Случайный шанс

POV Алан Гриндевальд Всю прошедшую тысячу лет, мои сады были цветущими. Мне нравилось смотреть, как распускаются алые бутоны сливы мей, покачиваются над гладью пруда желтые ирисы и источают тонкий аромат крупные розоватые азалии. Двенадцать лет назад все изменилось. Цветы стали меня раздражать, все кроме одного — реликтового колючего чертополоха, но он не рос в искусственных садах под куполом, этому цветку нужна была свобода, только он решал где расти. Последний островок цветущих груш у окна моего кабинета, я истребил два года назад, когда в моей собственности оказался Майк. С тех пор мой сад стал похож на сложную мозаику из сотен оттенков зеленого. Высокие сосны с темной хвоей, голубые ели, яркие туи и почти белые пирамидальные тополя, дополнялись красноватыми кленами, а почву у их корней покрывали мхи и лишайники… И ни одного цветка. Я шел заложив руки за спину по тропинке в сторону особняка и размышлял. Сегодня был хороший день. Вернее не совсем так, день был таким же, как и все остальные: мне нужно было разобрать доклады подчиненных, отправить распоряжения президенту. Этот, новый «правитель», воспитанный на легендах обо мне, нуждался в инструкциях. Он был выращен мной же, на замену прежнему, почувствовавшему вкус власти и начавшему свою игру. Так увы случалось с каждым, кто садился в президентское кресло. И по тому, их приходилось периодически менять… В прошлом году, я даже подумывал посадить в него Майки, вот было бы забавно… но нет. Что-то меня от этого шага удержало. Дело не в том, что я не хотел выпускать его из своего дома, вещь может работать, и вне моего поля зрения, но власть меняла… И их приходилось убирать. А я не хотел, все еще не хотел видеть как потухнут его глаза. Они мне нравились: простые и красивые, светло карие, как кора у самых вершин сосен. Их теплый, испуганный, но не осторожный взгляд, будил во мне нечто странное… и я приказал ему носить линзы. Его красота, была похожа на этот сад — чтобы ее разглядеть, нужно приложить усилие. Тихая, не яркая, скромная, она была… и я приказал отрастить волосы. Эти перемены, смотрелись на нем, как искусственные цветы в нишах стены крематория. Красота становилась неживой, и переставала будить во мне эти неприятные чувства… У самых дверей, ко мне подошел он, молча поклонился и следом за мной направился в кабинет. За эти годы, он очень хорошо выучился соблюдать тишину. Не прерывал мыслей, просто следовал за мной, подавал бумаги, а если хотел что-то сказать, приносил записку с просьбой о разговоре. Теперь, даже в безумии войны, даже когда часы «Судного дня», показывали без одной минуты полночь, он не паниковал, и что бы не случилось докладывал идеально. Но сегодня, в его осанке, его поклоне, скромно опущенном взгляде была решимость. Он хотел доказать что-то себе или мне. Это мне… нравилось, пожалуй я ему позволю. Высказаться? Нет, наверное все же нет, но доказать самому себе, что он для меня не пустое место, пожалуй. Это будет полезно. Да, наверное так. Он начал меняться пол года назад, после происшествия в школе То-кин. Он увидел, что я обратил внимание на мальчишку — Ларси Кравеца. О… Это был очаровательный экземпляр. Не представляю как малыш это провернул, но я был уверен, все «тараканьи бега» по учебному заведению — его работа. Я давно наблюдал за ним. Он был единственным, кто смог прорваться на льготное место в школу. Кравец умно и безжалостно боролся с противниками. Ларс манипулировал и лгал, изворачивался, как уж на сковородке и всегда с выгодой для себя. Я чувствовал с ним некое родство душ. Я бы сказал так: даже зная, что из него вырастет опасный конкурент, сильный и неуправляемый, все равно я ему помогу… Он похож… похож на чертополох — своенравный и колючий… похож на меня. Он — это будущий я. И я не боялся за свою власть, хотя, в его присутствии, она окажется под угрозой. Я торжествовал и предвкушал интереснейшую игру, в которую мы сыграем с этим юношей. Но боялся Майк… Он считал, что я воспитываю ему замену. Глупенький, это было совсем не так, но Мики, рядом со мной, стал осторожным и… нет не жестоким, но вполне мог навредить моему Ларси. Странным было то, что не смотря на все виденное мной, все еще не хотелось от него избавляться. И по тому, я сегодня, перед нашей поездкой на озеро Эйри, позволю ему