Случайный шанс

POV Тор Я выскользнул из покоев наследника и улыбнулся. Да, занимать их я буду очень недолго. На рассвете власть в Холмах официально сменится и мы с Лил переедем в покои нового короля. Хорошо. Там достаточно места, чтоб наша личная жизнь не мешала семейной. И их легко защитить. Ещё пара вздохов и я выскользнул из тени в освещенной сиянием луны спальне короля. — Здравствуй, отец. Я исполнил клятву, данную тебе. А теперь пришёл исполнить другую. Ту, что я дал себе. — Здравствуй сын. Знаешь… Мне снился сон… Присядь и послушай, это последняя моя воля, исполни её. — Лицо короля было спокойным и отрешенным. Лунный свет играл в камнях перстней. Его руки были сложены на груди — правая поверх левой. Только теперь я заметил, что он лежал полностью одетым, в парадной мантии и на застеленной кровати. — Хорошо. Я вижу, ты подготовился. Я не буду говорить, что мне жаль. Это будет ложью и мы оба это знаем. Сегодня я хочу быть честен, — я взмахом руки призвал кресло и сел у его постели. — Это хорошо… Ты молодец, ты будешь лучшим правителем, чем я. — Джодок облегченно вздохнул и начал: — На день Летнего Солнцестояния мне приснилось, что Грин пришел за мной и увел в Лабиринт. Мне привиделись испытания, которые проходил Грин, я же сам просто смотрел со стороны… Лабиринт показал ему Тиамат и фиолетовое яйцо, и он ответил на это, что его боль — только капля в реке жизни. Мы пошли дальше и он увидел, как белоголовый эльф пришел к матери драконов, они говорили о короне и та прогнала эльфа. Грин опечалился, но пошел вперед. После ему показали как воспитывала сына богиня Порядка, как настраивала его против героев пророчества. Следующее видение было о том же беловолосом, он брел в тумане. Его остановила Великая, он хотел уйти откуда-то, но она его не пускала. Дракон зарычал, сказав: «Никто не будет управлять мной», прошел мимо. Последним Грин увидел вход в лабиринт и двоих беловолосых эльфов. Одного вели туда насильно, второй шел сам, и чей-то голос сказал: «Выйдет только один». Дракон страшно закричал, но пошел вперед. В зале света ему явилась Великая Мать и он попросил для меня душу. Дальше я помню боль, но и слова: «Да Кирин, Вик вернется… Лабиринт показал часть правды…» И я понял, он взял с неё клятву, что вернется тот кого называли Виком. Сон закончился на словах: пусть из лабиринта выйдут оба… Король вздохнул, и улыбнулся. — Я не заплатил дракону за последнюю службу, теперь этого долга нет, я могу уйти. Я прикрыл ресницы. Так вот, что показал ему лабиринт… Да, всё верно. Он всегда показывает правду и никогда не показывает истину. Значит, мы всё же рано или поздно войдём в него вместе. И выйдем оба. Не ясно, единой душой и новой личностью или отдельно. Но это не важно, не важно. Пусть будет так, как будет. — Спасибо. Он спас тебя… Я же… Я спасу твоего последнего сына. Он не будет править Холмами. Но он не исчезнет. Он получит вечность. Как и ты. А какой она будет — не мне решать. — Спасибо, это добрая весть. Прощай, сын, кем бы ты ни был. — Он смолк и закрыл глаза. — Прощай, отец, — кивнул я, касаясь пальцами его руки. Сердце короля остановилось, смерть пришла к нему тихо и милосердно. Я поднялся и вышел. В моем подземелье было темно. Я взглянул на ряды шкафов с зельями, они едва поблескивали в слабом свете луны, льющемся из окон-бойниц. Я вспомнил, как мы сидели здесь с Кирином… Он тогда пошутил, что Дэй должен был влюбиться в меня, как принцесса в заточившего её злодея… Мы смеялись, было так… хорошо. А