Rushing Home To You

      Тилл пытался убедить себя, что он не извращенец. Он точно не пялился на то, как его одежда, которую он одалживал Ивану на ночь, облегает его изгибы.       Он не рассматривал его бесспорно мягкую грудь, тонкую талию или плавный изгиб живота. Не пялился на его широкие бёдра, упругую задницу или сильные руки…       Нет, Тилл не извращенец!       Он определённо не акцентировал внимание на том, как Иван покачивает бёдрами, когда ходит или танцует у плиты. И уж конечно не следил, как его грудь подпрыгивает, когда он сбегает по лестнице, или какая она мягкая и тёплая, когда Иван дразняще прижимает его к себе.       И Иван тоже не извращенец!       Он определённо не нюхал одежду, которую Тилл ему одалживал, не вдыхал его запах — мускусный, чистый и несомненно принадлежавший Тиллу.       И уж точно не пялился на длинные пальцы мужчины или рельеф его рук, когда тот закатывал рукава.       Он не глазел на то, как дёргается кадык Тилла, когда тот глотал, или как тот облизывает губы…       Абсолютно нет.       И конечно же он не обращал внимания на то, как Тилл сидит, широко расставив ноги, а в узких брюках угадывается внушительный рельеф… И его колени выглядят такими… удобными…       Да нет, Иван не извращенец!       И оба в какой-то степени понимали, какое влияние оказывают друг на друга — по крайней мере, какое-то время.       Но как бы они ни строили из себя дурачков, отрицать перемены между ними уже не получалось.       Ничего в их привычной жизни не изменилось, так почему же всё стало ощущаться иначе?       Осознание приходило медленно. Сначала они стали замечать мелочи — долгие взгляды, как щёки Ивана розовели под взором Тилла, и наоборот.       Хоть оба и пытались убедить себя, что ничего особенного не происходит, факты были очевидны. Они засматривались друг на друга чаще, чем стоило бы.       Иван чувствовал на себе пристальный взгляд Тилла, ловил, как тот оглядывает его с ног до головы — горячо и тяжело.       Он пытался понять — почему? Зачем Тилл так на него смотрит?       Иван привык, что на него смотрят. В школе его замечали за внешность (и не только), в прошлом он был айдолом, а теперь начинал актёрскую карьеру. Люди часто пялились на него. Но он не мог понять, зачем это Тиллу — неужели он тоже считает его привлекательным? Его обожаемый Тилл, которым он так восхищается?       Возможно. Иван мог поклясться, что ловил взгляд Тилла на своём декольте, когда надевал одежду с вырезом, и видел, как тот изучает его лицо почти голодным взглядом.       Разве это не объясняет, почему Тилл так часто краснеет рядом с ним? Как он отводит глаза и заливается румянцем, когда Иван замечает его взгляд?       А ещё Тилл поймал себя на том, что всё чаще задумывается о возможных причинах, по которым взгляд Ивана задерживается на его промежности, пальцах или лице.       Если рассуждать рационально, то какая ещё может быть причина, кроме того, что Иван испытывает к нему влечение?       Тилл надеялся.       Иван тоже.       Возможно, он был прав… Возможно, Тилл действительно считал его привлекательным.       Поэтому оба решили прощупать почву.       Всё началось медленно и нерешительно.       Маленькие прикосновения — заденут друг друга пальцами или сядут ближе друг к другу на диване, наблюдая, как Селеста играет на ковре.       Потом они стали смелее.       Иван позволил себе взять Тилла за руку, поиграть с его длинными пальцами, которые он так жаждал ощутить внутри себя.       Он тепло прижимался к нему на диване и был безумно рад, когда Тилл не сопротивлялся.       А Тилл? Он в ответ обнимал брюнета, мысленно крича во весь голос.       Тилл позволял себе прикасаться к талии Ивана или чертить круги на его бёдрах дрожащими пальцами.       Проверял. Наблюдал. Ждал.       Оба чуть ли не выдыхали с облегчением, когда не получали отказ. Так почему бы не подняться на уровень выше? — Тебе идут эти брюки, — прокомментировал Тилл, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — О? Это всего лишь обычные брюки, правда… — спросил Иван, слегка наклонив голову набок.       Тилл немного запнулся. — Они хорошо на тебе смотрятся… особенно на бёдрах.       Оу? Отлично, — подумал Иван.       Так вот какие теперь правила. — Угу, спасибо, Тилли, — ответил брюнет, пробуя новое прозвище.       А потом произошло что-то из ряда фантастики, потому что если раньше Тилл просто краснел, то теперь он стал пунцовым.       Иван решил не упускать шанс и помучить его ещё. — Тилли, я когда-нибудь говорил тебе, как хорошо ты выглядишь в очках? — тихо пробормотал он однажды утром, наклонившись к Тиллу, когда тот читал газету.       