Случайный шанс

POV Серафима Тонкими струйками возносится к потолку дым древних медных курильниц, наполняя тишину храма запахом ладана с едва ощутимой ноткой лимона и мирры. Мраморный пол сквозь плотную ткань мантии холодит колени, руки сложены у сердца, взгляд устремлен в топазовые глаза богини. Я молюсь беззвучно, Великая Мать и так слышит меня. Пятнадцать лет назад она сказала: ждать. Она сказала, что у ребёнка свой путь и он должен пройти по нему сам, не опираясь на наши руки. Мы исполнили её наставления. Но вампиры — иные. Они не слышали её голос. Не видели сияние топазовых глаз и не ощущали нежное касание бесплотных рук. Кроме одного. Но он больше не принадлежит родному гнезду, хотя и не отказался от связи с ним. «Что мне делать теперь, Мать?» — в который раз безмолвно спрашиваю я, завершив рассказ о событиях этого года. Сердце пропускает удар, когда я вижу, как в глубине топазов, за острыми холодными гранями, загораются первые золотые искры. Свечение усиливается и вскоре на меня устремляется полный тепла взгляд богини. — Ты всё делаешь правильно, дитя, — её голос наполняет храм нежностью и любовью. — Не препятствуй тому, что должно случиться, не пытайся его приблизить и оно случится само. Я ощущаю её касание. В такие моменты мне кажется, что время в храме замерло и всё так же, как было тысячи лет назад. Но теперь все иначе. Хрустальные призмы в потолке храма более не превращают лучи солнца в сияющие радужные блики. Лунный свет более не серебрит белый мрамор и не превращает алтарный зал в танец теней. Теперь от солнца и луны нас отделяют километры камня и земли. — Благодарю, Мать, — я склоняюсь и мой лоб едва не касается края алтарного камня, над которым возвышается её статуя. Великая — мать миров и всех живых, она не требует земных поклонов. Мы не её рабы, мы — её дети. — Милое дитя, благословляю… — голос стихает, а за ним растворяется ощущение касания материнских рук к волосам и присутствия силы, большей, чем весь наш мир. Я вновь поднимаю взгляд на лицо статуи. Глаза богини погасли, она ушла, но всё равно рядом со мной. Мои ладони ложатся на колени, я перевожу дыхание и медленно поднимаюсь. Касаюсь кончиками пальцев алтаря. Я благодарна. Она не оставила нас. И не оставит, знаю. Теперь я готова встретиться с Эльвирой. Ноги сами несут меня в зал совещаний. Это здание куда меньше храма и еще проще обустроено. В нём только одна круглая комната. Ни стола, ни стульев нет. Но у стены лежат аккуратные стопки подушек для сидения. Я беру одну из них и устраиваюсь в центре зала. Достаю из пустоты коммуникатор и отправляю короткое сообщение Эвериану, что жду их с матерью. Следом похожие сообщения уходят каждому члену общины. То, о чём мы будем говорить, касается каждого, а значит, они имеют право услышать всё. Постепенно зал наполняют люди: входят тихо, берут подушки и рассаживаются, оставляя место напротив меня свободным. Зал полнится шелестом ткани и дыханием; раздается приглушенное звяканье ключей в кармане брата Игнатия, мягкие щелчки чёток сестры Алевтины, лёгкий скрип кожаного ремня брата Феодора и едва уловимый треск суставов старшей сестры Марфы, когда она осторожно меняет позу. Тем явственнее звучит в этой живой уютной тишине звонкий цокот каблуков Эльвиры. Эвериан подхватывает две подушки и они устраиваются напротив меня. — Здесь так… спокойно, Матушка. Умиротворение сада и тишина обители напоминают мне о прошлом, — мягко произносит леди Веларис. — Так жаль, что я снова пришла не за покоем, а скорее его нарушить. Я спокойно встречаю её взгляд. Она всё такая же, как в дни нашей юности. Сталь под бархатом. Я была так влюблена в эти её качества и до сих пор люблю их. Только чувства выросли и изменились вместе со мной. — Покой не нарушается