Случайный шанс

POV Алан Гриндевальд На Меридиане-9 было в ходу такое понятие: «год за три». Так засчитывали стаж по самым тяжёлым профессиям и должностям… Три дня в чайном домике, по ощущениям, тянули на целый год выслуги, если бы мне за них решили начислять пенсию… Я усмехнулся собственным мыслям, поправил упавшую на лоб прядь сына и вновь вернулся к созерцанию дождя за окном. Три дня обсуждения планов с моим приёмным ребёнком. Три ночи государственных дел на краешке его кровати. Тридцать шесть светлых часов, наполненных шелестом дождя, экспериментами с, прости, Вечный Разум, «волшебством». И столько же тёмных часов — со сказками на ночь, поправлением одеяла и тихим сопением моего Тора. Итого девять бессонных смен — с неторопливыми разговорами, шутками и завтраками, обедами и ужинами. Из-под полы моего пиджака выглянула ножка в белом носочке, и я укрыл её ставшим привычным движением. Да, теперь я почти не шутил, называя все странности «колдовством». Глядя на способности моего внезапно появившегося сына, всё меньше верилось, что это может быть эффектом от каких бы то ни было мутаций. Смотрю, как скребут по стеклу ветви берёзы. Крупные капли сбивают в пруд листочки, за каждым из которых всплывает пёстрый карп. И мысль неспешно течёт дальше. Мы с Тором продумывали системы безопасности... И я, хоть и был постоянно настороже, уже понимал: я верю ему и ничего не могу с этим поделать. Он дорог мне так же, как и Микки, единственной настоящей защитой для которого будет осторожность и забота Тора. Замечаю за окном движение — сквозь дождливую утреннюю кисею от главного дома плывёт дрон. Он замирает над прудом и начинает медленно сыпать в воду корм. К поверхности поднимаются беловато-рыжие спинки карпов кои. Рыбёшки радуются кормящей «железной руке», обплывая и отталкивая друг друга. Странно подозревать дрона в фаворитизме, но некоторым, кажется, он выбирает «лучшие кусочки»… Мой мир с первого дня эры Человека стал тонок и хрупок. Контроль в прямом смысле слова исчез вовсе, и его заменили некие тонкие влияния. Жесты и взгляды, бережность, словно несёшь пробирку с активностью или пытаешься пересадить только что проросшее семя. Это было странно, опасно, страшно и почему-то очень тепло. — Плюх! — ныряет в прудик «кормилец», чтобы заняться очисткой придонных камней от ила. Он пойдёт на подкормку деревьям — даже в моём парке приходится превращать жизнь в цикл безотходного производства. Мысль сорвалась каплей с карниза и потекла ручейком по мокрому граниту ступеней. К утру первого дня я понял, что не могу заставить себя манипулировать Тором ради безопасности Майки. К началу второго осознал, что приёмный сын дорог мне не меньше. А к середине третьего я почти смирился с тем, что система из Смерти, Человека и Бога будет калиброваться сама и не потерпит никакого насилия. Покрытые чешуйчатыми хвоинками лапки туй покачиваются под каплями дождя, словно перебирая в сыром воздухе. Их трепет успокаивает, вводя в подобие гипноза. — Кап. — Веточка склоняется, словно кивает, и снова: — Кап… Наблюдая за туями, я обдумываю собственное состояние. Моя не очень уравновешенная психика попыталась откалиброваться о травмированное тринадцатиминутной войной общество. Люди Верхнего города не пострадали, но были подавлены, и я занимался упорядочиванием всего, что было в их жизнях — порядок и стабильность успокаивают лучше прочего. Одновременно с этим стартовали две программы: по созданию управляемых киборгов — «Батальон спокойствия» и по изучению мутантов — «Гибельные тропы». Я собирался внедрить киборгизированных солдат в каждую семью города. В мирное время они должны были помогать людям в домашних делах: следить за детьми, готовить, убираться. Только по тревоге, возвращаться в казармы и браться за оружие. Это было хорошо: люди Верхнего города привыкли к контролю, а так он приобретёт вид заботы и даст ощущение безопасности. — Хм... — задумчиво хмыкнув, решаю: К правителям я тоже приставлю таких «охранников», чтобы и думать не смели, раскачивать систему в такое тяжёлое время. На кухне с фырканьем зашипела и зажужжала кофемашина, включившаяся по таймеру. С подземного этажа потянуло ароматом зёрен самого редкого растения на Инаре, и бодрящий запах вплетается в утро, не прерывая моих размышлений. Вечером третьего дня я понял, что меня раздражает вид синих стеклянных высоток, и стартовала третья программа — по полному вертикальному