Прозвище каждый раз действовало как по волшебству, превращая Тилла в краснеющее, хнычущее месиво. — Тилли, ты не мог бы передать мне соль? — У тебя так хорошо получается, Тилли. — О, Тилли, взбодрись!       С каждым разом ситуация для Тилла становилась всё безысходнее.       Иван играл с ним, и теперь было ясно, что он делал это намеренно, полностью осознавая, какой эффект он оказывает на него.       В какой-то момент всё это превратилось в соревнование.       Кто заведёт другого сильнее и быстрее?       Как далеко они зайдут?       Где та самая грань?       И была ли она вообще?       Это Тилл как раз и собирался проверить.       Всё началось с глупой ошибки — он неправильно произнёс какое-то слово, и Иван решил ему это припомнить и стал безжалостно дразнить его.       Обычно Тилл просто просил его перестать, надеясь, что тот сжалится и действительно послушает.       Но сейчас он колебался. Рука дёрнулась, и, прежде чем Тилл успел что-либо обдумать, он уже поднял руку и с громким шлепком ударил Ивана по заднице.       Тилл не оставил незамеченным ощущение приятной мягкости — определённо, нет.       И на долю секунды он мог бы поклясться, что услышал, как с губ Ивана сорвался легчайший, едва слышный стон.       Тилл поднял глаза, изучая его выражение лица.       Он увидел, что лицо Ивана густо покраснело, а глаза широко раскрылись от шока. Но он не разозлился и не смутился — просто удивился и, если уж на то пошло, выглядел немного запыхавшимся.       Так что шлепки были в порядке вещей. Буду иметь в виду, — подумал Тилл, отчаянно пытаясь не обращать внимания на то, как колотится собственное сердце. — Веди себя хорошо, — наконец предупредил его Тилл тихим и ровным голосом, несмотря на жар, поднимающийся по шее.       Иван сглотнул, всё ещё широко распахнув глаза, и кивнул — почти чересчур нетерпеливо.       Этот маленький инцидент сорвал все замки, и поддразнивания усилились до безжалостного уровня.       Тилл чувствовал, что становится смелее — его руки задерживались на талии Ивана дольше необходимого, пальцы касались обнажённой кожи всякий раз, когда брюнет вытягивался и его рубашка задиралась.       Иван был ничуть не лучше.       Напротив, он, казалось, был в восторге от такой перемены и при каждом удобном случае нажимал на кнопки терпения Тилла — наклонялся слишком сильно, когда тянулся за чем-то, потягивался с тихим вздохом, обнажая полоску бледной кожи, или «случайно» касался груди Тилла.       Это превратилось в игру «кто сломается первым».       Тилл прижимал Ивана к стойке, обхватив его рукой, и говорил низким и вкрадчивым голосом. — Извини, — бормотал он, едва касаясь губами уха Ивана, а затем отступал с самодовольной ухмылкой, когда у Ивана перехватывало дыхание.       Только вот Иван тоже умел грязно играть.       Однажды вечером, когда они смотрели фильм, он подвинулся так, что оказался между ног Тилла, прижавшись спиной к его груди.       Когда у Тилла сбилось дыхание, Иван откинул голову назад, коснувшись щекой его скулы. — Удобно? — невинным голосом спросил он, озорно сверкая глазами.       Они уже давно миновали стадию сомнений или стыда — оба это прекрасно понимали.       Они знали, чего хотят, и Боже, всё это было эротичнее любого секса.       Почти каждую ночь Тилл ловил себя на том, что дрочит, потому что напряжение, накопившееся за день из-за некоего брюнета, кружило голову.       Воспоминание о дразнящих ухмылках Ивана, о том, как он высовывал язык, чтобы облизать губы, и о том, как он наклонялся чуть ближе, чем следовало…       Блять.       Успокаивало только то, что Иван спал в комнате для гостей, прямо рядом с его собственной спальней.       Так близко и в то же время так недосягаемо.       Вот только Иван не спал.       Он тоже поддавался своим желаниям, с тихими вздохами растягивая себя пальцами и представляя, что это длинные пальцы Тилла — те самые пальцы, которые весь день касались его, безжалостно дразня.       Голову забивали только мысли о том, как эти пальцы сжимают его бёдра, раздвигают его ноги, медленно проникают в него…       Иван задыхался и с дрожащими бёдрами выгибался на матрасе.       Он прикусывал губу, отчаянно пытаясь заглушить звуки, грозящие вырваться наружу.       Но какая-то часть его хотела, чтобы Тилл услышал, как он стонет его имя, хватая ртом воздух и жаждая большего.       На утро они, конечно же, ни о чём не говорили.       Они обменивались застенчивыми взглядами, краснели и чувствовали, как сердца бились чуть быстрее обычного.       Но оба всё знали.       Знали, потому что зачем им так поздно ночью по очереди ходить в ванную? Просто чтобы помыть руки?       