Хуже смерти

Генри чувствует, что что-то изменилось. Он изменился. Теперь он не тот, кем был раньше. Истязатель больше не властен над его разумом и телом. Он спит, ест и чувствует, как обычный человек. И пусть его силы все еще каким-то чудом при нем, новый расклад вещей еще не успел стать до конца привычным. Он ненавидел свою людскую подобу. Он ненавидел людей, хотел истребить всех до последнего. Считал их низшими, примитивными созданиями. Ненависть к Од подпитывала его жажду крови, бурлила в его очерствевшем сердце, укореняя ненависть ко всему живому. Но вот он нависает над телом спящей девушки, раскинув по обе стороны ее головы руки, всматривается в трепещущие во сне ресницы и наконец прозревает: ему не нужно было подчинить себе весь мир. Ему нужно было подчинить ее. Одиннадцать. Эта девка предала Генри. Растоптала все то хорошее, что между ними было и могло когда-либо быть. Тогда, в лаборатории, когда Од была еще ребенком, он подумал, что наконец-то нашел родственную ему душу. Человека, что примет его сторону и воссоздаст лучший в своем роде мир — мир без человеческого бренного бытия. Но, лишив тело Генри в тот день Сотерии — последней преграды, что не давала использовать свои силы, — она также лишила его последнего человеческого, что в нем осталось. Он давно отвык чувствовать себя живым. Чувствовать себя человеком. И только вновь испытав те, схожие на отголоски прошлого, чувства, ощутив потребность в пище, во сне, его тело напомнило о самых простых человеческих нуждах в конце концов. Он понял, как ему этого не хватало. Рука сама тянется к мягкой девичьей щеке, оглаживает костяшками скулу, опускаясь ниже, к подбородку. Большой палец невесомо проводит линию по пухлой нижней губе, и в этот момент девушка издает тихий короткий вздох. То ли потому, что почувствовала чье-то присутствие, а может, ей просто снится очень беспокойный сон. Генри на секунду отрывает руку от бархатной кожи, ожидая, что Од вот-вот проснется. Но когда девушка не подает признаков бодрствования, его рука вновь ложится уже на нежную кожу у впадины между острых ключиц. Кончики пальцев спускаются дальше, очерчивая выпуклость сформировавшейся груди. Она сильно изменилась с тех пор, как была ребенком. Глаза прослеживают вниз за рукой, повторяют ее движения, цепляются за странные ощущения, что приносит исследование тела желанного ненавистного им человека. Ладонь ложится на плоский живот, что немного вздымается от каждого ее вздоха, и перемещается на изгиб тонкой талии. Пальцы норовят сжать ее стройный бок, и на секунду он поддается порыву, но как только девушка хмурит во сне брови от прикосновения, он ослабляет хватку. Во рту пересохло от странного наваждения, что овладело его телом. Он сглатывает, немного приоткрывая губы, чтобы вдохнуть побольше воздуха в легкие. Рука, будто уже ведомая не им вовсе, скользит вниз к тазобедренной косточке, что выпирает из-под ее купальника-костюма, облепившего все тело. Подушечки пальцев обводят косточку с каждой стороны, останавливаясь в опасной близости к ее лону. Генри не двигается дальше. Только смотрит. Взгляд падает на сочные упругие ляжки, отчего в больном воображении всплывают кадры, как его зубы пускают струйки крови по нежной молочной коже. Его член неожиданно дает о себе знать резкой ноющей болью, что возникает от натяжения ткани в коричневых классических брюках. У Генри кружится голова. Он давно позабыл, как это — быть мужчиной с обычными мужскими потребностями. Физиология напомнила о себе, разрушая иллюзию бесполости, окончательно убеждая мужчину в том, что теперь он не монстр с выжженной, обвитой щупальцами кожей, а прежний он. Человек. Он одергивает руку от тела Одиннадцать и выпрямляется, стоя у подножья кровати, все еще смакуя новые ощущения, что пробуждает в нем эта девчонка. Он определенно ее ненавидит. Только ли ненавидит? Важно ли теперь это вообще? Ответ — нет. Ведь давнее желание держать Од на своей стороне наконец осуществилось в реальности. Пусть не по ее воле, но Генри подчинит своенравную натуру Одиннадцать, как всегда того и хотел. Он покидает спальню, спускаясь на первый этаж. Нужно накрыть на стол, иначе его сожительница потеряет сознание от недоедания быстрее, чем от рук самого Векны. Он закрывает глаза, направляя свои силы на то, чтобы