озеленению Арадора. И вот, утром четвёртого дня, когда щит-сеть на рассвете проявляется, украшая лазурную синь золотистыми сотами силовых линий, и первые лучи солнца подсвечивают нежные облачка «утреннего» дождя, я сижу с Тором на руках на диване, глядя в прозрачные воды пруда. Сын вчера снова уснул у меня на руках, но я не стал относить его вниз — так и остался сидеть на диване, слушая тихое сопение и перестук капель по крыше. Пора было возвращаться к Майки, но я не хотел, чтобы ребёнок проснулся и обнаружил, что остался один. — Мой Тор, просыпайся, уже утро, и у меня есть для тебя задание, — тихо сказал я, поглаживая светлые пряди. — Я тебя слушаю, — совершенно не сонным голосом отозвался он, в ту же секунду распахивая аквамариновые глаза и поднимая на меня взгляд. — Во-первых, я хочу, чтобы ты потихоньку начал вникать в политическую ситуацию. В ящике твоего стола — планшет, который по правам доступа дублирует мой. Школы у тебя больше нет, а значит, ничто не помешает приступить к работе. — Я усмехнулся, думаю, моя затея сыну понравится. — Изучи досье на свору кабинета министров, президента и глав департаментов: с сегодняшнего дня ты будешь отдавать приказы этой шайке. И второе: там же, на планшете — последнее фото Майкла. Придётся усложнить иллюзию внешности и начать привыкать быть его братом, чтобы со временем я мог вернуть тебя в общество. — Прекрасные новости, Алан. Я всё сделаю с огромным удовольствием, — заулыбался Тор, через касание передавая мысль: — «Давно жажду добраться до досье верхушки». Я поднял его, поцеловал в лоб и поставил на пол. — Иди, умывайся, завтракай и приступай к работе, будущий правитель Арадора и прочих пока ещё не завоёванных миров, — сказал я, растрепав платиновые пряди, — Только не забудь встроить в систему мою подпись, прежде чем отдавать им распоряжения. Проверим, как быстро тебе удастся её добыть и взломать систему. Да, кстати, ночью привезли коробку шоколадок — считай, что это аванс. — Это достойный аванс, владыка Арадора, — усмехнулся он. — Посмотрим, успеешь ли ты дойти до своего кабинета, прежде чем у меня будет твоя подпись. — Не успею, тут даже смотреть не на что. У нас с Майклом сегодня первая тренировка... У обоих. Я буду тренироваться приносить извинения за трусливый побег, а он впервые возьмёт в руки оружие, которое мы с тобой придумали, — рассмеялся я, поцеловал его в макушку и направился к двери. — Я на это и рассчитывал, — поддержал он мой смех. *** В моём кабинете было всё так же прохладно, под ногами — обманчиво мягкий ворс ковра, по-прежнему аккуратно разложены предметы на столе, и кожаное кресло, как всегда, стоит в пол оборота к окну, но это пространство изменилось. Мне преграждала путь дверь. Гладкая панель красного дерева отблёскивала песчаной крошкой микроструктуры, бесстрашно олицетворяя всё, произошедшее со мной со дня Тринадцатиминутной Войны. За зернистой лакированной преградой — спальня. Ненужное мне помещение, заменившее малую библиотеку, где я читал одинокими вечерами. Моя спальня для Микки… Продумывал я её ещё во флаере — по дороге из Рейзервуд. Вид на выжженные, заражённые радиацией пески — бывшие степи Фламуи — глаз не радовал совершенно, и я проектировал в AlfaCAD воплощённый символ перемен. Замерев в нерешительности, я остановил занесённую над гладью красноватой древесины руку — хотел постучать и не стучал. В этом всё было неправильно: я никогда не стою под дверями, никогда не стучу и уж тем более никогда не размышляю — стучать или нет. Но пришла мысль: «А вдруг Микки спит?», и всё переменилось. Камер в этой комнате не было, как не было и тишины. С появлением этой двери изменился смысл моего кабинета. Он впустил в себя того, кому был нужен сон, своё пространство, приватность… Я вздохнул. Забавно: в эти три дня мы поменялись ролями — я жил в просматриваемом на 360 чайном домике, а Майки следил за мной из моего кабинета. Стучать я не стал. Бесшумно скрылась в стене панель двери, и я тихо скользнул в комнату, которую придумал, начертил, но ещё ни разу не видел. Тишина здесь была живая: стена, примыкающая к кабинету, и та, что за изголовьем кровати, были закрыты полем, пропускающим звуки таившейся за ним жизни — террариумы с травой, среди которой жили цикады и сверчки. Оставшиеся две стены я сделал панорамными окнами, между стёкол которых устроил аквариумы для крохотных, рыбёшек. Внизу, у самого пола, поднимался лес речных