Тень, ставшая явью. И явь, обернувшаяся в тень.

Телемах продолжал меняться. И каждый день, проведённый рядом с ним, доказывал это только сильнее. Он стал гораздо смелее и теперь, кажется, совсем не испытывал никакого страха или неловкости в обществе Антиноя, – скорее даже наоборот. Теперь Телемах совершенно спокойно мог, например, предложить что-то своё во время их тренировок или неожиданно сменить тему на совершенно иную, не касающуюся боя. Антиной сперва его энтузиазм не поддерживал, считая, что они только зря потратят время, если постоянно будут отвлекаться, но в итоге смирился с поражением на этот счёт, когда заметил, что Телемах действительно ведёт бой не хуже, когда говорит. Может быть – даже лучше. У этого маленького недоразумения отлично получалось заговорить зубы и тогда он, совершенно без зазрения совести, наносил удар по чужому плечу со всё ещё растянутыми связками, либо прикладывал удар во внезапно открывшийся бок. Тогда Антиной настоятельно убедил его, что перед тем, как использовать подобные уловки – нужно хотя бы научиться сражаться в обычном, честном бою. Но чего у Телемаха было точно не отнять – так это всевозможные способы использования лазеек и обманов. Было, к слову, достаточно лицемерно с его стороны осуждать первое время за это Антиноя, а потом и самому заниматься тем же. Однако он был довольно.. интересен в своём очаровании. Антиною наверное ещё ни разу в жизни не представлялось видеть кого-то, у кого с таким явным азартом горели глаза при каждом новой выученной технике. Телемах в такие моменты уж очень напоминал щенка, готового в любой момент начать вилять хвостом за похвалу от удачного выпада или блока мечом. Пусть и всем своим видом он явно старался скрыть то, что ему важно получить одобрение за свои действия – глаза, смотрящие с такой надеждой, выдавали его с поличным. Душный воздух обеденного зала густел от запахов жареного мяса и вина. Шум голосов вместе со смехом и грохотом чаш сливался в один непрерывный гул, отдающий звоном в ушах. Наверное, Антиной слишком привык к своему вечному собеседнику, поскольку все остальные разговоры теперь казались пустыми и.. пресными? Изо дня в день одни и те же слухи, звучащие с разных сторон, начинали становится совершенной нелепицей. Разве то, с кем и когда разделила ложе служанка Пенелопы – можно обсуждать столь долго? Кому вообще это было интересно? Антиной вздохнул, откинувшись на спинку стула. Ну конечно. Ему, им. Им всем было это интересно, потому что больше здесь заняться и поговорить не о чем. Интересно, хоть кто-то из женихов всё ещё надеялся на мнимую возможность занять трон? Надеялись ли они на это вообще хоть когда-нибудь в действительности? Или, оказавшись здесь, просто поняли, что так жить удобнее и уже давно не строили ложных надежд? Ведь было достаточно комфортно все эти года есть чужую еду, представляя что она их собственная, пусть так никогда не было в действительности. Наверное Телемаху, соблюдавшему закон о гостеприимстве, каждый раз приходилось напрягать все свои внутренние усилия для того, чтоб не расшибить сосуд с вином о чью-то голову. Он ведь мог сделать что-то подобное, но был гораздо умнее, чтоб всё же не делать ничего. Или – почти ничего. Интересно, к Антиною он тоже пошёл от отчаяния? И почему так рьяно пытался сблизиться? Надеялся, что это поможет отсрочить неминуемое, или и правда придумал что-то более хитрое, найдя лазейку? Тогда в чём она заключалась? Антиной, как ни странно, казался островком спокойствия в этом море грубости. Ещё пару недель, или, наверное, даже месяц назад – он бы и сам с радостью поддерживал все разговоры и смех, но сейчас он просто не мог. Ничего в данную секунду не интересовало его настолько же сильно, как размышления о тренировках с юным принцем. Кончиками пальцев Антиной отламывал тонкую полоску от печёной рыбы, медленно и почти лениво поднося её ко рту. Он пил вино маленькими глотками, разбавляя