доказать самому себе, что он для меня не просто вещь… *** Нас приняла прохладная тишина кабинета. Я прошел к окну и сел в мягкое кожаное кресло. Майкл понял все совершенно правильно. Я готов не просто его выслушать, но позволить больше обычного. В этом кресле, стоящем в пол оборота к окну, я часто читал, но в моих руках сейчас не было книги. Мик поклонился и молча направился за дверь, ведшую в ванную… Она открылась несколько минут спустя. На Микки была только белая рубашка, едва прикрывающая бедра. Он беззвучно прошел босыми ногами по ковру и опустился на колени перед моим креслом. Поднял взгляд, заглядывая в мои глаза. Линзы он снял. Едва слышно вздохнул. Губы приоткрылись и глаза лихорадочно блестели. Я протянул руку, коснулся волос, погладил его по голове. Пальцы опустились ниже, легли на щеку. Я склонил голову к плечу, задумчиво глядя на него. Мой Майки нарушил приказ — снял линзы, хочет напомнить мне, как выглядят его собственные глаза. Это практически обвинение. И мольба, отчаянная и безнадежная, почти требование признать свои чувства… Чувства которых нет, но он в них уверен, он предан мне, и кажется испытывает нечто, называемое людьми любовью. Я должен был бы наказать его за дерзость — нарушение приказа. Но в нем сейчас столько отчаяния, столько надежды, что если я их проигнорирую, он просто сломается. А зачем мне сломанная вещь? Есть разница, между тем, чтобы сломить сопротивление, подчинить и сломать. Мне не нужна кукла с потухшим взглядом… Да… я сам хотел позволить ему сегодня много больше чем обычно. Хотел, спросить: что ему нужно, заставить произнести в слух то, о чем сложно даже думать, но сдержался. Слова здесь не нужны. Я стал медленно отводить руку и он потянулся за ней. Правильно. Сегодня не насилие, нет, только притяжение, словно моя ладонь была магнитом, а он железной пылью… — Прошу… — едва слышно шепнул он. Мик тянулся за моей рукой, но не смел коснуться без позволения. Я видел, как подрагивают его пальцы, замершие возле подлокотника моего кресла. Что-то в этом единственном, тихом слове, в мольбе, которую выражало все его существо, заставило меня сделать то, чего я не совершал никогда прежде. Я склонился к нему и совсем легко коснулся губами его губ… Это было прощение за дерзость. Это было позволение. Ответом мне стал тихий судорожный вздох и несмелое ответное касание мягких губ. От него пахло древесной корой и немного бергамотом. Приятный запах. Мой Мики, ассоциировался с чем-то древесным: теплой, согретой солнцем янтарной смолой, белым песком у корней, осенним листопадом. За эти два года, он научился оберегать окружающую меня тишину. Его пальцы всегда были прохладными и мягким, а взгляд… да, он заслужил сегодняшний день. Мой мальчик давно выучил, что должен делать: опуститься на колени, попросить разрешения коснуться меня, расстегнуть мои брюки, взять в рот член, облизать и только после этого, забраться ко мне на колени, и ввести его в себя. Но сегодня все будет не так. Сегодня мой хороший мальчик заслужил поощрение. О, он умничка, не попытался уничтожить конкурента, который был мне нужен, нет. Мой Майки, решил доказать мне, что и он сам не просто вещь. Да, он очень боялся, но пересилил страх, нарушил приказ и по тому все сегодня будет совсем не так. Его рука легла на моё бедро, легонько, почти невесомой лаской скользнула по нему вверх, к поясу. Всё его существо сейчас выражало желание. Желание и поклонение. Микки видел во мне своё божество. И я вместо того, чтобы откинуться в кресле, и ждать его действий, резко наклонился к нему. Он испуганно шарахнулся. Это тоже было невероятно возбуждающе. Микки оказался сидящим на ковре у моих ног, глядя на меня широко распахнутыми глазами, запрокинув голову и часто дышал. Одной рукой он опёрся о ковер за спиной, чтобы удержать равновесие, вторая вернулась на моё бедро. Это было красиво, и очень приятно. Но я не хотел пугать его… слишком сильно. Моя рука подхватила его под поясницу, вторая за ягодицу, и я легко усадил его к себе на колени. Провел ладонью по спине, поймал руки, слегка погладил указательным пальцем, кисть. С его губ сорвался тихий стон, и я ощутил, как он дрожит, прижимаясь ближе ко мне. Никогда прежде, он такого себе не позволял, но мне нравилось… Нравилось, то как он хочет и боится обнять меня, как страх и