водорослей, полностью закрывавших тонкий слой белого песка... Да, это выглядело именно так, как я себе представлял: на фоне сада плыли стайки рыб, и казалось, что над лесом вспархивают потревоженные птицы. Когда же они спускались к полу, чудилось, будто их стада пасутся на зелёных холмах. Больше в комнате не было ничего, только кровать, где среди бирюзового шёлка простыней спало моё чудо. Микки свернулся, как обычно, калачиком, и из-под облачно-пушистого одеяла была видна только чёрная макушка да краешек седых волос. Тонкая кисть выбралась из тёплого укрытия, а пальцы ухватили уголок подушки, которую он обнимал. Хорошо, что не постучал: было бы ужасно прервать такой сладкий сон стуком. Я хотел было присесть рядом, но Микки спит чутко, и потому остался стоять, наблюдая за тем, как розоватые рассветные лучи крадутся по стене, а по одеялу плывут тени рыб. Ещё несколько мгновений — и он шевельнулся, потянулся, и из-под одеяла показалось лицо. Ресницы вздрогнули, Микки моргнул пару раз, сфокусировал на мне взгляд нефритовых глаз и улыбнулся. — Алан... — его голос звучал сонно. — Ты вернулся. — Да, маленький, конечно, вернулся, — я присел на кровать рядом с моим сокровищем и поймал неосторожно высунувшуюся ладонь. Поднёс к губам, поцеловал кончик указательного пальца и заглянул в глаза моего сонного чуда. — Прости меня, Микки, я сбежал. Мне нужно было подумать о тебе, о нас, об этой новой жизни... — Всё хорошо, ты ведь здесь, — улыбнулся он и потянулся ко мне — кажется, не только физически, а всем своим существом. — Здесь, маленький, с тобой, — я тоже улыбнулся, склонил голову к плечу и, завернув его в одеяло, как вчера заворачивал творог в блинчики для Тора, поднял и усадил к себе на колени. Мелькнула мысль — моя жизнь превратилась в нечто настолько... необычное, что я не в силах этому сопротивляться. Это было похоже на то же «волшебство»: ну как противостоять тому, принцип действия чего не понимаешь? Когда-то, тысячу лет назад, я ещё помнил, как это работает, но сейчас... Всё это казалось таким... нет, уже не неправильным — скорее ненормальным, а если быть до конца честным, то совершенно незаслуженным. Микки уткнулся носом в мою шею, вдохнул, легонько коснулся губами и прошептал: — Я так счастлив, что ты здесь. Со мной. Хрупкое, доверчивое существо, уютно устроившееся у меня на руках, было мне совершенно непонятно. Я уже перестал задаваться вопросами: «Как так можно?» и «Как получилось, что он любит меня?». Оставался один: «Откуда оно взяло силу и смелость доказывать мне, что я тоже его люблю?». Может быть, это и не важно? Значение имеет другое. Выходит, где-то под этой хрупкой оболочкой, в маленьком трепетном сердце, есть сила, ничуть не меньшая, чем у Тора или у меня. Просто она другого рода... — Скажи, мой птенчик, ты хочешь ещё поваляться или мы пойдём завтракать? У нас сегодня очень важный день — твоя первая тренировка... Но мы можем и не спешить, — улыбнулся я, целуя прядку волос в границу между глянцевой чернотой и белым снегом седины. Поразительно: она сместилась уже на пять сантиметров, и теперь его причёска выглядела очень необычно. День гибели секретаря Майкла Гилберта стал днём рождения моего Микки, а эта граница стала отражением его собственных перемен. — Пойдём, Алан, я и так долго спал, — улыбнулся он, потираясь носом о мою шею. — Как там Тор? — Ты знаешь, маленький, лучше, чем можно было ожидать от ребёнка, убившего троих сверстников, проснувшегося на дне СУМПа, там узнавшего о смерти родителей, собственной смерти и о том, что чуть не убил тебя, — я коснулся губами его лба, с редкими светлыми пятнышками над бровями. — Он сильный и независимый, но при этом совершенно нормальный — человечный. Его маска обманула даже меня, но под ней оказался... взрослый ребёнок. Знаешь, мой птенчик, есть малыши, которых очень ценят взрослые и терпеть не могут дети. Умные, тихие, рассудительные, чуждые забав и игр, но, как и все мы, нуждающиеся в общении. Таков и наш Тор, — ответил я, поудобнее перехватывая свёрток с моим сокровищем. — Кстати, я думал, ты будешь следить за нами. — Нет, — Микки чуть смущённо улыбнулся. — Ну, точнее, не совсем. Я время от времени смотрел, но не слушал разговоры. Я подумал, что ему и так должно быть не очень уютно оказаться на просматриваемой территории. И разговоры — это... ну, личное. — Ты моё сокровище, — я покачал головой, перехватил кулёчек под колени и спину и