словами, Вира, — отвечаю я. — Он нарушается только сердцем, которое отказывается слышать. Мы здесь, чтобы услышать тебя. Эльвира чуть склоняет голову и в её взгляде появляется что-то новое. Или скорее давно забытое. — Тогда я скажу прямо, — на этих её словах тишина в зале меняется. Исчезают шорохи и, кажется, даже дыхание общины замирает. Только в ритме стука сердца доносится далекая капель. — Ждать становится слишком опасно. Мальчику пятнадцать. Каждый из вас знает, что это значит для некроманта. Особенно, живущего не первую жизнь. Пик гормональной бури. Неконтролируемые резкие скачки силы. Эльвира говорит спокойно. Но я знаю, что каждый в общине ощущает смущение. И вину. Каждый в общине помнит возраст между пятнадцатью и семнадцатью годами. Своего сына Вира тоже привела к нам, когда ему исполнилось пятнадцать. Кроме меня в общине никто не помнит то время. Тогда всё было иначе. Тогда я сама поторапливала её. — Он уже терял контроль однажды, — продолжает Вира. — Тогда ему было четырнадцать. Что будет в этот раз? Это почти неприкрытое обвинение. Я слышу смущенное покашливание, вздохи, четки Алевтины звучат резче. Нам тоже это не нравится. Вначале мы оставили мальчика с людьми. С его биологическими родителями. Они умерли. Теперь мы оставили мальчика дракону. Эвериан смотрит в пол перед собой, его дыхание ровное и он выглядит расслабленным. Но я чувствую, он согласен с каждым словом своей матери. О, нет, он не отказался и никогда не откажется от связи с родным гнездом. Он совсем не похож на меня. Эвериан чистокровный, сын своих родителей, он выбрал долг, но не отрекся от мирского. Я когда-то давно оборвала все связи и полностью посвятила себя служению. Думала, что оборвала. Всё верно. Я всегда была слишком человеком для вампиров и слишком вампиром для людей. И чтобы не разрываться между мирами я выбрала покой обители и служение. Не каждый некромант оставался жить в храме, многие возвращались в мир. Заводили семьи и продолжали свою службу Матери иначе. Я сама выбрала этот путь. Но тогда был выбор. А сейчас его нет. В этом мире нет выбора. Скольких после возвращения воспоминаний я сама отпускала на перерождение? Несчесть. — Мы не можем этого знать, — шелестит голос старшей сестры Марфы. Я помню, как её еще новорожденной принесла мне Вира почти тысячу лет назад. Родители посчитали девочку слепой от рождения и отказались от неё. Она не была слепой, но глаза действительно оказались необычно белесого цвета. — Мать мудра, она видит, как плетутся нити судеб, — голос Игоря зычный, сильный. — Но мы оставили его наедине с самим собой и миром. Игорь моложе всех людей в общине, ему двести пятнадцать. Это его третья жизнь. А самый молодой, несмотря на прожитые годы, молчит. Эвериану почти полторы тысячи лет, он одновременно старше и младше всех, кроме меня. — Великая Мать дала наставление, — говорю я, не прерывая спор. — Случится то, что должно случиться. Мы не должны ни препятствовать, ни способствовать этому, — я выдерживаю паузу, ощущая недовольство общины. Недовольство, но смирение. — Но она не говорила, что не могут вмешаться другие. Эльвира, контакт необходим. Все мы это понимаем. Пусть он исходит от вас. Укажите мальчику путь к храму. Выбор он сделает сам. В глазах Виры загорается торжествующий огонёк. Она складывает руки у груди и глубоко кланяется мне. — Спасибо, Матушка Серафима. Это именно тот ответ, что мы ждали. — Матушка, — подает голос Эвериан и я чувствую, что он тоже принял решение. — Я могу действовать от лица гнезда Веларис, а не от имени общины? Я ждала этого вопроса. И он об этом знает. Он — грань между нашими сообществами или скорее мост между ними. Часть года он живет с матерью и отцом, часть — в храме. — Да, дитя, — отвечаю я. — Ты можешь.