На грани видимости

Тиканье часов на кухне отстукивало секунды этой пытки. Они стояли в полумраке гостиной, разделённые несколькими шагами и пропастью невысказанного. Свет из спальни за спиной Джотаро выхватывал из тьмы лишь его силуэт и лицо, застывшее в суровом, но не гневном ожидании. "Он знает. Он всё видит. Читает меня как открытую книгу." Пронеслось в голове у Какёина, и он почувствовал, как под этим пронзительным взглядом земля уходит из-под ног. Сердце бешено колотилось, призывая к бегству, но воли не было — он был парализован. Джотаро молчал, и его молчание было оглушительным.

"Это снова они?

Иллюзия?

Попытка вывести меня из равновесия, заставить совершить ошибку?"

Его собственный разум яростно искал лазейку, отговорку, лишь бы не признавать очевидного. Слишком уж неестественным, слишком отчаянным был весь его вид. Но рациональная часть мозга уже выносила приговор: поза, дыхание, малейшие напряжения мышц — всё кричало, что это настоящий Какёин. И это пугало больше всего. — Куда? — голос Джотаро был низким и ровным, но Какёин, знавший его как никто другой, услышал в нём напряжение натянутой до предела струны. "Лги. Лги так, чтобы он поверил. Чтобы он отпустил. Рань его, если нужно — это лучше, чем позволить ему погибнуть из-за тебя." Пронеслось в голове у Какёина вихрем. Он не мог сказать правду. Джотаро никогда не примет его жертву. Он видел, как тот сжимал кулаки при одной лишь мысли о потенциальной угрозе для кого-то из своих. Признаться — значит обречь его на ещё большую ярость, на безрассудный штурм, на верную гибель. — Мне нужно уйти, — произнёс Какёин, и его собственный голос показался ему чужим, хриплым от старания звучать твёрдо. "Почему он не двигается? Почему не пытается остановить? Он что, действительно верит?" В панике думал Какёин, чувствуя, как его решимость начинает давать трещину под тяжестью этого взгляда. — Я понял. Зачем? — Джотаро не сдвинулся с места, но его тень, казалось, стала больше, заполняя дверной проём. "Нет, не верит. Сомневается. Проверяет. Проверяет меня." Мысль обожгла. Нужно было идти до конца. — Я не могу больше этого выносить, — начал Какёин, глядя куда-то в сторону, в тень, потому что видеть его глаза сейчас было невыносимо. — Эту... опеку. Эти взгляды. Каждый твой шаг, каждое движение кричат о том, что ты видишь перед собой не бойца, не равного, а хрупкую вазу, которую вот-вот уронят. Джотаро молчал, и эта тишина была хуже любых слов.

"Это не он.

Это не его слова.

Они вложили их ему в голову."

Пытался убедить себя Джотаро.

— Я задыхаюсь здесь, Джотаро, — голос Какёина дрогнул, и он возненавидел себя за эту слабость. — С тобой. Мне нужно... пространство. Воздух. Быть одному.

"Ложь. Всё это — ложь.

Но почему?"

Ярость, холодная и острая, подступила к горлу Джотаро. Он видел, как дрожат его пальцы, сжимающие трость. Видел боль в его глазах, которую тот пытался скрыть. И тогда его собственная, отчаянная догадка потребовала подтверждения.

Физического, неоспоримого.