смятение, борются в нем с желанием настоящей близости. Он видел во мне чувства… Что ж, хорошо, я покажу ему то, чего нет. И думаю ему этого будет достаточно, чтобы оставаться преданным, теперь не только из страха и поклонения, но восхищения и обожания. И я опустив его ладони на ремень своих брюк, прижал его голову к своему плечу, поглаживая во заплетенным в косу волосам, плечам и лопаткам… Ну-ну, мой Мики, все хорошо… Как же мне нравилось, как он вздрагивает от каждого прикосновения, но при этом не отстраняется, льнет ко мне. Он часто и неглубоко дышал, справляясь с дрожью и желанием. А потом его губы мягко коснулись моей шеи над воротом рубашки, а пальцы принялись расстёгивать ремень. Было интересно чувствовать его трепещущие пальцы, наблюдать как его потряхивает от прежде незнакомых ощущений. Наверное так он представлял себе это, ублажая меня, или лежа в своей кровати в дальнем крыле дома. Мой Микки не знал, но там были камеры, и порой вечерами, я наблюдал за тем, как он ласкает себя думая обо мне. Как его губы шевелятся произнося мое имя, которое он не смел назвать вслух. И я решил, что можно усилить эффект. Левая рука с кольцом-когтем подцепила его за подбородок, заставив посмотреть на меня. — Мне нравится, мой Майки, ты все делаешь правильно. Он рвано вздохнул, встретившись со мной взглядом и в его глазах отразилось такое дикое желание, что отголосок его зацепил и меня. — Тогда я счастлив, сэр, — хрипло прошептал он и быстро облизнул резко пересохшие губы. А его рука уже ласкала мой член через бельё. Пришло время слов. Я всегда точно знал, когда оно приходит. Чувствовал в напряженном молчании толпы, читал в глазах собеседника, ощущал в бою. Слова — оружие, слова — хищные птицы, слова — яд. Они охотятся стаей, собираются лужицами как ртуть, они беспощадны и безотказны. И вот теперь настало их время. — Скажи это, скажи мой Майки, я позволяю. — Я… Я хочу принадлежать вам, сэр. Только вам. Позвольте мне любить вас. Позвольте показать вам… — всё так же хрипло прошептал он, чуть привставая на коленях и высвобождая мой член. Я погладил его спину, продолжая внимательно смотреть в глаза, изучая их выражение, запоминая. Вряд ли я когда-нибудь позволю ему это повторить. А значит момент стоит запомнить. — Ты никогда не будешь свободен, ты всегда будешь только моим. Ты принадлежишь мне и это никогда не изменится. Покажи мне, какова твоя любовь, когда она не скованна подчинением, я разрешаю. Но будь очень осторожен, Майки, — мой голос окутал его. Каждое слово падало словно капля росы в пересохший колодец, принося моему мальчику облегчение и надежду. Бедный Микки, он не понимает, что это самые опасные чувства из всех. — Да, — выдохнул он, направляя мой член в себя и выгибаясь с тихим стоном. О, он вполне подготовился к этому, самостоятельно растянув себя и щедро увлажнив лубрикантом, чтоб не доставлять мне дискомфорт. Обычно я смотрел, как извивается на моих коленях гибкое, хоть и немного нескладное тело. Мне нравилось наблюдать за его движениями, за тем как тонкие пальцы вцепляются в подлокотники кресла, не смея коснуться меня. Как он постанывает опускаясь и поднимаясь на мне. Но сегодня все было иначе. Я притянул его к себе, позволяя упереться лбом в плечо, погладил поясницу, взял его руки опустил себе на плечи, разрешая обнять. А после мои ладони, легли на его бедра. Сегодня, он должен чувствовать себя если не любимым, то очень нужным. Он был всегда при мне и знал, что кроме него у меня никого не было, за эти два года. Его это утешало, мой Майки чувствовал себя единственным. Правда он не знал причины, или надеялся что знает… На деле, все было просто: я мог получить кого угодно, но не тратил на это времени. Его рука обвилась вокруг моей шеи, стон обратился в тихий всхлип. — Так… Хорошо… — выдохнул он, замирая в моих руках на пару мгновений и на всю жизнь запоминая этот момент. — Да, мой Майки, так — хорошо, — губы коснулись ушка Микки, а руки… обняли прижимая ближе. То, что я почувствовал в этот момент, мне совершенно не понравилось. В стерильном воздухе комнаты, мне почудился легкий аромат пионов… Мне захотелось держать его в руках, захотелось ласкать не сидя в кресле, а в постели. Эти иррациональные, неправильные чувства, меня неприятно удивили. Следующим пришло желание оттолкнуть его, сбросить с