Но, конечно, несмотря на всё это напряжение, между ними росла трогательная нежность.       Потому что какой смысл шлёпать Ивана по заднице и ласкать его талию, если Тилл не может обнять его сзади, пока тот готовит, выражая свою благодарность нежными жестами и ласковыми улыбками?       И какой смысл прижимать лицо Тилла к своей груди, заключая его в объятия, или шептать ему на ухо комплименты соблазнительным голосом, если Иван не может положить голову ему на плечо и обнять за руку, мягко заверяя в том, какой он хороший?       На прогулках с Селестой они стали держаться за руки.       Это казалось естественным, и никто из них в этом даже не сомневался — они просто начали воспринимать такое как что-то нормальное.       А ещё они иногда засыпали вместе на диване, просыпаясь потом в тёплых объятиях друг друга, переплетя ноги.       В эти спокойные моменты было легко забыть о поддразниваниях и напряжении — оставалось только тепло дыхания Ивана на коже и ровное биение сердца Тилла под ухом.       Учитывая, сколько у Тилла появилось свободного времени — не только благодаря перерыву, но и присутствию Ивана рядом, — он наконец-то смог позволить себе заняться своими хобби.       Он часто усаживал Ивана и Селесту рядом с собой, пока играл на гитаре, легко скользя пальцами по струнам, и пел для них.       Селеста охотно присоединялась к нему, её тоненький голосок звучал звонко и жизнерадостно, а позже она и Ивана упрашивала спеть.       Тилл нисколько не возражал.       Иногда он просто наигрывал мелодию и позволял Ивану петь самому — совершенно очарованный глубоким, насыщенным и бархатистым голосом брюнета.       Иногда по вечерам они даже так и укладывали Селесту спать: Тилл наигрывал тихую, расслабляющую мелодию, а Иван напевал тихим, успокаивающим голосом.       Потом Иван обнаружил у Тилла ещё одну страсть — искусство.       Тот обычно сидел в уютной тишине, сосредоточенно рисуя что-то, в то время как Иван и Селеста играли неподалеку.       Иногда он делал наброски их двоих — или только одного, — и каждый раз застенчиво показывал конечный продукт, как только он был готов. — А-а, я немного растерял хватку… Давно не рисовал, — бормотал он себе под нос. По мнению Ивана, Тилл всегда слишком критично к себе относился, потому что у самого брюнета не получались даже палка-палка-огуречик. — Это просто фантастика! — Иван с улыбкой настаивал на своём.       Тилл, как и следовало ожидать, прятался за альбомом для рисования со стремительно краснеющими ушами. — Да я никогда так хорошо не выглядел! Нет, правда, это потрясающе. Теперь я понимаю, откуда у Сели такой талант.       Селеста, с широко раскрытыми от благоговения глазами, тоже хвалила его рисунки — водила по линиям крошечными пальчиками и с гордостью улыбалась ему.       Благодаря их поддержке Тилл начал вновь обретать уверенность в своих силах и стал рисовать всё чаще и с большей уверенностью.       Однажды вечером Ивана внезапно осенило. — Подожди… Все те картины в доме твоей мамы… это твои?       Тилл кивнул, не отрывая взгляда от наброска, над которым работал. Иван решил, что он снова рисует его — учитывая, как часто он поглядывал на него снизу вверх. — Да, но некоторые нарисовала Сели.       Иван хмыкнул, скривив губы. — Определённо, ту, что рядом с телевизором.       Тилл издал тихий смешок, но не стал этого отрицать.       И вот, однажды, в голову Тилла пришла мысль — тихое, поразительное осознание, от которого затрепетало сердце.       По правде говоря, учитывая их нынешние отношения, они практически встречались.       Всю ту привязанность, которую они разделяли, неоспоримое желание, кипевшее между ними, невозможно было игнорировать.       Иван тоже так думал. Как же иначе?       Были моменты, когда они оставались только вдвоём — краткие, украденные моменты уединения, пока Селеста была занята в своей комнате.       Они пытались что-то сделать — наконец-то официально стать теми, кем хотели.       Но, конечно, эти мгновения обычно были недолгими и заканчивались топотом маленьких ножек, спускающихся по лестнице.       На пороге тут же появлялась радостная Селеста с широко распахнутыми глазами, которой не терпелось показать им свой новый рисунок или задать глупый, детский вопрос, на который никто из них не мог ответить.       Тилл уже начал подумывать о том, чтобы отвезти Селесту на выходные к своей маме — просто чтобы он мог, наконец, спокойно признаться Ивану.       Он был так близок к тому, чтобы позвонить маме, но однажды днём Иван вернулся домой с Селестой после детского сада.       И первое, что сказала маленькая девочка, ворвавшись в дверь с сияющими от волнения глазами, было: — Можно мне пойти на ночёвку?