ведь это правда, я познакомил их с Гахаритом… Когда я узнал, что он сделал, первой мыслью было рассказать об этом Дэю, но я сдержался, Кирин не хотел бы этого. Но, я оставил Гахариту воспоминания. Теперь он единственный в Холмах, кроме меня, Лили и Агни, помнит абсолютно всё. Помнит, и никому не может сказать. Мне незачем его наказывать. С этим он справится сам. Мы сами, наша память — лучшие палачи для себя самих. Но это не значит, что я не буду следить за ним. Очень, очень внимательно. Я фыркнул и мотнул головой. Как же мне надоели сидские причёски! Перевел взгляд на моего пленника. Теперь у него даже было подобие кровати. Я опустился на каменный пол рядом с ней и коснулся его виска. — Покажи мне его, милый. Покажи мне его в последний раз. Скоро я тебя отпущу. Обещаю. — Ты снова пришел, братик… — эти слова потонули в шелесте сиреневой и белой травы. И снова я оказался у костра, на растрескавшейся глине дороги, под сияющим северным небом безумного мира. — Здравствуй, мой я, — улыбнулся Кирин, протягивая ко мне руки. — Здравствуй, мой я, — эхом отозвался я, поймав его ладони и переплетая пальцы. — А я сегодня женился. У меня сейчас первая брачная ночь, а значит я совершенно свободен. И я хочу побыть с тобой. — И ты пришел ко мне, — он подвинулся ближе, приобнял меня за плечи, не отпуская моей второй руки. — Я так рад, что ты здесь, любимый. — Да, я пришёл к тебе. Я тоже рад, любимый. Знаешь, уже совсем скоро я приду к тебе насовсем, — я улыбнулся, придвигаясь ближе и укладывая голову на его плечо. — Ты придешь и останешься со мной? Насовсем? Я буду ждать тебя, любимый, столько, сколько понадобится. Я буду ждать тебя всегда. Это хороший мир, мы будем жить с тобой… Когда ты придешь, мы встанем от костра и пойдем по дороге, там впереди, наверняка есть что-то очень хорошее… Знаешь, ты — мой свет. Такой, как льется с этого неба: он не слепит, он просто есть. — Мой Кирин обнял меня, развернул к себе и поцеловал. И я ответил на этот поцелуй, отчаянно и безнадёжно. Прекрасно понимая, что это только иллюзия. Но могу же я… я так хотел в неё поверить, что мне удалось. Не важно. Ничего не имеет значения. Просто несколько минут из вечности в этом мире будут для меня единственной правдой. Мой Кирин целовал меня ласково, нежно, никто и никогда не целовал меня так. В каждом прикосновении была только любовь и ничего больше… Минуты или вечности спустя, он отстранился, погладил меня кончиками пальцев по щеке и сказал: — Иди, любимый, иди. Я знаю, мы встретимся. Ты вернешься, а я буду ждать тебя, мой единственный свет. Порыв ветра пригнул траву, взметнул к небу сноп зеленых искр, пространство пошло рябью… а в следующую секунду я уже стоял на коленях рядом с принцем Ирилом. — Братик, братик, почему ты плачешь? — Потому что сегодня ты станешь свободен, — отозвался я, поднимаясь с колен. И потому что светом для моего Кирина буду не я. Во мне этого света нет. Ну и ладно. Он будет счастлив. И мне этого достаточно. Я протянул руку своему почти брату. — Пойдем. Ирил спокойно, доверчиво подал мне руку. — Пойдем. Шаг в тень и вот мы уже стоим на промерзлой земле перед пирамидой Лабиринта. Сейчас я стою на том же месте, где в ночь летнего солнцестояния стоял мой я, мой Кирин. — Здесь холодно, братик, — принц переминался с ноги на ногу, невидящими глазами глядя перед собой. — А где мы? — Мы у врат древнего артефакта, точнее, одного из его отражений. Не волнуйся, мы сейчас пойдём в гости к маме, — ответил я и положил свободную