Личное дело 17: Объект 8

Вону вызвали в редакцию рано утром. Раньше, чем он обычно просыпается. Слишком рано, для формальности, но достаточно, для проблемы. Он был слишком сонным, чтобы строить догадки и слишком уставшим для того, чтобы переживать. На входе администратор даже не улыбнулся. Журналист просто прошёл в зал и почувствовал, как на нём держится тишина. Все знали, все смотрели, но никто не говорил. В кабинете начальницы пахло дешёвым кофе и чем-то кислым. Она держала в руках распечатку. Вону сразу узнал почерк. Фотография стены с муралом Минхао. Та самая с силуэтами. Ту, которую никогда не отправлял. —Это твоё? – строгий женский голос разрезал тишину. —Нет, - спокойно сказал парень, —Это не я снимал. —Тогда кто? Она положила на стол ещё один лист. Их переписка. Всего фрагмент, отправленный с его рабочей почты, но не самим Вону. —Кто-то взломал, - ответил тот, не потому что испугался, а потому что правда. Он бы никогда не стал предавать его так. Редакторша посмотрела на Вону так, будто уже слышала этот диалог от кого-то другого и всегда знала, чем он закончится. —Слушай, я уважаю тебя. Ты тихий, странный, но ты пишешь честно. Но если ты замешан в чём-то большем, чем просто текст – я не смогу тебя прикрыть, - женщина тихо вздохнула и продолжила: —Или ты сдаёшь Объект 8, или тебе придётся уйти. Навсегда. Вону ничего не ответил. В голове вспыхнули картина того, как Минхао уснул у него на плече. Потом, его голос у стены: «Если ты выберешь писать правду — пиши так, чтобы мне не было страшно читать себя». А после вспомнился его взгляд в зеркале, полный страха, что Чон всё же уйдёт. И он взглянул на редакторшу, зная — это не выбор между правдой и ложью. Это выбор между страхом и любовью. —Тогда я ухожу. Ему не сказали ничего в ответ, женщина только выдохнула и повернулась к окну. Журналист, теперь уже, бывший, шёл по улице под первым нормальным снегом. Телефон вибрировал — коллеги, друзья, вопросы, шёпот. Но он отключил звук. Зашёл в подъезд, поднялся на нужный этаж и донеслись три коротких стука в дверь. Открыл он. В его руке была кисть, на пальцах зелёная краска, на запястье след от блокнота Вону, который он, видимо, держал недавно. Чон просто стоял, в глаза смотреть было тяжело. —Ты всё знал, да? – тихий хриплый голос нарушил тишину и Минхао кивнул, без горечи. —Я знал, что кто-то сольёт. Не знал, что сольёшь не ты. —У меня больше нет статьи, - тот вздохнул, —Нет офиса. Нет камеры. —Но ты всё еще есть, - спокойный голос привёл в чувства и теперь Вону заметил, как тот отступает внутрь, приглашая войти. —Да, пока ты тоже. Он закрыл дверь. Вону остался. Пока. И впервые в жизни чувствовал, что сделал неправильный выбор по всем правилам, но единственно верный для сердца. На следующий день Минхао ничего не сказал. Просто вышел в коридор, бросил ему взгляд и кивнул: иди за мной. И Вону последовал за ним через улицы, где в лужах отражалась неоновая тишина. Через мост, где он однажды написал: «Свобода — это когда не боишься молчать». Пока они шли, он понял, художник нервничает. Он никогда не поправлял капюшон дважды. Он никогда не смотрел по сторонам так часто. Они остановились перед зданием театра. Старого, полузаброшенного. На фасаде стёртые афиши и след от надписи «СЧАСТЬЕ ВНУТРИ», исписанной кем-то с иронией. Он достал ключ. —Здесь меня не найдут. Пока что. Вону прошёл внутрь. Трещины на стенах, пыль, тишина. Но воздух другой. Тот самый, которым дышат только те, кто не врут. Минхао открыл дверь вниз. В подвал. Бывший журналист спустился первым и включил фонарик. Свет лёг на стену, и он замер. Там было что-то огромное. Гигантская фреска почти во весь зал. Он обернулся, художник стоял чуть позади. Смотрел как он смотрит. —Это не протест. Не заявление. Это всё, что я не сказал. Парень подошёл ближе, рассматривал кусками. Сначала чьи-то руки, вытянутые в темноту. Потом лицо мальчика, закрытое чернильной лентой. Птица, летящая прямо в стену. Силуэт человека, стоящего спиной к толпе. И где-то между — надпись, будто сделанная в спешке: «Если не говорить — это всё равно больно». —Ты делал это один? – он проговорил еле слышно. —Да. Каждую ночь, когда оставалось хоть что-то внутри, - он прислонился к стене. Глаза усталые, но впервые без защиты, —Я не знал, кому это нужно, пока ты не остался. Вону подошёл ближе, в каком-то неясном порыве и коснулся стены рядом с ним. Хотелось кричать, но ему словно вырезали голосовые связки. Хотелось говорить о чувствах, но его будто лишили сердца. Хотелось рыдать, но у него было обезвоживание. Вместо этого всего он просто произнёс: —Можно? Минхао кивнул, как всегда. Его молчаливое согласие было порой громче любых слов. И Вону достал карандаш, который хранил по привычке из-за работы. Прямо по кирпичу, рядом с его фрагментом, написал:

«Теперь мы говорим вдвоём»

Он не улыбнулся. Он смотрел на него – глубоко, с болью, с теплом, которое пугает больше холода. Ему понадобилось пара минут, чтобы собраться с мыслями. —Ты теперь часть этой стены. Если её сотрут – сотрут и тебя. —Пусть, - Вону кивнул, —Главное – я знаю, где был честным. Они остались там до утра. Писали. Молчали. Смотрели. Минхао раскрыл свои эскизы – уродливые, несовершенные, настоящие. А Вону впервые сжёг свой блокнот. Слово за словом. Потому что теперь он был не рассказчиком, а частью той самой стены, которую художник не может покинуть, а он не хочет.