направился вместе с ним к окну. — А ты знаешь, что я три года наблюдал за тем, как ты спишь? — спросил я, глядя, как сгрудились при виде Майки рыбки: видимо, он решил кормить их вручную... Невозможный. — Нет, не знал. Откуда бы? — он заулыбался и поднял на меня взгляд. — А как в домике появилась бабочка? — Её сделал Тор, это иллюзия. Майки, его способности просто поражают. Как и твои, мой птенчик: ты изменился, стал сильнее, — откликнулся я. Никогда прежде я не слышал от Микки таких смелых слов. Это было непривычно: он перестал бояться меня, но... Казалось, его новая сила, сродни той, что живёт в крыльях бабочки: она может подарить полёт, но хрупка, если взять её в руки. Мне нужно очень внимательно следить за собой, за каждым словом и каждой мыслью. Эта его сила не переживёт, если я ещё раз обращусь с ним так, как прежде. Жаль, что я не задумался над этим, когда у меня было время там, в домике. Они оба хрупкие, а значит, моя сила должна измениться, перестать быть порывом, что вёл меня с первого дня в Рейзервуд. Я задумался, внимательно глядя на моего человечка. То, что было невзрачной гусеничкой, кравшейся по краю моего листа, напиталось моей кровью, укуталось в кокон и вот теперь обсушивает на ветерке свои крылышки. Значит, пришло время и мне разворачивать лепестки, укрывать от ветра листвой, поить нектаром и прятать по ночам в кроне. Подарив ему надежду, я потерял право на хищность, а он обрёл способность летать... — Красиво. Да, у него удивительные способности. Он похож на эльфа из сказок. А я… Это потому, что ты со мной, — он поймал мой взгляд и продолжил: — Твоя кровь во мне. Ты — моя жизнь, Алан. Мой Бог. И я принадлежу тебе. — Да, маленький, похож. Правда, когда-то давно мне попалась одна книжка… Знаешь, фантазия старых художников-иллюстраторов уходила значительно дальше границ произведения. Если описывать это в двух словах, то так, как был изображён прекрасный (по книге) эльфийский король, потом рисовали гоблинов — и то они выходили краше. Ты не поверишь, но это первая картинка, встающая у меня перед глазами при слове «эльф» до сих пор, — рассказывая это, я вернул свой драгоценный кулёчек на кровать и начал постепенно его разворачивать. Я погладил прядь, упавшую на подушку, подцепил её пальцами и легонько коснулся губами. — А что касается принадлежности, мой мотылёк, то я теперь принадлежу тебе не меньше, чем ты мне. И если померкнет этот свет, то и моя жизнь потеряет всяческий смысл. Не зная света, я не считал темноту своего бытия чем-то. Я не видел её — как слепой от рождения не знает, чего лишён. Она была ничем, и я брёл в ней, не замечая течения пустых, безвидных дней. Теперь же, увидев свет, прозрев благодаря тебе и Тору, — я сбился, замолчал, не зная, как описать свои новые ощущения. — Если сияние, осветившее для меня мир, померкнет, я буду знать, что потерял. Ты и он стали моим светом, и это прекрасно и ужасающе одновременно. Я протянул руку, чтобы Майки поднялся… или утянул меня на кровать. Мне было сейчас совершенно безразлично, что будет происходить, лишь бы за этим стояли его воля, его желание. Теперь я понимаю — для бога обретение человека не менее ценно, чем для человека — обретение бога. Он принял мою руку, переплёл пальцы, глядя в глаза, улыбнулся и потянул на себя. — Ты сказал, что мы можем не спешить… — шепнул Микки. — Можем, мой светлячок, — отозвался я, опираясь коленом о кровать и нависая над ним. Мой маленький соскучился за эти три дня. Нет, я не жалел, что ушёл подумать — проведя это время с Тором, я многое понял о природе своих чувств. И именно благодаря этим дням я и смог понять, каким бережным должен быть теперь. Сейчас, касаясь нежной кожи над его ключицей, я понимал, что уже готов был совершить ошибку — дарить свою любовь. Наверное, самое правильное слово здесь будет «с высоты». С высоты своей силы, власти и «божественности». Но я успел понять: бог — это миф, выдуманный людьми, без них он не существует. И, значит, это бог служит человеку, а не наоборот. Я успел. Время, снова время... Мои губы оставили дорожку поцелуев на шее, поднялись к ушку, и я прошептал: — Я люблю тебя, мой Микки. Он обвил мою шею руками, вплёл пальцы в волосы, притягивая ещё ближе, выгибаясь и прижимаясь ко мне, словно хотел вплавиться в моё тело. Хотя почему «словно»? Он хотел почувствовать нас одним целым. — Я люблю тебя, мой Алан, — выдохнул он, прижимаясь губами к моему виску, к