его водой больше, чем это было принято, будто перенимая чужие привычки. Так всегда делал Телемах. У него вообще было множество привычек, образовавшихся даже несмотря на попытки максимально не выделяться из общего гомона. Но сейчас он практически не появлялся на виду в течении дня, чем, как ни странно, забивал голову только сильнее. Как царевич он, конечно, мелькал среди женихов, чтоб не пошли новые слухи о его никчёмности, но делал это скорее чтоб просто показаться остальным и не задерживался в действительности. Как-то, во время тренировки, Антиной даже поинтересовался чем тот постоянно занят, но никакого чёткого ответа он так и не получил. Телемах лишь шумно вздохнул, задумавшись на пару секунд, а после, воспользовавшись заминкой, попробовал нанести удар тонким деревянным мечом в солнечное сплетение. Эта попытка не обвенчалась успехом, ведь Антиной достаточно быстро пришёл в себя и успел среагировать, но вот отбить следующий удар он не успел. Смазанное касание тупого острия пришлось на плечо, пока Телемах довольствовался своей маленькой победой. Большой победой, если говорить о том, что значила она проигрыш Антиноя. Он в очередной раз поддался ему, прекращая донимать множеством бессмысленных вопросов. Антиной, занятый собственными размышлениями, лишь в пол уха слушал происходящее вокруг себя, совершенно не цепляясь за слова. Евримах хвастался новой наложницей. Писандр рассказывал нелепый сон. Шум был оглушительным, хотя наверняка ему всё это лишь казалось. Его взгляд медленно скользил меж рядов, каждый раз всё равно возвращаясь к большой входной двери. Телемах сегодня уже показывался всем на глаза во время завтрака, так что вряд ли появится ещё раз. Но было настолько нечем себя занять, что Антиной успел сосчитать количество фигурных вырезов в виде витиеватых кругов на двери. С одной стороны их было восемьдесят шесть. По левую руку от Антиноя раздался шум, а затем более заливистый смех, и он нехотя повернул голову на оглушающий звук. Чужой голос был пьян и озлоблен. – А я того птенца гнезда Одиссеева сегодня видел, – просипел жених, облизывая жир с пальцев. – Телемах, значит. Так гляжу – плечишина-то пошире стала, взгляд не мальчишеский. Помаячит ещё эта тень отца-героя среди нас – станет проблемой, ей-богу. Наступила секундная пауза, которую заполнил только звучный хруст, когда Антиной отломил ещё кусок хлеба. Тут вмешался другой, всегда готовый подлить масла в огонь: – Проблемой? А ты думаешь, Амфином зря с ним возится? Учит, как копьём махать, разговоры мудрые ведёт. Не спроста. Старый хитрец, видно, чует, куда ветер дуть будет. Имя «Амфином» в этой пиршественный вакханалии показалось ещё более неудобным и чужеродным, чем «Телемах». Женихи, подогретые вином и собственной наглостью, быстро забывали об обсуждаемых темах, погружаясь в стихию пересудов, но вот эти слухи гуляли в последнее время слишком часто, чтоб в них не поверить. – Какой ещё преемник! – взревел с другого конца стола какой-то молодой и дерзкий жених. – Сопляк да и всего-то. Он от страха перед нами в тени Паллады дрожит, а не о скипетре мыслит! – В тени-то он дрожит, – подхватил кто-то другой, хрипло смеясь. – Да только тень-то его растёт! Я его вчера у причала видел – с моряками говорил, серьёзный такой. Расспрашивал, не слыхали ли где о корабле его батюшки. – О корабле? – захохотал Ктесипп. – Так он ждёт, что тот приплывёт да нас всех в могилу сгонит? Лет двадцать ждёт! Боюсь, столько же ждать у него не выйдет! Сам быстрее под землёй окажется. Смех прокатился волной. Евримах, до этого молча жевавший, сгрёб в горсть оливки и бросил их в рот. – Амфином – штука другая, – выговорил он, пережёвывая. – Он не один. За ним и другие старики потянутся, кто по старой памяти, кто по страху перед будущим. Они птенца на руках выносить могут. Научить, как скипетр держать. А потом этот птенец клювом нас расклюёт. – Так не дадим выносить! – рявкнул