себя встать… и убить. Уничтожить источник этих опасных и вредных мыслей. Сменить ковер, отдать распоряжение о поиске нового помощника. Но теплое существо, доверчиво прижавшееся ко мне, было таким… и я, впервые в жизни не смог сделать то, что хотел. Просто продолжил гладить его по спине. Ещё один тихий стон-всхлип и он плавно качнул бедрами, постепенно наращивая темп и всё так же отчаянно цепляясь за меня. — Назови мое имя, Микки, я позволяю, — произнес я, прижимая его к себе и входя в него до конца. Уже не он приподнимался на мне, а я трахал его, не выпуская из рук. Мысли отступили. Я знал, они вернуться позже, и я снова захочу от него избавиться, но не сейчас. В этот момент, я хотел только чувствовать, как горячо и тесно в моем мальчике, как его руки обвивают мои плечи, как его тело вздрагивает при каждом моем движении. — А-ла-ан, — простонал он, выгибаясь, рука вплелась в мои волосы и он снова коснулся губами моей шеи. — Да, мой Микки, — прошептал я ему на ухо, вбиваясь в его тело и все еще не выпуская из рук. — Ты — мой, ты принадлежишь мне. — Да, — с новым стоном он сжал меня в себе, выгибаясь ещё сильнее и я кожей ощутил волну удовольствия, прошедшую по его телу. — Мой, — тихо рыкнул я, заставляя его принять меня как можно глубже и кончая. — Мой, Микки. *** Пролетая над выжженными равнинами Фламуи, начинавшимися сразу за грязной окраиной Нижнего города, я предавался размышлениям. Мне было о чем подумать, например: среди сегодняшних донесений, был доклад Нурнбергского шпиона. Сегодня, в этом городе-государстве, прошло экстренное собрание глав Альянса, на котором с жаром выступил мой любимый оппонент — Джерри Лоуренс. Он обвинил Арадор в экологической катастрофе, заявил, что если стереть нас с лица земли, она оживет. Нет, мышонок умничка, поступил практически так же как и я. Хотя, в отличии от него, мне было доподлинно известно — планета гибнет сама, а все происходящее, лишь следствие исчезновения озонового слоя, пересыхания океанов… Наши ученые приносят мне не официальные доклады о том, что произошло две тысячи лет назад. Они считают, что в планету попал луч джета гибнущей звезды, защитный слой озона снесло, а магнитное поле сменило полюса, начало «мигать», а после практически исчезло… Правда я в это верил слабо, защитное поле, зависело от вращения ядра планеты — ее сердца. Как на него мог повлиять космический луч, я не представлял, но оно начало остывать, замедлять вращение… обращая планету в плывущий в пустоте космоса безжизненный камень. Возможно меня разбудила именно эта вспышка… Я не помнил себя, не помнил прошлого, а единственное что знал: был сон в котором я себя убивал. Пришла уверенность, что это чья-то попытка расправиться со мной уничтожить. И следующую тысячу лет, я боролся с этим чуждым, не свойственным мне желанием. Желанием… Сегодня ко мне тоже пришли неправильные желания. Но я не боролся, просто поддался им. И естественно, ничего хорошего из этого не вышло… Когда волна наслаждения схлынула, возвращая нас в реальность, Майки не выпустил меня из рук — продолжая всхлипывать цепляясь за мои плечи. Я сперва не понял, что происходит, почти уже рассердился, на такую реакцию, когда пришло понимание. Он ждал, что я его убью, просто хотел задержать это последнее мгновение близости, хотел умереть у меня на руках. Но я не караю за свои ошибки… Поняв что сам он из этого состояния не выйдет, я отнес его в ванную и оставил там, дав время подумать. Теперь я понимал, все что он делал, было следствием обреченной решимости. Он считал, что это его последний день и только по этому смог сделать то, о чем мечтал. Да, перед лицом смерти, отступает все. Я знаю. Ведь каждый раз, бросаясь в бой, выходя под пули, я делал то же самое — поступал так как считал нужным, полностью осознавая, что иду на смерть. Ведь не смотря на байки, ходившие по Арадору, я был уязвим, как и любой смертный. Единственной моей странностью, было то, что я не старел, совершенно и не менялся. Возможно я принадлежал к некой древней расе, истребленной людьми, или мутантом, чьи генетические цепи обрели изменчивость, утратив ген старения. Но… но… Майки поступил так же как я, и не получив ожидаемого результата своих действий, растерялся. Сейчас он необыкновенно тихо и практически неподвижно сидел уставившись в одну точку на