той точке на нём, где билась неуёмная жилка. Трогательный момент близости неожиданно обернулся для меня проблемой — я знал, чего он хочет, но... Раньше всё было так просто: приказ «иди готовься», который даже не нужно было высказывать, просто сесть в кресло. В прошлый раз я решил эту проблему, лаская его сам. Но теперь Микки хотел меня, чтобы я взял его: маленький хотел узнать, как это будет теперь. А я пребывал в полнейшей растерянности. Я склонился к нему, придерживая голову под затылок, целуя, прихватывая мягкие губы, продолжал размышлять. Флакончика со смазкой под рукой нет. Готовился ли он, ожидая меня вчера вечером, я не знаю. Чёрт. Ну и что, мне нести его в ванну? Вечный Разум, да что же мне делать? Не спрашивать же его об этом сейчас?! И он хочет именно этого, я чувствую, знаю... Оторвавшись от его губ, я начал спускаться поцелуями по шее и груди, руки оглаживали плечи, покрытые светлым узором, похожим на змеиную чешую, а я всё думал. Нет, я собирался вернуться вчера ночью. Значит, он готовился... наверное. Да, наверняка, Майки взрослый человек, он бы не стал так себя вести, если бы не готовился. Но это не отменяет отсутствия смазки. Стало легче, но ненамного. Раньше мои любовники получали инструкцию в письменном виде, в которой было подробно описано, что нужно делать, когда я сажусь в кресло без книги. Так было на протяжении семи сотен лет, а до этого у меня просто не было времени ни на отношения, ни на секс. Целуя животик моего Майки, я пришёл к выводу, что отсутствие лубриканта — не очень большая проблема. Я ведь могу его подготовить и так, думал я, устраиваясь между ног моего любимого и покрывая поцелуями внутреннюю сторону бедра. Он тихо постанывал, нежно перебирал пряди моих волос, выгибался, подставляясь под ласки и поцелуи. — Ал, я готов, — едва слышно произнёс он. — Пожалуйста... Маленький понял мои сомнения и разрешил их одной фразой. Да, наверное, теперь о многом придётся разговаривать... Как непросто. Однако я уже оказался там, где по его плану оказываться был не должен... И что мне теперь делать? Сдаваться и возвращаться обратно к его губам? Ну уж нет, теперь я закончу начатое, а он мог бы и раньше сказать. Или не мог? Я понял — он сам только что сообразил, что я делаю. И всё же дело своё я закончу: это приятно, и ему понравится. А этот «первый» раз... ну что ж, как говорила баба Люба: «Первый блин — комом». — Маленький, — шепнул я, провёл языком от основания его члена ниже, к колечку мышц, обвёл его и проник внутрь. Его бёдра вздрогнули, и он отозвался протяжным, но сбивающимся стоном, похоже, захлёбываясь воздухом. Пальцы в моих волосах рефлекторно сжались на пару секунд. — А-ал, бо-же, — выдохнул он. Так, вроде всё хорошо. Маленькому нравится, значит, я всё делаю правильно. А это, кстати, очень даже приятно... думал я, вылизывая его изнутри и ощущая на губах вкус клубничной смазки. Ага... вот зачем их делают со вкусом. В этот момент суетные мысли начали меня постепенно покидать, сменяясь наслаждением от того, каким восторгом отзывается тело любимого на мои действия. Рука легла на его член, размазала по головке капельку и начала неспешно ласкать. Наградой мне был новый несдержанный стон, в котором я расслышал своё имя, «люблю» и «ещё». Он дрожал в моих руках, кожа покрылась мурашками, и я чувствовал, как по его телу проходят судороги удовольствия, отражаясь сокращениями мышц. И я исполнил его просьбу, продолжая ласкать до тех пор, пока не почувствовал, что он уже на самой грани. Тогда я чуть отстранился и успокаивающе провёл ладонями по его бёдрам. Поняв что первая волна возбуждения немного спала, я продолжил. Длинно лизнув от порозовевшего колечка мышц до яичек, я переместился к его члену, обхватил губами головку, одновременно проникая в него пальцами. Они нащупали бугорок простаты, и слегка потерли его, в этот момент я полностью принял его член прижимая языком к небу. Он сдавленно вскрикнул и пальчики в моих волосах снова сжались. — По.. про-ошу, по-ах-жалуйста! Не могу... — послышался судорожный сбивчивый полустон полушепот. Маленький хочет... хочет чтобы я вошел в него, и я не могу ему отказать, я тоже безумно хочу его, такого не было никогда прежде, это не секс, не удовлетворение — это любовь и желание. Я выпустил изо рта его член и начал подниматься поцелуями выше, по животику, груди... Быстро расстегивая брюки. Черт. Нормальные люди делают это обнаженными. Ничего, я