кто-то. – Да как? – вклинился едкий и насмешливый голос. – Придушим в колыбели? Так он уже из неё вылез. И Амфином ведь не нянька глупая, а воин, хоть и стар. Тронуть мальчишку – значит тронуть его, раз он себе место пригрел. А тронешь его – поднимутся те, кто ещё помнит законы гостеприимства. Или вы думаете, что ему составит труд собрать народ? Людям только дай за кем следовать. – Законы! Стыд! – выкрикнул другой. – Мы тут двадцать лет ждём, пока Пенелопа одумается, а они нам про законы! Дом Одиссея – это дом без хозяина! Он наш по праву сильного! А этот щенок и старый хрыч… Да мы их… – Ты их что? – перебил его вдруг более спокойный голос. Парень сидел поодаль, плетя из хлебного мякиша замысловатые узоры. – Зарубишь во дворе? При всех? Или подошлёшь кого-нибудь в тёмном переулке, как ты это любишь? – Он прав, – хмыкнул ещё один. – Действовать с горяча это глупость. Но от мальчишки действительно пришло время избавляться. Уж слишком он стал.. проблемный. – Без наставника мальчик – просто сирота с непомерными амбициями. Одинокий росток, который легко вытоптать. Толпа хрипло засмеялась. С дальнего конца стола, где обычно сидели самые молодые и самые пьяные, раздался голос, полный напускного, пьяного прозрения. – Да вы смотрите не туда! Вы подумайте… зачем старик так печётся о мальчишке? Честолюбие? Законы? Да не смешите! Он сделал небольшую паузу, смочив горло вином. – Ясно как день, что с его помощью он решил подобраться ближе к царице. – жених фыркнул, отбрасывая кость на тарелку. Та со звонком несколько раз стукнулась о стол, а после вновь стала ровно. – Хитрый же, гад. – Что ты несёшь, щенок? – с жадным любопытством прохрипел другой. – А то и несу! – оживился он. – Кто здесь самый уважаемый из стариков, кроме, может, Ментора, которого и след простыл? Амфином! Кто, защищая её сына, может день за днём быть рядом с ней, внушать доверие, сочувствие… а потом и нечто большее? Он откинулся на подушки, сияя от собственной догадливости. – Он ведь не женат! И богатства у него, может, и не царские, но достаточно. И знатен. И воин. А она – женщина, двадцать лет одна. Усталая. Отчаявшаяся. Мечтающая о сильном плече. И вот появляется он… верный, благородный, заботящийся о её сыне. Чем, кстати, медленно готовит почву. Сначала он станет её главной опорой. Потом самым близким другом. А потом… а потом Одиссей так и не вернётся, Телемах «неожиданно» столкнётся с несчастным случаем на охоте или в море… и кто останется рядом с безутешной царицей? Кто утешит её и примет бразды правления… уже как законный супруг? – Чёртов хитрый лис! – выругался кто-то. – Да он… да он все эти годы притворялся! – вскричал жених, чьё лицо исказилось яростью. – Прикидывался голубем мира, а сам метил на царское ложе! Под шумок наших пиров! – А на что вы надеялись? Рано или поздно кто-то должен будет занять это место. Антиной не участвовал во всём этом, хотя внимательно наблюдал. При этом взгляд, казалось, смотрел сквозь них, видя не их перекошенные рты, а некую схему, раскладывающуюся в его уме. Он видел, как сплетни превращаются в угрозу, угроза – в страх, а страх всегда ищет выхода. Телемах занят этим намеренно? Или всё же это было планом Амфинома, а царевич даже не в курсе о происходящем? Любой из них мог придумать нечто подобное, и у любого находился подходящий мотив. Связаны ли вечные пропажи Телемаха с попытками распространить слухи, а не с действительно какой-то занятостью? Проблема заключалась в том, что узнать ответы на эти вопросы можно было лишь у него лично. Всё же столько лет в клубке змей давали о себе знать даже в его едва появившемся характере. Мальчишка умел действовать скрытно, если действительно этого хотел, и делать это так, чтоб продолжать оставаться в тени. Решил избавиться от Амфинома самостоятельно? Зачем? Разве так уж плохо было находиться под покровительством Антиноя, делая всё вместе? Да и к тому же Антиной прямым текстом