полу. Кажется сегодня, я утратил в его глазах «ореол божественности». Логично, и крайне неприятно. Именно по этому, я не проявляю ни к кому чувств — это всегда воспринимают как слабость. Да это и есть слабость. Раздражает… — Отправь приказ министерству обороны, — произнес я, не глядя на него, — «Сегодня, двадцать второго числа месяца нисан, в семнадцать пятьдесят пять, нанести массированный ядерный удар по городам-государствам. По всем кроме Нурнберга, старыми, «грязными» ракетами, на заражение территории. По Нурнбергу ракетами «Полынь». Конец. — Я хотел, чтобы от этой помойки, остался только кипящий кратер. Полночь судного дня, наступит через три часа, во время очередной речи мышонка, о том, как я уничтожаю планету. — Да, сэр, — голос Микки прошелестел на грани слышимости. Он чуть повел плечами и его взгляд обрёл осмысленность. Секретарь разблокировал планшет, клавиатура ожила под его пальцами. Я откинулся на спинку сиденья и вздохнул. Момент был идеальным, они считают, что у нас пока нет такого количества ракет, чтобы накрыть все города Альянса. Ради этой дезинформации, я приложил немало усилий. Они думают, мы боимся протестов и восстаний, но они забыли… Когда дело уже сделано, бунтовать поздно, надо объединяться и выживать. И конечно, они не подумали, что благополучие нижнего города, беспокоит нас только до тех пор, пока нужны оборонные заводы… А если обороняться не от кого? После сегодняшнего утра, мир постепенно возвращался к норме, правильности и порядку. Моему собственному порядку. Я открыл на планшете, вид с камеры, во флаере несшем моего Ларси и улыбнулся. Мальчик сидел прикрыв глаза, и до мельчайших деталей скопировав мою позу. Он размышлял, он подражал, он пытался проникнуть в мои мысли через это подражание. В этот момент, глядя на Ларси Кравеца, ко мне пришло нечто, похожее на сон или чужое воспоминание… Зловонные трущобы нижнего города. Здесь, на нижнем уровне всегда царит сумрак — днём серо-рыжий от пыли и ядовитых выбросов заводов, ночью — практически непроглядный. Сюда не проникают лучи солнца и луны, а жители напоминают тени самих себя. Тем удивительнее увидеть здесь детскую фигурку: черная одежда позволяет ему практически раствориться в ночи, только блеснули в луче прожектора полицейского дрона яркие аквамариновые глаза. Ребенок замер и дрон проплыл мимо. Я узнал его — это был Ларси, только на пару лет младше. И здесь, он явно чувствовал себя вполне уверенно, точно зная, куда и зачем направляется. Впереди мелькнула тень, за спиной которой почудился то ли горб, то ли зачатки крыльев. Мальчишка ухмыльнулся и скользнул в ту же сторону. Ни одно стёклышко не хрустнуло под его ботинками, он двигался быстро и совершенно бесшумно. Три сотни метров спустя, тень, которую он преследовал, нырнула в полуразрушенное здание. Мальчишка выждал секунд десять, похоже, про себя отсчитывая время — губы слегка шевелились — кивнул сам себе и скользнул следом. Спуск в подвал и решетка старой вентиляционной шахты. Ларс коснулся её кончиками пальцев и метал осыпался под его рукой. Я открыл глаза. Такого со мной никогда раньше не было. Это нехорошо. Мы вели разработки психотронного оружия, но действующих образцов пока не существовало. Можно было внушить мысль и даже целостный образ, но в закрытом изолированном помещении, когда подопытный весь обвешан датчиками сканера нейроактивности, но не так. Не в летящем флаере. Но суть воспоминания… Кому могло понадобиться, заставить меня увидеть историю о мальчике? Альянсу? Нет, они скорее внушили бы мне мысль о самоубийстве, прекращении войны, или подписании мира… Нет, это не враги, или не те враги. Вспыхнула и тут же погасла бредовая мысль про Микки. Но нет, даже если это видение правда, он знает, что подобное знание вызвало бы у меня только восхищение ловкостью малыша… Ну, это если в режиме мозгового штурма, предположить, что мой Майки мутант и обладает такими способностями. Если откинуть все невозможное, истиной может оказаться самое маловероятное. Это мой малыш Ларси, не просто пытался понять меня, но физически проник в мои мысли, рассказывая о себе и демонстрируя способность… Хм… Ну, что ж, это очень красиво. Поиграем маленький. И лишь на задворках сознания мелькнула мысль: слишком много нами не познано, ты — неведомая сила, он — тоже… Есть и другие.