привыкну. Но боже, мой маленький... Мое чудо лежало на бирюзовых простынях, волосы растрепались, от уголков глаз тянулись к вискам дорожки слез, а заалевшая нижняя губка была закушена. Мой маленький человечек — просто прекрасен. Рука подхватывает его под поясницу, вторая под плечи и я вхожу в моего Микки накрывая его собой. Его ножки обхватывают мои бедра, и он подаётся мне навстречу, принимая меня полностью. С его искусанных губ срывается новый стон и тихое "да". Руки снова обвивают мою шею, ладонь скользит ниже, по лопаткам. Микки вжимается в меня и от уголков глаз к вискам устремляются новые хрустальные капельки. — Люблю тебя, — шепчу я в его губы, накрывая их поцелуем. Невозможное наслаждение. Я замираю на миг, пытаясь свыкнуться с ощущениями, а за тем начинаю плавно двигаться в нем постепенно наращивая темп. Прижимаю моего маленького к себе, держу в руках, и нет, не трахаю, я люблю его и занимаюсь с ним любовью. Его руки скользят по моей спине, он постанывает в такт моими толчками, ведёт бёдрами, выгибается. И шепчет, почти безостановочно, захлёбываясь стонами и глухими вскриками. Он говорит о том, как любит меня, как счастлив, как ему хорошо. Этот шепот перемежают полуосознанные мольбы и в эти моменты его короткие ноготки царапают кожу на моей спине. Это немыслимо, невыносимо... Мой любимый льнет ко мне отзываясь на каждое движение. Не знаю как, но в этот момент я начинаю чувствовать его желания, словно говорит со мной касаниями рук, коготками пробравшимися под рубашку, получается даже разбирать его шёпот и просьбы. О, мой маленький... Он хочет чтобы это не заканчивалось и одновременно уже мечтает раствориться в накатывающем волнами блаженстве. А я стараюсь держаться приподнимая его бедра, чтобы каждое движение приносило ему наивысшее наслаждение. Чувствую, что теперь я вместе с ним на этой грани, и дольше продержаться не смогу. Мой Микки захлёбывается новым стоном и я ощущаю его дрожь в моих руках, его тело прошивает разряд, он выгибается, сжимая меня в себе и выплёскивается, пачкая мой живот и полы рубашки семенем. Руки под рубашкой судорожно сжимаются на моей спине, а коготки впиваются в кожу. — Ал... — выдыхает он. — Микки... Люблю... — шепчу я, когда меня следом за ним накрывает волна блаженства. Я прижимаю его ближе кончая от того, как хорошо моему мальчику. Последним осознанным усилием я переворачиваю нас, и когда его голова обессиленно ложится на мою грудь, меня накрывает темнота сладкого забытья. *** Открыв глаза, я увидел, как силовые линии сот сети-поля окрашиваются золотисто-алым в закатных лучах. Путаясь в этой солнечной паутине, парили силуэты рыбок. Отсюда — с кровати — они казались похожими на необычные флаеры или космические корабли... В спину больно впивалась пряжка ремня. Да, определённо в следующий раз нужно будет раздеваться. На мне спал Майкл. Ножки разъехались, свесившись с моих бёдер, руки были сложены у меня на груди, а на них покоилась голова. Микки улыбался, а его выражение лица было просто непередаваемо счастливым. Забавно, так первоклассники спят на парте во время урока и, кажется, видят такие же сладкие сны... Комнату наполнял стрекот, и от этого создавалось ощущение, что мы лежим на лугу. Биоматериал для светлячков уже направили в лабораторию, но первые экземпляры появятся только через пару месяцев... Может, закрыть поместье куполом и запустить их в парк? Когда проснётся, надо будет отнести его в ванну и искупать... Обрывки мыслей плавали в голове, перемежаемые полусонными видениями и образами нашей спальни. Теперь я понял, как назвать мою комнату, сделанную для Микки, — наша — это наша общая спальня при моём кабинете. Первые признаки пробуждения маленький начал проявлять через пару минут. Слегка потянулся, издал что-то среднее между мурлыканьем и счастливым вздохом. Провёл кончиками пальцев по моей груди. Ещё раз вздохнул и поднял на меня сонный, но бесконечно счастливый взгляд. — Здравствуй, мой Ал… — улыбнулся Микки. — Здравствуй, мой Микки. Мне нравится, как ты меня называешь, — на этих словах руки сместились с его спины: одна зарылась в волосы, а вторая ощупала слегка замёрзшую попу. — Маленький, а ты не хочешь в душ? — Хочу, — на его губах заиграла немного лукавая улыбка. — С тобой? — Со мной, маленький, — отозвался я, целуя его в нос. Как же теперь встать? При том, что на мне спущенные до бёдер штаны, перепачканные... Я вздохнул. Эстетика