Личное дело 17: Объект 8

Внутри пахло сыростью, пылью и чем-то прошлым. На полу лежали сломанные штативы. По стенам — выцветшие фотографии, будто застывшие фрагменты чьих-то жизней. Старые плёночные катушки валялись в углу, как забытые воспоминания. —Ты здесь часто бывал? – спросил Вону оглядываясь вокруг, но его взгляд не цеплялся ни за что, пока он не настиг художника. —Я здесь прятался, когда хотел исчезнуть. Город глотает, если не умеешь становится тенью. Он провёл тонкими изящными пальцами по старому фотостолу, оставив след в пыли. Тонкие линии. Как будто проверял, ещё ли можно здесь быть собой. Вону подошел ближе, стараясь почувствовать то, что творилось в этой тихой душе, потому что в нём царил шторм. Он готов был клясться в том, что рядом с ним он обретает себя. В том, что журналистика убила в нём человека и поэтому он старается воскреснуть из этого пепла. —Почему ты доверил мне это место? Он не ответил сразу. Повернулся к разбитому зеркалу, осколки которого он когда-то лично убирал. В отражении были только обломки двух силуэтов. Грустное, но до чего же правдивое зрелище. Каждый из них был разбит, но по-своему. Внутри каждого была своя боль, свои переживания, свои страдания. Боль художника была в том, что в его семье чувства замалчивались, а «рисовать» считалось пустой тратой времени. Семье, где говорить «люблю» — считали не важной деталью, но их сыну всегда хотелось быть любимым. Где говорить «я тебя понимаю» — считали само по себе разумеющимся, но только маленький мальчик мечтал быть понятым по-настоящему. Семья, которая бросила его, оставив на улицах жестокого города совсем одного. Боль, что жила годами, стала расти рядом с этим журналистом. —Потому что мне надоело быть идеей. Иногда хочется быть человеком. Даже если всего на одну ночь. Вону встал рядом. Тишина не была неловкой, как и тогда, в первую встречу. Но была глубокой, тяжёлой, как будто между ними происходит разговор, но без слов. Вместо тысячи фраз, Чон взглянул в зеркало, на их разбитое отражение. —Я боюсь, - вдруг сказал он, —Не системы, не полиции. Я боюсь, что ты уйдёшь и забудешь, как я смотрел на тебя сейчас. Не как на источник идей, а как на кого-то, из-за кого мне хочется не исчезать. Вону глубоко вздохнул и затаил дыхание. Даже запах заброшенной фотостудии перестал его напрягать, он просто смирился с ним. Сейчас он не замечал ничего и никого, кроме этого художника, который говорил тихо, но каждое его слово звучало, как выстрел внутри журналиста. Он протянул руку и осторожно коснулся холодных длинных пальцев. —Я тоже боюсь, - произнёс Вону также тихо, —Потому что впервые не знаю, где заканчивается текст и начинаются чувства. Потому что я не хочу писать о тебе. Я хочу быть с тобой, пока ты ещё не исчез. Он осмотрел Вону, с неожиданной нежностью и заглянул в глаза. Зрительный контакт длился долго. Непозволительно долго и впервые, его глаза выражали внутреннюю боль. Не потому, что её причинил ему Вону, а потому, что он тоже хотел остаться, но не был уверен, что имеет на это право. Он подошел ближе, так, что теперь они стояли лицом к лицу, а дыхание уже не скрывалось между словами. —Тогда не уходи. Сегодня не уходи. И Вону действительно остался. Он не записал ни одного слова. Не сделал фото. Не проверил часы. Они просто сидели на полу, уперевшись о стену, разговаривая о вещах, которые они обычно держали в себе. О детстве, о страхе тишины, о том, как больно быть нужным только тогда, когда ты нужен системе. И он наконец сказал своё имя. —Меня зовут Сю Минхао, - тихо произнёс