руку на стену. «Здравствуй, Лабиринт. Я хочу провести Ирила с собой и взять испытания на себя. В счёт долга.» В конце концов, я действительно был должен бывшему принцу. Как минимум за свидание с моим Кирином. «Ты можешь войти и взять его с собой, свободный Тор, но помни, сегодня умер хранитель, а те кто могли быть им, оба входят для испытаний.» — Такая надпись появилась на стене, засветилась, и вновь поверхность золотистого обсидиана стала ровной, но перед нами открылся проход. Темнейший! Этот момент я не учёл, ну да ладно, не возвращаться же обратно! Тем более, пока Ирил жив, ритуал принятия роли хранителя может сбойнуть. Так что вариантов всё равно нет. Я сжал его руку покрепче и мы шагнули внутрь. Да… Эта пирамида, лишь отражение той, что защищает проход к Сердцу Перекрестка в Серых Пределах. Он частично питается от мира сидхе… И управляется четырьмя хранителями: главами домов. Мы входим со стороны силы, со стороны зимы и как раз этого хранителя сегодня не стало. Видимо не только нам, но и самому Лабиринту будет непросто, ведь двое претендентов входят вместе: один из них не имеет права крови, второй — безумен. В первом зале, где ещё горел свет, Ирил потоптался по полу отряхивая с ног налипший снег. — Тепло, — улыбнулся он, и взял меня за руку обеими ладонями. — А зачем нам к маме? — Она подарит тебе весну, — моей улыбки он, конечно, не увидит, но, возможно, почувствует. «Ты помнишь правила, Тор. Не останавливайся, не оглядывайся и не сходи с тропы. Единственный твой противник сегодня — ты сам» Надпись — напоминание о правилах, было почти такой же как и всегда, но… Не успели мы сделать и шага, как тот коридор, в котором еще не должны были начинаться испытания, вздрогнул и начал таять превращаясь в дорогу. Под ноги легла белая растрескавшаяся глина, кругом зашумело море сиреневой и белесой травы, а небо озарилось сполохами зеленоватого северного сияния. В мою правую ладонь легла чья-то рука и я обернулся уже понимая, кого увижу. Это был Кирин и он улыбался мне. — Здравствуй, мой я, мой любимый. Ты пришел, и мы вместе, — сказал он, погладив мои пальцы. Рядом радостно завертелся Ирил. — Смотри братик, как кругом красиво и Кирин пришел. Мы дома, значит мама ждет нас дома? Ох, бля. Лабиринт считал сознание Ирила и теперь «правила» будут несколько другими. Однако, однако. Это же на хрен собьёт все алгоритмы! Идти нужно быстро. Чем меньше времени мы проведём внутри, тем лучше для всех. А ещё нельзя забывать, что это всё не настоящее. И что моя воля сильнее. — Да, любимый, мы вместе, как и всегда. Даже когда не рядом, — ответил я дракону и продолжил для Ирила, — Мама ждёт нас в конце пути. И это тоже была абсолютная правда. — Да, мой я, мы должны идти скорее. — Ответил дракон на мои мысли место слов. Ситуация ухудшалась с каждой минутой, ведь нужно было идти, а я и шагу не мог ступить. — У пути нет конца, он как лунный луч. Мы на дороге, она течет сквозь нас как река жизни. Знаешь, я уже давно тут, но раньше мы просто сидели у костра, а потом, когда ты пришел и согрел меня, наступила темнота, но я все равно рад. — Ирил взглянул на меня и его совершенно слепые глаза явно меня сейчас видели. А в следующую секунду пала тьма. Вот же блядство. Ну да ничего. Лабиринт можно было пройти и с завязанными глазами. Это только вопрос воли. — У пути нет конца, но есть перекресток дорог, — ответил я. — И нас там ждут. Мы должны сделать шаг вместе. Я сжал руку «братика» и созданного Лабиринтом Кирина и шагнул. — На