моей жизни катилась к чёрту. Или превращалась в рыбок, паучков, светлячков, улыбки Микки и шутки Тора. Что ж, пожертвовать придётся многим, подумал я, горько сожалея о том, что правильным «колдовством», как у сына, не владею. — С тобой — это хорошо! — он заулыбался ещё ярче. Он опёрся ладошками о мою грудь, приподнялся и легонько поцеловал меня в губы. Выгнулся, снова оседлав мои бёдра и плавно выпрямляясь на мне. Бросил взгляд из-под ресниц. Провёл рукой по своим волосам, не столько приглаживая, сколько растрёпывая их. Ну вот, и что с ним делать теперь, с таким? От созерцания счастливого и свободного маленького человечка невозможно было оторваться. От себя прежнего он отличался, как экземпляр энтомологической коллекции, пылящийся за стеклом, и живой мотылёк, присевший отдохнуть на раскрытой ладони. Он медленно расправляет крылышки, перебирает лапками и, пригревшись в тепле, замирает, демонстрируя узор крыльев. В этот момент нужно застыть, не шевелиться и любоваться, пока вселенная дарит такую возможность. Согревшись на ладони, бабочка выглядит почти так же, как под стеклом, и только ощущение жизни да лёгкий трепет дают понять, что разница непредставимо огромна. — Ты невероятно соблазнительный, мой маленький птенчик, — сказал я, и ладони легли на его бёдра, оглаживая до колен. — Но нам обоим очень нужно в душ, а в отсутствие прислуги ещё и кровать перестелить... Он чуть прикусил губу и, не переставая улыбаться, плавно перетёк с меня на кровать рядом. — Ты прав, мой Ал, — отозвался он. Ну вот, спугнул... В том месте, где, как оказалось, и у меня была душа, появилось — но, правда, быстро растаяло — облачко огорчения. Вид был очень красивый: закатное солнце, подсвечивавшее нимбом седину, свободная поза, улыбка и тени рыбок на плечах. Наверное, такие моменты придётся теперь запоминать, каталогизировать и хранить в памяти. Как?.. — Хм-м… — задумчиво протянул я, размышляя. Как рисунки бабочек. Натягивая бельё и застёгивая брюки, я размышлял о том, что раньше мне только казалось, будто я многое просчитываю наперёд... Теперь нужно думать ещё о множестве вещей, которые прежде меня не тревожили. Приведя себя в относительный порядок, я лукаво усмехнулся, резким броском схватил Микки, перекинул через плечо и, довольный, понёс в ванную. Поймал. Он пискнул от неожиданности и в следующий миг звонко рассмеялся, поглаживая меня по спине всю дорогу до душа. Неся свою добычу через кабинет, я подумал, что надо избавиться от ковра — он явно больше не понадобится... — Микки, как думаешь, ковёр... лучше передать «по наследству» Тору или подарить президенту — на добрую память? — спросил я, ставя розовые пяточки на кафель душевой кабины. — Президент после такого подарка будет вести себя очень осторожно, — усмехнулся он, глядя мне в глаза. — Сейчас это особенно полезно. — Хорошо, значит, так и сделаем. Прикажу постелить у него в кабинете, — я поцеловал его в нос и стал раздеваться. Когда мне пришла идея искупать Майки, я как-то не задумывался о том, что сам прежде никогда и ни перед кем не обнажался. Неловко. Оказалось — ванная место ещё более интимное, чем спальня. Раньше мне и в голову не приходило, что такое возможно. Я вздохнул и, утешив себя тем, что, наверное, и к этому можно привыкнуть, шагнул к маленькому. Купать так купать. Микки опустил руки на мои плечи, провёл по ним ладонями, скользнул к груди, и кончики пальцев прошлись по ключицам. — Ты такой... — взгляд его светился совершенным обожанием. «Какой “такой”?» — подумал я, целуя его в лоб и включая воду. — «Голый?» Так, видимо, есть категория мыслей, которые ещё хуже, чем неправильные — неловкие. Хорошо, что под струями тёплой воды подозрительные розоватые области на моих щеках никак нельзя принять за румянец. «Такой», — продолжал думать я, растирая в ладонях шампунь и нанося его на волосы Майки. — Маленький, закрой глазки, а то щипать будет, — ох, а вот это было, наверное, совсем не к месту. Просто в последний раз я купал кого-то тысячу лет назад. И был этот «кто-то» трёхлетним сыном Наташи с пятого этажа, которая оставляла его мне, когда уходила на ночные смены. Васька, подлец, несмотря на юный возраст, умудрялся у меня постоянно во что-то вляпаться. И вот каждый вечер я его от чего-нибудь да отмывал. Я улыбнулся воспоминаниям. Особенно плохо счищалось с ребёнка дрожжевое тесто, опрокинутое им на себя в объёме целой кастрюли. Микки же послушно