попросил его в это не лезть. Хотя куда уж царевичу слушать кого-то кроме себя. В прочем – уж этим они точно были с ним похожи. Когда шум в зале достиг апогея и женихи, разгорячённые вином и собственной гениальной подлостью, уже спорили о деталях, то Антиной, до сих пор сидевший неподвижно, внезапно поднялся. Он почти небрежно кивнул в сторону Евримаха, сидевшего чуть поодаль и внимательно наблюдавшего за всё той же пьяной картиной. Это было похожее скорее на приказ, чем на приглашение. Затем он развернулся и вышел из зала, даже не окинув его взглядом напоследок. Уж слишком такие посиделки стали утомлять. Евримах, слегка приподняв бровь, с небольшой задержкой поднялся и последовал за ним. Гул пиршественного зала наконец отступил, превратившись в далёкий, зловещий грохот. Здесь даже дышать становилось легче, не говоря уже о том, что и мысли достаточно просто складывались в нужную последовательность. Иногда он понимал почему Телемах так торопится сбежать из такого общества. А эти моменты всё его, казалось бы, странное поведение, – становилось обычными привычками абсолютно нормального человеческого желания. Из года в год надоедало слушать одно и то же, и уж тем более держать при этом деловую улыбку на лице. Антиной шёл быстрым шагом, пока Евримах следовал за ним в двух шагах. Они свернули в узкий, полуосвещённый коридор, ведущий к внутренним дворикам, в которых пахло пылью, маслом для светильников и сыростью от камней. Антиной резко остановился, откинулся плечом на косяк ниши, теперь заслоняя собой проход. – Я слушал этот собачий лай достаточно, – произнёс он, наконец повернув голову в сторону Евримаха. – Теперь скажи мне, Евримах. Что ты делаешь среди этого стада? Зачем ты лезешь в эту лужу крови и тупости, которую они сами себе роют? Евримах коротко и презрительно фыркнул. Он скрестил руки на груди, приняв свою привычную позу мнимой рассудительности, но на его лице заметно проступало раздражение. – Потому что, дорогой Антиной, пока ты… отвлекаешься… проблема растёт, а решение не приходит. Ты позволил им развязать языки, позволил этой сплетне об Амфиноме выйти из-под контроля. Ты позволил мальчишке стать сильнее. И теперь этот мальчишка начинает обрастать плотью и защитниками. Если ты не можешь или не хочешь с этим разобраться – найдётся тот, кто сможет. Антиной не двинулся с места, только слегка сжал пальцы на каменном выступе. – «Разобраться», – едко повторил он. – Ты предлагаешь грубую силу, Евримах? Убийство во дворе? Это сделает из него мученика и вмиг объединит против нас всех остальных. Ты стал глупее Ктесиппа. – Я предлагаю не грубость, – парировал Евримах, и его голос тут же стал низким, ядовитым. – А действие. Пока ты наблюдаешь и проводишь свои… тайные встречи – другие готовятся действовать. Действительно действовать, а не заниматься собственным увлечением. Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию. – Тебе давно пора бы сделать выбор. Или ты ведёшь игру и убираешь угрозу – любую угрозу, будь то старый воин или юный наследник, – или… – Евримах усмехнулся. – Или ты можешь и дальше терять голову от царевича, раз уж он тебе так приглянулся. Забавляйся. Но не мешай тем, кто пришёл сюда за настоящей добычей. Осознание того, что его тайна, ставшая личной слабостью, не только замечена, но и уже используется против него как оружие – стало довольно неприятным открытием. Он оттолкнулся от косяка, выпрямившись во весь рост, и вдруг оказался на голову выше Евримаха, нависая над ним. – Ты переступил черту, – сказал Антиной так тихо, что слова едва долетали до слуха. – Ты залез туда, куда не следовало. И сделал из этого неправильные выводы. Я всё держу под контролем. – Под контролем? – он покачал головой с притворной жалостью. – О, Антиной. Давай посмотрим правде в глаза. Чем твой план, в сущности, отличается от плана Амфинома? Изначально – ничем. Оба вы хотели одного: использовать мальчика как ступеньку