наполнить стол подходящей едой, и через секунду, открыв веки, он уже любуется развернувшейся картиной перед ним: пару тостов, яичница, оладьи с кленовым сиропом — все, что всплыло в его памяти под словом «завтрак». Сам Генри не голоден, он проснулся уже давно, успев выпить черного кофе и запихнуться тостом с арахисовым маслом. Он скучал по этому вкусу. Мужчина занял место во главе стола и, посмотрев время на своих маленьких карманных часах, сложил руки на коленях. По его предположениям, девушка должна проснуться с минуты на минуту. *** Од просыпается все в той же ненавистной ей комнате, чьи стены мозолят глаза своей пестростью. Ее организм отчаянно требует похода в уборную, отчего лицо слегка кривится в недовольствии. Она поднимается с кровати в поисках ванной комнаты, открывая одну из двух дверей у стены. Первая — гардероб. Она бегло пробегается взглядом по немалому количеству одежды, а в частности платьям, развешенным на тремпелях. Дальше оглядывает комод, занимающий половину гардероба: носки, нижнее белье, что на удивление оказывается ее размера. Од закрывает дверь гардеробной и открывает следующую. К ее большому облегчению это оказывается ванная комната. Девушка делает все свои дела, а после, ощущая на себе слой грязи и пыли, обволакивающий ее тело, принимает душ. Накинув на себя чистое белье и первое попавшееся голубое платье чуть выше колена, она решается выйти наружу из своей безопасной, на первый взгляд, обители. Спустившись вниз, она обнаруживает Генри, сидящего за обеденным столом. Оглядев накрытый явно не для одного человека завтрак, она подмечает пустую тарелку Генри, который не прикасается ни к одному из блюд. Кто знает, может, он подмешал в еду яд и только и ждет, когда Одиннадцать поддастся голоду и попробует кусочек ароматного блина. — Доброе утро, Оди, — подает голос Крил. — Как спалось? — Не твоего ума дело, — отвечает Од на автомате грубо. Любезности он не заслуживает. То ли это непрерывное колесо сансары, уготованное ей лично в аду, то ли она действительно жива и в очередной раз стоит напротив ее худшего ночного кошмара. Как бы она хотела сейчас проснуться и оказаться в маленькой уютной лесной хижине. — Подбирай выражения, иначе я сделаю с тобой то, что получается у меня лучше всего, — в глазах Генри блеснула вспышка раздраженности, что не укрылась от пристального взгляда Одиннадцать. — Я тебя не боюсь. — О, тогда ты будешь не против, если за каждое неправильное слово или действие в мою сторону я буду ломать тебе по одному пальцу? В воздухе повисает тишина, резонирующая в ушах сильнее любого шума. — Садись за стол, Одиннадцать, — голосом, не терпящим возражений, произносит Генри. — Я дважды повторять не стану, — добавляет он. Помешкавшись, Од заставляет себя сдвинуться с места, подходя к середине стола по правую руку от Векны. Достаточно далеко, чтобы держать хрупкий контроль над ситуацией. Она садится за стол, рассматривая его содержимое, кажется, целую вечность. Уткнувшись в свою тарелку, она решает не подавать ни звука, ожидая, когда Генри утратит к ней интерес и уйдет заниматься своими делами. Но тот, к ее огромнейшему сожалению, пристально наблюдает, не сводя с нее глаз все это время. — Почему не ешь? — нарушает тишину Крил. — Не хочу, — отвечает Одиннадцать, отводя взгляд в сторону коридора с большими часами в пол. В ее животе звучит совсем тихое урчание, а на лице на мгновение отражается гримаса боли, что вмиг сменяется прежним безразличием. Но этого достаточно, чтобы мужчина понял — она обманывает. Пустота в желудке отдает болезненным спазмом, который девушка старается игнорировать, не подавая вида, что на самом деле голодна. — Думаешь, в моих планах тебя травить? — усмехается Генри, пораженный глупостью, пришедшей в голову девчонки. — Я не хочу это есть, буду есть только вафли, — заявляет Од, осмеливаясь взглянуть в глаза Генри, и вздергивает подбородок. — Во-первых, тебе здесь не ресторан, — Генри упирается локтями в стол, смыкая руки в замок. — Во-вторых, условия буду ставить только я, — он делает небольшую паузу, затем продолжает. — А теперь будь хорошей девочкой и засунь в себя кусок чего-нибудь, пока я тебе в этом не помог. — Сам ешь свои объедки, — выпаливает Одиннадцать прежде, чем подумать. Реакция Генри не заставила себя