зажмурился, правда, при этом, качнувшись ещё ближе ко мне, руки скользнули с груди на талию, а оттуда — на поясницу. Пальчики в лёгкой ласке прошлись вдоль позвоночника вверх. Разбирая пряди чёрно-белых волос, в клочьях пены похожих на пятна собак-далматинцев, я вспоминал Роджера, которого тоже купал, и он тоже был соседский. Лопоухую пятнистую дворнягу с претензией на вспомнившуюся породу мне регулярно оставляли на выходные. Нет, в этом не было ничего удивительного: жил я один и из всех соседей единственный работал с нормальным дневным графиком. Дачи у меня не было, жены, несмотря на старания всего двора, тоже, вот мне всех бесхозных и оставляли... Зря я, может, решил мир менять? Надо было жить нормально — как все. Эх, правда, тогда, наверное, от обеих наших цивилизаций уже ничего бы не осталось. Хотя кто знает?.. Расчесав волосы и смыв шампунь, прикрывая глаза Майки ладонью, я пошёл дальше по стандартной программе: маска для волос, гель для тела... Оказывается, я и забыл, какое это успокаивающее занятие — кого-то мыть. Задумавшись, я не заметил, как от плеч и спины дошёл до попы, помыл её, перешёл на живот, и только тут меня вывело из размышлений состояние тела в моих руках — Микки был возбуждён. Ох... Его руки тем временем вырисовывали на моей спине какие-то узоры. Птенчик в очередной раз качнулся ближе ко мне и коснулся ключицы губами, тихо вздохнув. Маленький. И откуда в нём такая... любвеобильность? Хотя как «откуда?» — Микки двадцать два года. А из-за меня первый нормальный секс у него был меньше недели назад. Я тихонько вздохнул, набрал в ладонь смазки. Неудивительно, именно здесь она и обитала... Я выкинул из головы всё лишнее, подхватил Майки под попу и прижал его спиной к влажной стеклянной стене. Он ахнул, выгибаясь, руки взметнулись к моим плечам. Губки приоткрылись, глаза распахнулись. Сейчас они казались темнее, и взгляд был таким... призывным. Я устроил его на своём согнутом колене, перехватил одну ножку, закинув её на сгиб своего локтя, и добрался влажными пальцами до только что помытой дырочки. Комфортно стоять в такой позе мне помогали годы боевых тренировок, а должна она была быть у Микки. И почему мне кажется, что после купания он захочет ужинать и снова спать?.. Наверное, по статистике... Они все так делали: и Васька, и Роджер, и... прочая детско-кошачье-собачья братия. Та же программа: изгваздаться, искупаться, поесть и поспать. — А-ал... — простонал он, подаваясь мне навстречу. Пальчики на моих плечах рефлекторно сжались, чуть царапая кожу. Мой когтистый птенчик. Приятно... На этом меня окончательно покинули праздные мысли, растворившись в ощущениях. Приятно было держать его на руках, ласкать, растягивая нежные стеночки. Он и так был готов, но я позволил себе ещё немного послушать его стоны и просьбы, прежде чем, перехватив под колено вторую ножку, войти в него. Майки издал новый сладкий стон-вздох, качнул бёдрами, принимая меня до основания. — Мой Микки, — выдыхаю я, прикусывая краешек ушка любимого и начиная двигаться. Сейчас, в отличие от прошлого раза, я вполне могу сосредоточиться на том, чтобы доставлять ему удовольствие. Тёплые струи воды стекают по его волосам. Влажно блестят зацелованные губки. На ресницах сверкают капельки влаги. Ласкают слух тихие стоны… Он такой нежный, мой Майки, такой... страстный и ласковый. Как я этого не замечал раньше? Перехватываю его под спину и теперь держу на весу, целуя мягкие губы. Он откликается на поцелуй, ласкает мои губы в ответ, следует за каждым моим движением. Микки прижимается ко мне, отдаваясь самозабвенно, весь и без остатка. Короткие ноготки вонзаются в мою кожу, стоны становятся громче и несдержаннее, мой маленький почти на грани. Ещё несколько толчков — и по его телу проходит волна дрожи, он кончает в моих руках и с моим именем на устах. Пара отрывистых коротких движений — и я тоже разделяю его наслаждение. Единственной мыслью в сознании остаётся: «Главное — не выпустить его из рук». Темнота перед глазами постепенно рассеивается, и я обнаруживаю, что с задачей, на удивление, справился: Майки всё ещё в моих руках, а я так и стою под струями тёплой воды. Ну вот — теперь его снова нужно мыть... Час спустя, лёжа в перестеленной кровати и прижимая к себе накормленного клубничным пирогом Микки, я понимаю, что всё же был прав — программа работает без сбоев, даже тысячу лет спустя: изгваздаться, искупаться, поесть и поспать...