к трону. Подобраться к власти через него. Только вот он действует довольно прямо: воспитывает преемника, чтобы править из-за его спины. А ты… ты выбрал путь тоньше. И заигрался. Он глубоко вздохнул, отрешённо глядя вперёд. – Ты должен был манипулировать им. А вместо этого позволил ему манипулировать тобой. Ты вложил в него силу, научил мыслить, показал ему его мощь. Ты взрастил в нём соперника, Антиной. И теперь этот соперник знает все твои ходы. И видит все твои слабости. Антиной молчал. Но его плечи, упёршиеся в косяк, напряглись. – И вот вопрос, который должен лишать тебя сна, – продолжал Евримах. – Что ты будешь делать, когда твой взлелеянный царевич, встав между тобой и Амфиномом… выберет не тебя? Когда старый, честный воин, предлагающий простую защиту и ясную цель, покажется ему надёжнее, чем ты, со всей твоей холодной игрой и интригами? Когда он забудет о тебе, как забывают о ненадёжном союзнике. Ведь именно ты вложил в его руки меч, который он может повернуть против тебя. Как ты можешь быть уверен, что он не предаст тебя в первую же трудную минуту? – Всё под контролем, – повторил Антиной, хотя теперь казалось будто он говорит больше для себя, чем для Евримаха. И в этот момент краем глаза, через узкую арку, ведущую во внутренний двор, он увидел движение. Телемах шёл по выложенной камнем дорожке, в руках уже привычно сжимая стопку свитков. В двух шагах от него, склонив голову в сосредоточенной беседе, шагал Амфином. Старик что-то говорил, пока Телемах слушал с таким выражением внимания и уважения, которого он никогда не демонстрировал в пиршественном зале. Картина была до неприятного идиллической. И уж слишком напоминала прошлое, в котором Амфином точно так же вплетал свои идеи в голову Антиною. Евримах, проследовавший за его взглядом, тихо фыркнул. – Всё ещё под контролем? – победно переспросил он. Антиной не ответил, вместо этого грубым движением он оттолкнул Евримаха плечом от проёма и шагнул во двор. Солнечный свет, яркий после сумрака коридора, ударил ему в глаза. Когда он вышел на дорожку, Амфинома уже не было рядом – тот, вероятно, свернул к своим покоям или к оружейной. Телемах же продолжал путь к небольшому входу дворца, уткнувшись взглядом в свитки. – Телемах, – голос Антиноя прозвучал резче, чем хотелось. – Куда идёшь? Телемах вздрогнул и остановился. Он обернулся, и в его глазах на секунду мелькнуло недоумение, затем что-то более сложное, что он тут же погасил. Взгляд его скользнул с лица Антиноя на свитки в своих руках и обратно. – К..себе? – неуверенно ответил он, кажется, совершенно не понимая сути вопроса. – Чего ты хочешь? – К себе? – Антиной сделал шаг вперёд, перекрывая ему путь. – И что ждёт тебя в твоих покоях, принц? Пыльные фолианты и тишина? Или, может, более… полезные занятия? Я хочу кое-что обсудить. Телемах нахмурился. Его пальцы сжали края свитков. – Я занят. Мне велели привести в порядок архивы по морской навигации. – в его голосе прозвучала не привычная ребячливая обида, а холодное, взрослое раздражение. – Я не могу прибегать по твоему первому зову, Антиной. У меня есть обязанности. И не только перед тобой. В таком едком ответе почему-то не кстати читался молчаливый, но ясный ответ на ядовитый вопрос Евримаха. Он уже делает выбор. И этот выбор – не ты. Антиной почувствовал, как холодная ярость, даже не на Телемаха, а на саму ситуацию, на Евримаха, на Амфинома, на эти проклятые свитки – поднимается у него внутри. Но всё, что он позволил себе, – это чуть более резкий выдох через нос и сужение глаз. – Твои обязанности, – тихо произнёс он. – Никто не отрицает. Но наш… договор… тоже требует внимания. Его тяжёлый и неотрывный взгляд буравил Телемаха, напоминая о той тени, которую они вдвоём отбрасывали, о секретах, которые знали только они двое. Телемах замер, а после снова посмотрел на свитки в своих руках, будто взвешивая их физическую тяжесть против более ощутимого