Перекрестке миров, Под бледной печальной луной, Я знаю, мы встретимся вновь, И будем навеки с тобой… Слова Кирина смолкли в тишине. А мой порыв был понят сходящим с ума лабиринтом, как шаг, хотя мы не сдвинулись ни на дюйм. Мрак рассеялся и теперь с антрацитово-черного, беззвездного неба светила яркая полная луна. В её лучах из воздуха рождались искристые яркие снежинки, они кружили оседая в высокие сугробы. Мы оказались на равнине, где было только два цвета: лунное серебро земли и непроглядный деготь неба, в котором, подобно двери в мир света, висела спутница ночи. На кажущемся бесконечным снежном поле лежало её чёрное отражение — пятно тьмы, словно тень от источника света. — Холодно, — пожаловался Ирил, и прибавил, — но красиво, и тень от луны такая круглая… — Мой я, видимо Лабиринт испытывает вас обоих, — сказал мой дракон. — Он сходит с ума вместе с принцем. — Ты прав, мой я. Это опасно, но пути назад нет, как и обычно. И я знаю, что делать. Виктор был в полном восторге от этого артефакта. Артефакта, в котором зрело семя души. Вик тоже будет в восторге. А значит, мне нельзя его поломать. Я чуть прикусил губу и сделал ещё шаг. Физически коридоры Лабиринта протянулись всего-то на десяток километров. Если разорвать иллюзию и идти по его реальным коридорам, путь в центр из этой точки меньше трех. Не больше часа. Теперь я чувствовал, что мое тело идет, но разум застывший в иллюзии так и остался среди снежного поля утопая по колено в снегу. Я двигался и не двигался одновременно. — Какое странное… братик, я опять забыл слово… Но теперь путь течет сквозь нас, а мы стоим, но идём. Или идём, но замерли, как травинка плывущая по течению реки, только река течет в гору… И это травинка заставляет её… так жалко забывать слова, но они ведь возвращаются, правда, братик? — Сказал Ирил, глядя в небо. Я чувствовал, как под ноги ложатся ступени зала с тремя входами, но так же я ощущал, как сжали мою руку пальцы Кирина, когда передо мной начало разворачиваться видение. Это был морок — воспоминание, яркая картинка на фоне бледной пустоши. Полностью разрушить иллюзии не удавалось, но это было и не нужно. Я чувствовал руку моего дракона и одновременно коснулся кончиками пальцев той же руки арки центрального коридора. Он был короче. Но мороки в нем всегда страшнее. Видение вздрагивает и становится четким. Волна прибоя омывает черный вулканический песок пляжа, обкатанные морем валуны. В бледных лучах небесной охотницы волосы моего Кирина кажутся ещё темнее. Он целует меня, придерживая осторожно и бережно. Он видит во мне себя и одновременно — меня, любимого и гораздо более ценного для него, чем он сам. Теперь, со стороны, я вижу это ещё отчетливее. Но я не могу принять такую любовь, ведь моя — её зеркальное отражение. Мы стали в тот момент как одноименно заряженные частицы. Магниты, пытающиеся притянуть север к северу. Невозможная любовь, в которой никто не мог уступить своего права оберегать, защищать и желать. Но вот видение начинает меняться. Волосы дракона становятся изумрудно-зелеными, завиваясь красивыми локонами, ложатся на плечи… Его поцелуй перестает быть требовательным, теперь мягкие губы, нежно прихватывают мои, подчиняясь, отдаваясь, лаская. Рука стекает с моего затылка, ложится на талию, а в ярких зеленых глазах загораются золотистые искры… Вот же блядство. Виктор, со своим желанием плюнуть в рожу богам, отрёкся от всего, обрекая нас на вот это вечное несоответствие. Грин мог бы стать для меня тем, но