнджина в вертикальное положение. — Ты просто не распробовал. — На самом деле Хёнджин хотел распробовать вовсе не прелести секса на камеру. Феликс с хитрой улыбкой коротко поцеловал его и отстранился, чтобы оказаться сзади и развернуть Хёнджина за плечи в сторону камеры. — Посмотри туда, — голос завибрировал у затылка. Хёнджин обнаружил себя стоящим на коленях, с расстёгнутыми штанами и голым торсом перед всё той же камерой, в том месте, откуда проповедовал Солнце, на том коврике, где он медитировал. Силы покинули ноги, будто треснули невидимые опоры. Он бы опутился на пол, если бы не встретил спиной грудь Феликса. По талии поползли руки, ласково щекоча ногтями, остановились у края одежды. Объектив смотрел прямо в лоб, в паре метров, как внимательный глаз, фиксирующий каждое нервное вздрагивание, каждый беглый взгляд в сторону. Зал света отсюда как на ладони. Огромный, пустой. Горшки с цветами, диван, коврики для прихожан, — всё не на своём месте, здесь не хочется задерживаться: либо вернуться на улицу, к нормальности, либо пройти дальше, в тёмные коридоры. Без солнечного света и толпы это место похоже на заброшенное производственное помещение, которое захватили фанатики, и пахнет здесь не сандалом, а сырым кирпичом и пылью. Хёнджин вспомнил, где он находится, сколько человек спит за стенами, под какими окнами он оставил Чана, чем здесь является Феликс. Он остановил руку, что залезла под ткань почти наполовину. — А если кто-то зайдёт? — он спросил тихо, замер. Феликс весело усмехнулся, ушной раковины коснулось горячее дыхание. — Ты только сейчас об этом подумал? — он оставил на шее обманчиво невинный поцелуй, положил подбородок на плечо. Мурашки забегали под рёбрами, руки онемели. Хёнджин отпустил руки Феликса, лишь бы они продолжили делать то, что начали. И они продолжили, спустили одежду до колен, одна легла на талию, другая мягко обхватила член. Хёнджин рвано выдохнул, закрыл глаза. — Посмотри, — Феликс прижался вплотную, начал тягучие движения рукой. Куда нужно смотреть, он не показал. — Ты сидел в том углу. Думал, что там не будешь привлекать внимания? — шёпот на ухо. — Разведи чуть ножки, — он легонько стукнул Хёнджина по боку. Хёнджин послушался, он теперь готов был всю жизнь слушаться, шагнул коленом в сторону. Он собирался спросить, но смог только подумать «разве я привлекал внимание?». Если сейчас посмотреть в то место, то станет очевидно, что привлекал. Никто больше не отходил так далеко. — Все сидели полукругом прямо здесь, где камера, — Феликс аккуратно протолкнул член между бёдер Хёнджина. — Слушали меня, молились на меня. А ты дрочил на меня, да? Хёнджин уронил голову ему на плёчо, на ощупь нашёл его талию, прижал к себе. Он свёл колени, выставив одно немного вперёд для более плотного сжатия. Себе он не признавался в этом, но ему — смог: — Да. Тонкие пальцы сжались крепче, Хёнджин толкнулся в них, и его тут же притянули обратно со звонким шлепком, мол, я здесь регулирую скорость. — Что «да»? — Феликс качнулся вперёд, поймал один ритм с рукой. Он — сзади и спереди, высокие стены по сторонам, камера, фантомные прихожане перед ним, смотрят на него. Хёнджин оказался зажат со всех сторон, адреналин разгонял кровь, плавил сознание, он хрипло ответил: — Я дрочил на тебя, — мышцы ног уловили пульсацию, напряглись в ответ. Феликс уткнулся лбом в его плечо и резко увеличил темп. Вместо темноты перед глазами летали серебристые искры, стены многократно отражали дыхание, шипение, мокрые звонкие удары кожи о кожу. — А я на тебя, солнце, — глубокий бас окутал теплом, последнее слово встало на повтор, каждый раз разнося по телу конвульсии, под его эхо Хёнджин кончил в руку Феликса. Тот агрессивно толкнулся между его бёдер ещё несколько раз и последовал за ним. Вовремя, потому что им было не суждено упасть в объятия друг друга и долго целоваться. Услужливые стены донесли, что по лестнице с улицы кто-то поднимается. Эти «кто-то» смогли только услышать звук удаляющихся по коридору быстрых шагов. И обнаружить камеру. Хёнджин побывал в комнате Феликса. Такая же по размеру, как у него, но с кучей техники, разноцветными лампами и полкой с украшениями. Вещи Феликс собирать не стал — здесь ничего ему не принадлежало. Но показал свой аккаунт на онлифансе, фото, сделанное в его первый день в качестве Солнца, когда он смотрел в камеру ещё не так решительно, будто сомневался в правильности своих действий. Рассказал, что однажды тоже зашёл на собрание общины за бесплатной едой и кровом. В ответ Хёнджин поведал свою историю. Когда только начинало светать, они тихо вышли из комнаты, но в зале света их уже ждал Чан. Он перекрывал собой выход, скрестив на груди руки, смотрел исподлобья. Феликс тянул Хёнджина за руку, он не оступился, завидев его, продолжил уверенно идти прямо к лидеру, будто тот посторонится, стоит к нему приблизиться. Но он не посторонился. Феликс остановился в метре от него, твёрдо сказал: — Пусти. Мне это больше не интересно. — Солнце, — Чан вздохнул, — это совсем уже несерьёзно. Если тебя что-то не устраивает, мы могли бы это обсудить. Зачем устраивать сцену? Чан говорил спокойно, как закалённый муж импульсивной дамы. — Это не сцена, Чан, прости. Я ухожу. — он мелко шагнул в сторону, но Чан тут же повторил за ним шаг, перекрывая путь. — К этому, да? — он кивнул в направлении, где сцеплялись руки, дерзко, но спокойно. Хёнджин сжал руку, чтобы Феликс услышал: в случае опасности он готов наброситься на обидчика. — А он не будет против, если все, кто с ним хоть раз говорил, узнают, что он на тебя дрочил, и посмотрят видеопрезентацию? Феликс обернулся обеспокоенно, с немым вопросом. Хёнджин закатил глаза. Интересно даже, кого это Чан имеет в виду. — Не-а, не против, — он ответил уверенно и расслабленно, только пачки семечек в руках не хватало для полноты картины. Чан вдруг освободил дорогу, поправил очки на макушке. — Тогда идите. Приходите на ночь слияния обязательно, новое Солнце вас благословит. Не забывайте, что не Они, — он указал в небо, — наши настоящие боги, а Мы. — Спасибо, Хранитель. Спустя несколько дней в зале света собралась сотня человек. Уже разнеслась новость о том, что дух Солнца покинул прошлое тело и вселился в юную красавицу, что вернее всех служила общине. Чан и Чонин удобно раскинулись на диване в дальнем углу зала. Их руки переплетались под пледом. Сана, украшенная тысячей звёзд, проповедовала из Сердца. Её голос звучал, как лесной ручей, взгляд очищал сердце от зла. Одна половина зала пришла кинуться ей в ноги со слезами на глазах и воспеть её имя, другая — посмотреть, как она обнажённая пройдёт сквозь толпу, чтобы слиться с бесконечностью и поделиться с грешниками обретённой мудростью. Феликс и Хёнджин, сидевшие в тени, пришли поесть местного супа и попить чай, подышать родным воздухом. Каждый волен выбирать свой путь, но если попал в общину, не покинешь её никогда.