груза, который на него давил Антиной. Наконец он резко выдохнул, сдаваясь наверное не столько перед сомнительным аргументом, сколько перед настойчивостью. – Хорошо, — коротко бросил он, избегая прямого взгляда. — Я занесу всё это и приду. Антиной резко кивнул. Достигнутое согласие не принесло ему удовлетворения, лишь колючее ощущение победы, добытой через принуждение, а не через желание. Он развернулся и ушёл, пока его тёмная фигура быстро растворилась в тени аркады, ведущей в его крыло дворца. Он шёл, чувствуя на спине взгляд Телемаха, полный смутного недовольства и вынужденной покорности. Это было не то, чего он хотел. Но это было лучше, чем полная потеря контроля. По крайней мере, так он пытался убедить себя, в то время как ядовитый вопрос Евримаха продолжал отдаваться эхом в его черепе: «Как ты можешь быть уверен, что он не предаст тебя?» Теперь ему предстояло убедить в своей неуязвимости не только Евримаха, но и самого себя.

***

Антиной стоял у окна, спиной к комнате, когда раздался тихий, но уверенный стук. Он обернулся, тяжело вздохнул и открыл дверь. Телемах стоял на пороге, скрестив руки на груди – Ну? – спросил он без предисловий. – Чего ты хотел, Антиной? Антиной отступил, пропуская его внутрь, и закрыл дверь с тихим щелчком. Он не отвечал сразу, обходя Телемаха медленным кругом, будто осматривая добычу. – Чего я хотел? Интересуюсь. Чем занят был мой союзник, пока я пытаюсь сдерживать свору гиен, которую мы с тобой же и распустили? Телемах следил за его движением, не поворачивая головы, только глазами. Его брови чуть нахмурились. – «Мы распустили»? Я разбирал архивы. Приводил в порядок то, что запустили за двадцать лет. Ты сам говорил, что знание – тоже оружие. Это твоей задачей было держать порядок в руках. – Оружие, – повторил Антиной, останавливаясь прямо перед ним, тем самым нарушая дистанцию, которую Телемах только что выстроил скрещёнными руками. – Интересное оружие. Особенно когда им размахивают на виду у всех. Гуляя по двору в обществе того, кого мы условились считать… кем? Целью? Угрозой? Телемах нахмурился сильнее. – Так ты об Амфиноме? Ты сам же велел мне следить за ним. Узнавать его планы, входить в доверие. Я и делал то, что ты сказал. Глаза Антиноя вспыхнули холодным, ядовитым огнём. Он сделал шаг ещё ближе, и Телемах невольно откинул голову назад, чтоб смотреть прямо на него. – Сказал, – выдохнул Антиной. – А потом, почти сразу, сказал тебе этого не делать. Сказал не лезть, не привлекать внимания, отойти и ждать. Ты меня послушал? – он сделал крошечную, мучительную паузу, наблюдая за тем как понимание и досада смешиваются на лице Телемаха. – Нет. Он отступил на шаг, измученно потерев переносицу. – Вместо этого ты взял и пошёл прямо к нему на глазах у всей челяди. И теперь по дворцу ползут слухи. Красивые, грязные слухи. О том, как старый, коварный Амфином лелеет преемника, чтобы самому жениться на твоей матери. И о том, как юный, наивный Телемах ведётся на эти сказки, потому что жаждет отцовской фигуры. Их сочиняют прямо сейчас, там, внизу, к слову. И питаются они одним – твоей глупостью. И твоим непослушанием. Он обернулся к окну, спиной к Телемаху. – Я тоже тебя видел сегодня в «почтительной» беседе. И знаешь, что я подумал? Я подумал, что Евримах, как ни противно это признавать, был прав. Ты становишься проблемой. Проблемой, которую я взрастил своими руками. Лицо Телемаха вспыхнуло мгновенным, ярким гневом. Скрещенные руки разомкнулись, кулаки сжались. – Ты… ты обсуждаешь меня с Евримахом? – вырвалось у него. – Ты передаешь ему наши разговоры? Наши планы? О чём ещё он знает? Он сделал шаг вперёд, и теперь уже он нарушал дистанцию, сдавленно дыша. – А выбор? Какой у меня был выбор, Антиной?! – его голос сорвался на полтона выше. – Ты велел отойти и ждать. Ждать чего? Пока женихи съедят всё, что осталось от моего дома? Пока они решат, что делать с матерью? Ты сказал «не лезь», но ты