долго ждать. Его терпение не бесконечно. Одним махом руки он сметает все содержимое стола на пол, подрываясь с места, а стул, на котором он сидел, отлетает и ударяется о стену. Вторая рука уже поднимается вверх, чтобы притянуть к себе ту, что так легко за пару минут вывела его из себя. Кошмар повторяется. И вот она — снова парализованная, висящая в воздухе, глядит нечитаемым взглядом в холодные омуты, будто покрытые коркой льда, потемневшие и зловещие. Не успев толком ничего понять, ее руку пронзает острая боль, а крик, исходящий из ее рта, застревает в горле сдавленным хрипом. Од опускает взгляд вниз, в эпицентр боли, и, округлив от испуга глаза, начинает судорожно дышать. Из глаз брызнули слезы, а рассудок помутился настолько, что держать себя в сознании кажется непосильной задачей. — Не отключайся! — щелкает Генри пальцами перед ее лицом, и, получив внимание девушки, он продолжает: — Ответь мне на вопрос, Одиннадцать, — мужчина всматривается в ее искаженное страданием лицо, отчеканивая каждое слово медленно. — Ты знаешь, почему твой палец сломан? — Я… ты… — она пытается выдавить из себя хоть слово, но получается пока скверно. — Что, Одиннадцать? — Генри терпеливо ждет ответ. — Сволочь, — произносит девушка, собрав всю волю в кулак. В моменте она падает на пол, болезненно кряхтя от удара, что пришелся на правую сторону, но по ощущениям боль заполнила каждую клеточку ее тела. — Твой грязный рот стоило бы заткнуть, — он тянет руки к бляшке своего ремня, и та противно лязгает в ушных перепонках, словно судейский молоток после вынесения приговора. Од не понимает намерений Генри, но то, что он задумал, ей явно не понравится. Поэтому она из последних сил опирается на предплечья и ползет подальше из залы, лелея малейшую надежду на спасение. — Далеко собралась? — усмехается мужчина, наблюдая жалкие попытки бегства. Одиннадцать игнорирует обращение, пытаясь подняться на ноги, но в этот момент невидимые тиски сжимают ее щиколотку, затаскивая обратно. Она оказывается на том же месте, под ногами у Векны, что недобро скалится в ухмылке. — Становись на колени, — произносит он понизившимся голосом с ноткой необузданной похоти. Одиннадцать не осмеливается пошевелиться. — У тебя есть лишние пальцы? — Векна склоняет голову набок. Од поджимает губы и неуверенно становится на колени, все еще морщась от боли в сломанной кости. Она пытается не фокусироваться на травме и пристально смотрит в глаза Генри, ожидая его дальнейших действий. — Хорошая девочка, — снисходительно улыбается он и зарывается рукой в свои брюки, высвобождая налитый кровью член. — Что ты… — Од отшатывается назад, испуганно таращась на большой половой орган, что находится прямо перед ее лицом. — Открывай рот, — он проводит ладонью по своей внушительной длине, размазывая большим пальцем смазку, выступившую из красной головки. — Нет… я не хочу, — Од пятится назад, но Генри быстро хватает ее за волосы на затылке, не давая возможности отстраниться. — Покажи мне, что умеет твой рот, кроме как дерзить мне, — мужчина дергает темные пряди в кулаке, заставляя девушку задрать подбородок и посмотреть прямиком ему в глаза. — И не смей кусаться, иначе к сломанным пальцам прибавятся выбитые зубы. Глаза девушки вновь наполняются слезами. Она сглатывает вязкую слюну в горле, и когда Генри подносит к ее рту свой член, ее дыхание мимовольно задерживается, а веки зажмуриваются до белых звезд. Горячая влажная плоть упирается в опухшие губы, от чего дыхание мужчины на секунду сбивается. Правая рука до сих пор крепко удерживает голову девушки, не давая и шанса отпрянуть назад. Он размазывает липкую субстанцию по нижней губе, водя членом из стороны в сторону. Надавив чуть сильнее, он пытается ворваться внутрь, но Од все еще крепко сжимает свой рот. — Ну же, — шепчет он, а его рука в этот момент сдавливает нос девушки, преграждая доступ к кислороду. Через полминуты голова Одиннадцать начинает кружиться, и, не имея выбора, она распахивает свои уста, делая глубокий жадный вдох. Воспользовавшись моментом, Генри врывается в жаркую полость, до упора надавливая на голову девушки. Та давится и пытается откашляться, но толстый член, вогнавшийся в глотку, не дает ей этого сделать. — Да… — выдыхает Генри, прикрыв веки в блаженстве. Он издает звук, подобный