тот, как бы, между делом, что поставило Вону в ступор. —Это же… китайское имя, ведь так? —Да. Мои родители китайцы, переехавшие в Корею, но сохранившие культуру, хотя бы, в имени своего сына. —Китаец с корейским гражданством, - проговорил Чон, как бы усваивая информацию, от чего впервые усмехнулся вслух, вызвав этим недоумённый взгляд Минхао. Но он промолчал, как всегда делал, когда ему казалось, что это не важно. Вместо этого перевёл тему на самого Вону, интересуясь его мотивами стать журналистом. И, то ли это Вону не умеет интересно рассказывать, то ли усталость художника дала о себе знать и он уснул на плече парня. Словно впервые позволил себе довериться настолько, чтобы закрыть глаза. А Чон не спал, просто смотрел на него и понял, что даже если напишет о нём, даже правду — это будет предательство. Потому что его нужно хранить, а не публиковать. За этими мыслями он сам не заметил, как задремал, уперевшись затылком о бетонную стену. Вону проснулся от того, что в окно бил холодный свет. Он не был ярким. Он был тусклым как лампа в коридоре, которую забыли выключить на ночь. Но этого было достаточно, чтобы Вону понял: ночь прошла, а он всё ещё рядом. Минхао сидел, поджав колени к груди и смотрел на стену. На ней были фотографии, выцветшие до белых пятен, как будто кто-то когда-то пытался сохранить чьё-то лицо, но жизнь всё равно стёрла. Вону поднялся на локтях, он не обернулся. —Не спал? - еле слышно произнёс журналист, поправляя очки на носу. —Не умею. Когда рядом кто-то дышит – сложно. Я слишком часто жил в одиночестве, чтобы научиться спать вдвоём. Вону молча сел рядом и между ними было это странное спокойствие — хрупкое, как тонкий лёд: если сделать резкое движение, всё треснет. Он повернулся к журналисту, так же неспешно, как он это делал всегда. —Ты не ушёл. —А ты не исчез. Минхао усмехнулся. Бессильно. Уставши. Красиво. Он был прекрасен, как его картины. Глубоким, как его мысли и высказывания на стенах. Тихим, как ночь и ярким вблизи, как звезда. Минхао — переулки в тумане, руки в перчатках, скетчи на пачке сигарет и тишина в наушниках вместо музыки. А Вону был полной противоположностью. Он был луной, которая нужна была только, когда солнце покидает свои владения. Он остаётся в тени тех, кто горит так ярко. Он — старый плеер, настольная лампа среди бумаг и дрожащие от кофеина руки. —Наверное, потому что на секунду я поверил, что можно быть рядом. Без фона, без камеры, без бегства. Чон промолчал, потому что ответ был в том, как он на него смотрел и он это понял. Минхао встал, потянулся, чтобы размять затёкшие мышцы и подошёл к разбитому зеркалу, провёл по нему пальцем. —Я часто смотрю на своё отражение и думаю: если я исчезну, кто-нибудь вообще вспомнит, каким я был? Он поднялся и подошел к художнику, встал рядом, заглядывая в отражение, как и ночью. Но что-то изменилось. Они были всё такими же разбитыми, но рядом друг с другом. Они были друг для друга чем-то большим, но не признавали себе. —Я запомню, даже если никто не прочтёт. Минхао смотрел в зеркало, на их силуэты рядом. На то, как два чужих человека перестали быть чужими. Он обернулся к Вону заглядывая в его тёмные глубокие глаза. —Нам не дадут быть этим. Ты знаешь? Вону кивнул. —Да, но я уже не могу иначе. Они вышли вместе. Минхао в капюшоне, Вону с пустыми руками. Без блокнота. Без диктофона. На асфальте лежал первый снег. Слишком тонкий, чтобы укрыть, но достаточно, чтобы замести следы. И они шли молча, в этой тишине было больше выбора, чем в любой фразе, которую они могли бы сказать.