не предложил ничего взамен! Только тайные встречи и намёки! Амфином, по крайней мере, даёт конкретные знания! Говорит прямо! И он здесь, во дворце, каждый день, а не появляется только когда ему это удобно, чтобы указать на очередную мою ошибку! Телемах почти кричал, выпуская наружу недели накопившегося напряжения, страха и разочарования. Он был похож на молодого зверя, загнанного в угол, который внезапно решил драться. – Точку опоры? — Антиной с жалостью усмехнулся. – Или петлю на твоей шее? Знаешь, какой слух они уже сочинили? Что Амфином лелеет тебя, чтобы самому жениться на твоей матери и стать царём. А ты в этом удобная ступень. И когда ступенька станет не нужна… Он не договорил, позволив воображению Телемаха дорисовать картину. – Это ложь. По крайней мере сейчас. – выдохнул Телемах, но в его глазах мелькнула тень сомнения. – Можешь так думать, – тут же согласился Антиной.. – Но они с радостью поверят. Потому что это даёт им благородный предлог. Они «избавят Итаку от коварного узурпатора Амфинома и его глупой марионетки». Им даже аплодировать будут. – он положил руку на дверь рядом с головой Телемаха, замыкая его в пространстве между своим телом и деревом. – Ты говоришь, у тебя не было выбора. Я даю тебе его сейчас. Продолжай искать «точку опоры» в старике, который на самом деле является мишенью на спине у каждого из тех, кто внизу. Или… пойми, что единственная сила, которая может тебя укрыть, – это та, которую они не видят. Моя. Телемах напряжённо молчал. Антиной чувствовал это напряжение буквально в воздухе. Он видел, как взгляд царевича метнулся к двери, к окну, в поисках выхода, которого не было. – Ты всё ещё не понимаешь, – низким голосом произнёс Антиной. Он сделал шаг вперёд, вынуждая Телемаха откинуться спиной к резной панели стены. – Когда я взял тебя под свою защиту, когда вложил в тебя время и знание – это перестало быть сделкой. И стало правом. Он поднял руку и кончики его пальцев легли на виски Телемаха, скользнув по влажной от напряжения коже к углу скулы. – Я открыл в тебе то, чего другие не видели. Я разжёг огонь, который они приняли бы за слабость, – его пальцы остановились у линии челюсти, твёрдо приподнимая лицо Телемаха, чтобы тот не мог отвести взгляд. – И теперь, когда пламя наконец занялось, ты думаешь, я позволю другому греться около него? Позволю чужому голосу звучать в голове, которую я формировал? Глаза Антиноя, всегда такие холодные и расчётливые, вдруг вспыхнули чем-то тёмным, почти животным. Жадностью обладания. Чистым, неразбавленным инстинктом собственника, нашедшего наконец вещь, достойную того, чтобы считать её своей безраздельно. – Ты уже мой, Телемах. Каждой своей мыслью, рождённой в наших беседах. Каждым своим шагом, который стал твёрже после моих уроков. – он приблизил своё лицо ещё на сантиметр, и его шёпот стал густым, как смола. – Я не делюсь своим. Никогда. И не начну с тебя. Его взгляд медленно опустился с глаз Телемаха на его рот. Он видел как его губы, слегка приоткрытые от прерывистого дыхания, побледнели, затем дрогнули и сжались в тонкую линию. Как в горле прокатился судорожный глоток. Он наклонился, пока их лица не оказались на одном уровне, пока расстояние между ними не стало измеряться теплом выдыхаемого воздуха. Антиной на мгновение застыл, вдыхая этот воздух. А потом он разрушил оставшееся между ними расстояние. Его губы коснулись губ Телемаха. Касание было твёрдым, холодным, абсолютно властным. Его рука, упирающаяся до этого в стену, сжалась на шее Телемаха, пальцы впились в кожу у основания черепа, фиксируя и принуждая к неподвижности. В этом поцелуе было лишь тихое, безжалостное присвоение. Антиной, касаясь его губ своими, будто пытался запечатлеть на них: Ты мой. Сейчас. Завтра. Всегда. Телемах напрягся до едва ощутимой дрожи, но не отталкивал Антиноя. Его губы оставались неподвижными под губами Антиноя, холодными и податливыми, всё ещё сжатыми в