мне нужен был Кирин. А Кирину нужен не я, а мой Свет. В этой формуле для меня не было места. Кирин, стоящий рядом со мной, сжимает мои пальцы… Именно так, как сделал бы это Кирин настоящий, он поддерживает и ободряет меня. От кого угодно другого, я счел бы такой жест оскорблением, но от него просто не могу принять и не могу не принять. Я не признаю слабости в себе, а он их видит. Он не признает своих, но я хочу стать для него опорой. И каждый из нас в своём желании балансирует на грани между заботой и обидой. Любовью и чем-то непредставимо большим, что заставляет нас пытаться оберегать даже гордость другого. Мы одинаковы и противоположны во всём, но я сжимаю его пальцы в ответ, чувствуя как под рукой в реальности тянется шершавая стена коридора, о которую я веду, стесывая кожу с ладоней. — Да, братик, они возвращаются, — шепчу я, имея в виду вовсе не слова. — Они всегда возвращаются. Налетает порыв ледяного ветра, взвивает с сугробов вихрь поземки, треплет наши волосы, швыряет в лицо пригоршни снега. Он усиливается, обращаясь снежным бураном, поднимает в небо сугробы, застит луну, вокруг нас теперь крошево белой вьюги. Острые льдинки впиваются в кожу, но боль проходит, ведь белое марево стерло, разметало терзающее душу видение. Ко мне прижимается Ирил, пытаясь спрятаться от холода. На его лице слезы, он не понимает зачем так холодно, и почему опять больно, ведь рядом я — его свет. И эти мысли ранят… В реальности моя рука ударяет о камень арки следующего зала, разбивая костяшки в кровь о ненавистный золотистый обсидиан… — Потерпи, братик, осталось совсем немного, — обещаю я, обхватывая рукой его плечо. Совсем немного. Настоящее и будущее. Совсем невыносимо немного. Буря унесла с собой сугробы, улетела белым облаком забрав с собой прежнюю боль и вновь открывая ненавистный белый лик в небесах. Мы стоим на поверхности замерзшего озера, лёд под ногами похрустывает, а первое же движение Ирила, вызывает гулкий треск, отзывающийся в воде под нами странным, неотмирным эхом. Лёд идет крупными трещинами, зыбится, напоминает, что под ним смерть. И вновь в бледных лучах рождаются из воздуха легкие узорчатые снежинки. Падая на иссеченную морщинами трещин ледяную корку, они прорастают острыми иголочками инея. Те впиваются в ноги, заставляя вздрагивать принца и зло морщиться меня. — Братик, любимый, теперь совсем холодно и страшно, больно… Зачем так? — Спрашивает Ирил, обнимая меня. В реальности он тоже прижался ко мне, от чего идти стало еще тяжелее. — Мой я, лабиринт сходит с ума. Он решил не испытывать, а учить. Он хочет чтобы ты признал правду о себе. Но, любимый, я верю в тебя. Только тебе решать, как быть с собой: ни он, ни боги, никто кроме тебя не в праве вмешиваться в твою судьбу. — Произнес Кирин, касаясь пальцами моего плеча, но не выпуская руки. — Да, любимый, да мой я. Только я решаю, ты прав, — я чуть склоняю голову, касаясь щекой его пальцев на моём плече. Поворачиваюсь к Ирилу. — Сейчас станет теплее, милый. Держись за меня, мы должны идти. Это зал с мостом над пропастью. Но не бойся, я удержу тебя. Страх убивает вернее, чем клинок. Над изрезанным трещинами льдом появляется видение: Тяжелые своды третьего уровня моего подземелья, переходящие в природный камень пещеры. На светлом, отмытом от крови еще магией моего настоящего Кирина, полу лежит свернувшийся в эмбриональной позе Ирил. Мои пальцы лежат на его виске. По щекам текут кровавые слезы. Губы шепчут любимое имя, такое же моё, как и его: «Да, любимый, я пришел». А затем замолкаю, диалог уходит внутрь меня. Туда, где отразился мир сиреневой травы — убежище, созданное бьющимся в агонии сознанием Ирила. А еще, я чувствую теперь тоску и горе принца. Он перестал слышать мой голос, но и мир, остававшийся его последней реальностью, дал трещину, после того, как я вытащил его из колодца. Пока я веду беседу с моим Кирином в собственной голове, он начинает плакать, умоляя поговорить с ним, не оставлять одного. В тот момент я не испытывал к моему пленнику ничего. Он был просто сосудом, в котором хранилось то, что имело для меня ценность. Изменилось ли моё отношение к нему сейчас? Возможно… возможно бывшему принцу повезло и я перенёс на него часть эмоций, которые будили во мне его бредовые образы. Поверхность замёрзшего озер застонала, послышались отдающиеся в воде щелчки раскалывающегося льда. — Лабиринт считает, что ты лжешь. Он считает, что ты должен испытывать благодарность. Что ты её испытываешь, и лжешь себе. Но знаю — ты имеешь право испытывать те чувства, которые считаешь правильными. Ты сильнее его, и твоя правда важнее. Я люблю тебя, ты — мой я. — Произнес стоящий рядом со мной Кирин. Вдруг я слышу голос Ирила: — Я вспомнил, братик, я всё вспомнил… Я хотел убить тебя, ради… как жалко, я не помню как это называется, но теперь знаю, что это самое ненужное, чего только можно было пожелать. Прости меня. Я так люблю тебя, как я мог… В настоящем Лабиринте, в реальности, мои ноги идут по тонкой нити моста. Я держу его на руках, но… Лед под босыми стопами принца начинает трескаться, и он проваливается в ледяную воду. — Знаю, — я подхватываю его, прижимая к себе крепче. Теперь ноги ступают не столько по расколовшемуся льду, сколько по воде. — Не стоит сожалеть, мы оба делали то, что считали верным. И я не держу на тебя зла. Держись, не позволяй темным водам сомкнуться над тобой. Еще немного и наступит весна. Будет тепло. Весна неизбежна, какой бы страшной ни была зима. Вера — сильнее всего. Верь в меня, если у тебя не осталось сил верить в себя. — Верю, братик, я верю. Наступит весна. И я открою глаза, выберусь из кокона, распахну крылья и взлечу. Я вижу весну и буду помнить в ней, что где-то за гранью бездонного синего неба, за лучами солнца и цветущими садами, есть ты. — Ирил прижался ко мне, а в реальном Лабиринте я ощутил под ногами камень площадки на другой стороне пропасти. — ВЫ ОБА НЕ ПРОШЛИ! ВЫ ЛЖЕЦЫ! ВЫ НЕ МОЖЕТЕ ПРОЙТИ ДАЛЬШЕ! — Загрохотал вокруг нас полифоничный голос Лабиринта. — Ты не имеешь права. Твое дело спрашивать и смотреть. — Ответил ему Кирин, и я понял, что этот образ, созданный Лабиринтом в самом начале из моей боли и утраты — его попытка справиться с сумасшествием принца. Ледяная вода под ногами, плавающие в ней льдины, сияющий снег и луна стали осыпаться, словно штукатурка со старой стены, облетать краской, как выцветшая фреска и обваливаться, падать в пустоту, пока вокруг не осталось ничего кроме нее — пустоты, тишины, темноты. — Тепло… — просто сказал Ирил, — Как ты и говорил… — Только я решаю, что я могу, — произнес я, в этот момент веря в это всем своим существом. Если невозможно выйти из игры, в которую играют боги… что ж. Я буду играть, но по своим правилам. Из пустоты выступают барханы, песок мерцает золотыми и изумрудными искрами. Я видел такой однажды. Вернее, Виктор видел. Это время. Этот песок заключен в часах, что когда-то принадлежали забытому богу. Барханы с шорохом осыпаются и передо мной бескрайняя