Он резко, почти порывисто, закрыл расстояние между ними. Его рука молнией метнулась вперёд — не для удара, а для проверки. Пальцы с силой обхватили запястье Какёина, прижимаясь к коже, к пульсу, к живому, реальному телу под ней. Лунный свет полосой упал на их сцепившиеся руки, выхватывая из тьмы напряженные белые пальцы Джотаро. Какёин вздрогнул и попытался вырваться, но хватка была стальной. — Отпусти! — Настоящий, — тихо, скорее для себя, констатировал Джотаро, его голос сорвался. Это не был призрак. Это была плоть и кровь. Его плоть и кровь. И его слова — его собственные. Осознание ударило с новой силой. Он медленно разжал пальцы, отступив на шаг, и в его глазах читалась не просто боль, а нечто сломленное. — Ты не слабый, — наконец прозвучало. Тихо. Всего три слова, но они прозвучали как приговор и ему самому. — Для тебя — всегда! — с внезапной горячностью выпалил Какёин, чувствуя, как горит на его запястье след от тех пальцев. — Мне противно это! Он видел, как сжались челюсти Джотаро. Как его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Это не правда, — снова произнёс Джотаро, и в его голосе впервые прозвучали ноты чего-то, что могло быть болью. Настоящей, человеческой болью, которую он так тщательно скрывал. "Прошу, пойми. Пойми без слов. Отпусти меня, чтобы спастись." Молил про себя Какёин, глядя в эти синие глаза, в которых он сейчас растворялся. — А что есть правда? — горько усмехнулся он, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, и проклиная себя за это. — Кто мы? Команда? Друзья? Или...? Он не смог договорить. Не смог произнести вслух то, что жило в нём все эти недели — ту глухую, тёплую надежду, что они могут быть чем-то большим. Теперь это не имело значения. — Тогда почему ты не доверяешь мне принять собственное решение? — его голос дрогнул. — Почему ты стоишь на моём пути, как надёжный, непробиваемый щит, за который мне даже не видно врага? Он сделал шаг вперёд, к выходу, его трость глухо стукнула по полу. — Я ухожу. Не пытайся меня искать. — Какёин... — его имя на устах Джотаро прозвучало как стон. Как последняя, отчаянная попытка удержать, вернуть всё назад. И это сломало его окончательно. Он обернулся в последний раз, его глаза блестели в темноте. — Знаешь, что самое ужасное? — прошептал он. — Я начинаю думать, что ты ТАК ко мне относишься, потому что... я тебе небезразличен.— и произнося это, он чувствовал, как в его душе навсегда гаснет тот самый тёплый свет, что согревал его все эти недели. — И это хуже всего. Потому что я не могу быть для тебя слабостью. И ты не можешь быть ею для меня. Он видел, как эти слова достигли цели. Как что-то в Джотаро сломалось. Его плечи, всегда такие прямые, чуть ссутулились. Взгляд, всегда такой острый, потух. Он больше не смотрел на Какёина, а смотрел сквозь него, в какую-то пустоту, которую только что обрёл. Он не сказал больше ни слова. Какёин ждал. Секунду. Другую. Ждал, что он остановит его. Криком. Упреком. Силой. Чем угодно. Но Джотаро лишь медленно, почти машинально, отошёл от Какёина, уступая ему путь. Его молчание было оглушительно. Это было согласие. Это было... прощание. Какёин вышел в коридор. Дверь закрылась за его спиной с тихим, но окончательным щелчком. Он не пошёл сразу. Сделав несколько шагов по лестничной клетке, он спиной упёрся в холодную, шершавую стену, словно ноги подкосились. Голова откинулась назад, глаза закрылись. В горле встал ком, сдавив дыхание. "Что я наделал? Боже, что я наделал... Так надо. Ты должен меня понять. И простить..." Он с силой сжал веки, пытаясь удержать предательскую влагу, выступившую на глазах. Каждое слово, каждое жестокое слово, которое он сказал там, внутри, теперь возвращалось к нему бумерангом, впиваясь в сердце острыми лезвиями. Он чувствовал физическую боль в груди, пустоту, разверзающуюся на месте только что совершённого предательства. Но отступать было нельзя. Путь был только один — вперёд, в пасть к чудовищу. Он оттолкнулся от стены и, не оборачиваясь, зашагал вниз, в глотавшую его ночь.

***

Джотаро стоял в центре гостиной, и щелчок замка, прозвучавший в тишине как выстрел, отозвался в нём ледяной пустотой. Шаги за дверью затихали, удаляясь, и с каждым из них эта пустота в его груди лишь росла, пока наконец и шаги, и сам Каёин не растворились в ночи. Он остался один. В пустой квартире, где пахло пылью, старой бумагой и чужим — его — страхом. Воздух, только что наполненный голосом Какёина, его болью, теперь был мёртвым и тяжёлым. Он подошёл к креслу, где тот сидел, и опустил руку на ещё тёплую подушку. Его пальцы сжали ткань, пока костяшки не побелели.

"Он солгал. Всё было ложью.

Или... нет?"

Его разум, привыкший всё анализировать, пытался разобрать диалог по косточкам. Боль в его глазах была настоящей. Дрожь в голосе — настоящей. Но слова... слова были чужими.

"Они заставили его?

Шантаж?

Угроза?"

Ярость, беспомощная и всепоглощающая, закипала внутри. Он хотел вышибить дверь, ринуться вдогонку, тряхнуть его за плечи и закричать: «Говори правду! Доверься мне!» Но он не сдвинулся с места. Потому что помнил его последний взгляд. Взгляд человека, принявшего решение. И Джотаро уважал его решения. Даже если они были неправильными. Даже если они разрывали ему душу. Он медленно поднял голову и уставился в заколоченное окно, за которым спал чужой, безразличный город. В его груди бушевала буря — ярость на врага, на обстоятельства, на самого себя за то, что позволил этому случиться, за то, что не сумел стать тем, кому можно доверить свою боль. Но сквозь ярость пробивалось другое, холодное и щемящее чувство — понимание. И страх. Не за себя. За него. Он не будет бежать за ним. Не потому что верит его словам. А потому что верит в него. В его силу. В его выбор. — Вернись, дурак. — Прошептал он в тишину, зная, что его никто не услышит. — Просто... вернись живым. Он остался один. С тишиной, пустотой и тяжёлым, невысказанным знанием, что где-то там, в тени неаполитанской ночи, человек, который стал для него не просто другом, а тихой гаванью в вечном шторме его жизни, уходил навстречу неизвестному мраку. И всё, что он мог сделать — это верить.