утробному рычанию, что пугает Од еще больше. Новая порция слез брызжет из ее глаз, скатываясь по покрасневшим щекам. Ладони упираются в бедра мужчины, чтобы оттолкнуть или хотя бы найти точку опоры. — Такой ты мне нравишься больше, Одиннадцать, — Крил проводит левой рукой по ее щеке, пытаясь похвалить или успокоить. Ее глаза напоминают две большие черные пуговицы, что сверкают в искусственном свете лампы. Первый толчок не сильный, но ощущения, что приносит горячий женский рот, оказываются лучше, чем можно было себе представить. Он наращивает темп, ритмично насаживая на себя девушку. Одиннадцать чувствует языком венистую текстуру поистине огромного члена, что вызывает рвотные позывы при каждом толчке. Она дышит через раз, давясь и мыча что-то нечленораздельное, от чего вибрации расходятся по органу мужчины, только раззадоривая его. Смесь слюны и смазки скатывается по подбородку, капая на пол, где все еще валяются испорченные остатки завтрака. Не прекращающиеся соленые дорожки из глаз неприятно щипят кожу, превращая лицо девушки в мокрое липкое полотно. — Тебе нравится вкус моего члена у себя во рту, Оди? — с полуприкрытыми веками тараторит Генри, смотря снизу вверх на беспомощную девушку, и на секунду останавливает свои толчки. Та лишь мычит в ответ непонятно — злобно или обреченно, сжимая пальцы здоровой руки, что упирается в бедро Крила. Она пытается причинить ему хотя бы малейшую боль, впиваясь своими ногтями в кожу, скрытую под тканью брюк. Это действие веселит Генри, а те толики боли, что он испытывает, напоминают царапанье маленького котенка, у которого когти острые, но силы сделать порез не хватает. — Ты такая милая, Оди, — он ослабевает стальную хватку на волосах Одиннадцать, опуская медленно руку. — А теперь, если хочешь, чтобы это побыстрее закончилось, соси. Од не двигается буквально пару секунд и, не найдя других вариантов, подается навстречу, вбирая в себя член. Данная ей мнимая свобода позволяет делать короткие вдохи, возвращая ясность в кружащейся голове. — Молодец, Оди, продолжай, — Генри заметно напрягается, сжимая челюсть. Девушка сосет, не давая себе даже секунды на отдых, желая, чтобы эта пытка быстрее закончилась. Она не отрывает своих глаз от глаз Генри, что коротко стонет своим глубоким тембром голоса между толчками. — Глотай, Оди, — говорит он, вновь хватая копну длинных волос и вдавливая лицо девушки в свое тело. Звериный стон срывается с его губ, а голова откидывается назад в вожделенном блаженстве. Не ожидавшая этого Одиннадцать снова давится размерами, плотно сжимаясь вокруг головки своим саднящим от интенсивных толчков горлом. Она ощущает, как что-то жидкое и горячее скатывается по стенке глотки, и рефлекторно пытается отстраниться, с особым усилием упираясь в ноги мужчины. Лицо плотно прижато к лобку Генри, а жесткие светлые волосы неприятно щекочут ее нос. Тошнотворное бульканье вырывается из ее рта, когда она пытается проглотить солоноватую густую сперму, что непрерывно вливается в нее. Мужчина покидает рот Од, все еще тяжело дыша. На его лице отражается высшая степень удовлетворения вперемешку с чем-то диким. — Что ж, Оди, твое наказание окончено, — он ухмыляется, заправляя член обратно в штаны. — Пожалуй, ты заслужила вафли. Девушка немного подрагивает, шок еще не полностью прошел. Но, как только, поняв, что ее никто не держит, она вскакивает на слабые, затерпшие от долгого сидения в одном положении ноги. Она движется медленно в сторону второго этажа, опираясь рукой о стены. Делая шаг за шагом вверх по лестнице под пристальным взглядом Генри, она наконец видит двери в свою ненавистную комнату. Од вваливается в спальню, громко хлопнув дверью, и прижимается спиной к холодному дереву, скатываясь тяжелым грузом вниз. Ее рыдания, рвущиеся изнутри непрерывным потоком, глушатся ее ладонью, что крепко прижата к губам. Внезапно волна усталости проносится по всему ее телу, побуждая рухнуть на кровать и забыться крепким глубоким сном. Она волочит ноги и, рухнув на мягкий матрас, тупит взгляд в окно, из которого льется дневной свет. Сморгнув слезы, она переводит взгляд на свою постель, потом обратно на окно. Здесь два этажа, должно быть, невысоко. Од размышляет о созревшем наспех плане, но усталость в теле все же побеждает, и она засыпает.