вересковая пустошь. Я вижу моего дракона — он снова Грин и на его голове тускло мерцает проклятая корона. Я стою рядом с ним, за моей спиной чёрные крылья, в руках коса, лезвие которой украшает клюв ворона. Я поворачиваю её и острие указывает в небо. Прямо во вспышку янтарного пламени. Феникс. Феникс опускается на землю, он в человеческой форме и в руках его пламенеющий меч. — Остановитесь. Остановитесь, пока не поздно, — произносит он, не спеша атаковать. — Нет, — холодно отвечаю я, слыша за спиной смех дракона. Безумие уже поглотило его. Рывок вперёд, Армес ловит лезвие косы клинком, но это неважно. Я выбрасывают вперёд руку, когти прорывают его золотой доспех, разрезают ребра и смыкаются вокруг сердца. — Стой! — в голосе Грина звучит паника. — Оставь его живым. Оставь его в цепях. Отдай его мне. О, мне совсем это не нравится. Я рычу и вырываю сердце бога. Разворачиваюсь к дракону и наотмашь бью его по лицу, оставляя на щеке длинные кровоточащие раны от моих когтей. — Не с-с-смей говорить мне, что делать, — голос срывается на шипение и я взмахиваю косой. В этот момент передо мной, между мной и драконом появляюсь я, закрывая дракона собой. Лезвие наискосок прочерчивает грудь и я падаю. Но, почему-то, не рассыпаюсь прахом. Я поднимаю взгляд на дракона. — Тебе были нужны они, но не я? Хорошо. Ты их получишь. Ты проведёшь остаток своей жалкой жизни с их разлагающимися трупами. — Мой я, знай, это ложь. Верь мне, верь себе. Даже если я снова стану Грином, даже если сойду с ума, надев корону, в моей жизни будешь только ты. Ты и я — нераздельны. Мы носим имена друг друга и даже Лабиринт признает твою свободу. Я люблю тебя. — Кирин коснулся пальцами моей щеки, сжал мою руку и заглянул в глаза, — Люблю только тебя. — И я люблю тебя, братик, я знаю, зачем ты меня ведешь туда и чем закончится путь, но я все равно запомню только то, что любил тебя и что ты есть. — Ирил прижался ко мне с другой стороны, обнял и поцеловал мою руку, что держала его. Я перевожу дыхание. Вспоминаю свои слова: Лабиринт всегда показывает правду, но никогда — истину. — Этого нет, ничего этого нет. Это последний зал и передо мной врата к сердцу. А это — отражение безумия, — произношу я и выбрасывают руку вперёд, толкая дверь в центр. В последнее мгновение перед тем, как мы вышли из Лабиринта, Кирин поймал меня. — Я люблю тебя и горжусь тобой. Помни: воздух выдержит только тех, кто верит в себя. Ты прошел в пустоте. Только ты будешь решать, что будет правдой. — Он обнял меня и прохладные губы, именно такие, какими я их помню, коснулись моего лба. — Я люблю тебя. Он выпустил меня, и из-за закрывающейся двери, я услышал другой голос — шепот Лабиринта: «Спасибо…» Я медленно выдохнул. И я люблю тебя, мой Кирин. И это единственная правда. Медленно перевёл взгляд на луч света, наблюдая, как материализуется в нём женская фигура. — Здравствуй, мама. Жаль, я не слышу тебя. Но надеюсь, что ты меня услышишь. Это Ирил. И я прошу тебя пробудить его душу. Он заслужил вечность и свободу. — Здра… — губы Великой продолжали шевелиться, но слов больше слышно не было. Она посмотрела мне в глаза, и взгляд её стал печальнее. Она прижала руку к губам, а по её щеке скатилась золотистая слеза. Но в следующее мгновение лицо Великой озарилось радостью, словно пришла какая-то идея… или, нет… она просто обратила внимание на второго пришедшего. — Здравствуй Ирил, здравствуй, мой тёмный принц. Я так давно ждала возможности поговорить с тобой. — Она смотрела на принца сидхе и протягивала к нему руки, но он её не видел и не хотел выпускать моей руки. Сейчас слепота не помешала бы ему видеть Великую, но он не хотел. Ирил хотел видеть только меня, так как мог: представлять в своей голове, касаться, слышать. В его поверхностных мыслях я ощутил, что он опасается зовущего его существа и не желает с ним общаться. — Братик, зачем мы пришли сюда? Я не хочу к ней, я не её принц, я твой братик, только твой. — Конечно, ты мой, братик, — ласково ответил я, надеясь, что он сейчас послушно выполнить то, что я скажу и это дело можно будет завершить. Отпустить его, как я обещал моему Кирину. И вместе с ним отпустить и моего иллюзорного любимого. Притягательность этого бреда была опасной, я начинал впадать в зависимость и терял концентрацию. И я не имел права забывать о нашем общем плане и о том, что настоящий Кирин будет ждать меня в совершенно другом мире. — Помнишь, я говорил, что скоро наступит весна? Ты должен сейчас попросить у мамы, чтоб она разбудила в тебе семя. Тогда ты сможешь развернуть крылья и помочь мне. Ты ведь хочешь мне помочь? — Да братик, конечно. Только пойди со мной, пожалуйста, я один боюсь. Там впереди что-то мрачное, страшное, я чувствую его и очень боюсь. Но я помогу тебе, я так люблю тебя и всё сделаю, как ты скажешь. — Ответил он и на глазах его навернулись слезы. По лицу великой скользнула тревога. Она потянулась с улыбкой к принцу, но его мысленному взору представало явно нечто совсем другое — Ирил отшатнулся и прижался ко мне. Жаль, я не мог разглядеть, что именно, но это нечто вызывало в нем ужас и боль. — Ирил, — она заговорила быстрее, словно опасаясь не успеть, — Твой братик, я люблю его. Он со мной… — и вновь её губы просто шевелились, не издавая ни звука. Хотя предположение у меня было. Вероятно, он видел тёмный лик матери. Или оба сразу. Тоже не самое приятное зрелище. Однако, какое мне дело до его страха? Он должен попросить долбаную душу и освободить нас обоих. — Я знаю, братик. Мама может пугать, но она любит нас. Всех нас. Конечно, я буду рядом, — и я обнял его за плечо и подтолкнул к ней, сам делая шаг вперёд. Вцепившись в меня он пошел вперед и остановившись рядом с матерью произнес: — Дай мне то, что хочет братик. Он сказал — так надо. Лицо Великой исказила некрасивая гримаса то ли боли, огорчения и обиды, то ли злобы. Ирил не принимал её, не хотел её, но просил для меня то, что я просил для него. Руки матери миров легли на его голову и он улыбнулся, когда из-под них пролился свет. Я перевёл дыхание. Всё. Ещё один долг уплачен. А то, что я всё ещё её не слышал… что ж. Она вернёт мой Свет, это главное. Больше мне от неё ничего не нужно. Жаль, я не помнил, что хотел от неё Виктор. Знал только, что она в чём-то поклялась ему. Но смысл клятвы и личность того, кому я должен был отомстить по мнению Ллос, и в чём клялся проклятой паучихе скрывал блок. И по мощности блока несложно было догадаться, кто его автор. Как только сияние иссякло, Ирил обернулся ко мне и улыбнулся. — Спасибо, братик, я так люблю тебя. Теперь я вижу, ты — мой свет. Великая вздохнула, закрыла лицо руками отвернулась. «Да что ж они все называют меня светом?», как-то отстраненно возмутился я. Хотя нет, это ведь тоже говорил Кирин из фантазий Ирила. Я вздохнул, взял его за руку и вывел из лабиринта. — До свидания, Ирил. Я отпускаю тебя, удачи в новой жизни, — произнес я, выпуская тёмное пламя. На белый снег у врат Лабиринта опустилось облачко пепла. Легче не стало. Жаль.