тугую линию. Но Антиною этого пассивного принятия оказалось недостаточно. Ему нужна была сдача. Полная, безоговорочная. Его поцелуй стал требовательнее, настойчивее. А затем его рука, лежавшая на шее Телемаха, сместилась. Большой палец и указательный сомкнулись на его челюсти, прямо под скулами, сжимая кожу до боли. Сила, с которой он сжал, заставила челюсти Телемаха невольно разомкнуться под давлением. Ладони Телемаха с силой упёрлись в грудь Антиноя, а после он уверенно надавил, заставляя того отстраниться. Телемах отшатнулся в сторону, пока его грудь вздымалась от прерывистых, хриплых вдохов. Он резко вытер рот тыльной стороной ладони, скривившись. Его глаза, широкие и блестящие от адреналина и ярости, метались по комнате, не находя покоя, избегая надобности надолго задерживаться на Антиное. – Что… что ты творишь? – выдохнул он голосом полным отвращения, страха и сбивающей с толку растерянности. – Что это было? Антиной выпрямился. Он медленно, слишком медленно, поправил складки на своей тунике там, где ладони Телемаха оставили небольшие неровности. – Я утверждал то, о чём только что говорил, – ответил он ровным голосом. – Кажется, моё послание было недостаточно ясным. Пришлось подчеркнуть. – Это не «послание»! Это… это безумие! – Телемах сжал кулаки, но не сделал шага вперёд. Сила с которой он начал это говорить, казалось, испугала его самого. – Ты говоришь об Амфиноме, об угрозах, о контроле… а сам делаешь это? Ты что, с ума сошёл? – Напротив, – Антиной сделал ленивый шаг в сторону, отрезая путь к двери самим своим присутствием. – Это единственное, в чём есть смысл в этом абсурдном дворце. Вся эта возня за трон, за твою мать, за власть… она пуста. Шум пустоголовых детей. – он снова посмотрел на Телемаха, и в его взгляде была теперь не только жадность обладания, но и странное, извращённое восхищение этой вспышкой сопротивления. – А вот ты довольно настоящий. Гнев твой настоящий. Страх твой настоящий. И сила, с которой ты совершаешь все свои поступки… она тоже настоящая. Я её в тебя вложил. И я не позволю ей тратиться на кого-то другого. Он снова приблизился, но остановился в двух шагах, держа дистанцию, которую Телемах только что так яростно отстоял. – Я сделал тебя сильным, Телемах. И сильным ты будешь только со мной. Потому что я – единственный, кто не боится этой силы. Кто хочет её видеть. Кто требует её. Все остальные – или сломают тебя, или заставят тебя сделать это самостоятельно. Выбирай. Телемах стоял, прислонившись к стене, как будто она одна удерживала его на ногах. Отвращение и ярость на его лице боролись слишком заметно и отчётливо. Слова Антиноя проникали сквозь кожу, отравляя разум. В глазах Телемаха не осталось ничего, кроме слепой ярости. Удар был стремительным и жёстким, рождённым мышечной памятью, которую Антиной же в него и вложил. Кулак со всей силы врезался Антиною в скулу. – Лжец! – сорванно выкрикнул Телемах. Такой же лжец, как и все они! Ты хочешь того же, чего и остальные, только твой способ грязнее. Антиной отшатнулся от удара, пошатываясь. По его коже поползло алое пятно. Но внимание было приковано не к этому пустяку. В его глазах был дикий, ненасытный интерес. Искажённая улыбка тронула его окровавленную губу. – Наконец-то, – прошипел он. – Я уж думал ты совсем свой нрав растерял. Он не стал уворачиваться от следующего удара, а принял его на предплечье, и сам ринулся вперёд. Они сшиблись, сбивая со стола кувшины, спотыкаясь о шкуры на полу. Телемах бил, пока Антиной парировал, ловил, сковывал, не давая отступить, заставляя тратить последние силы в этой бесполезной вспышке гнева. Антиной не пытался нанести ответный удар. Он лишь сдерживал и изматывал, будто это был их обычный тренировочный бой. И постепенно, рывки Телемаха становились слабее. Его дыхание превратилось в судорожные вздохи. Ярость выгорела, оставив после себя пустоту и дрожь, сотрясавшую всё его тело. Антиной обхватил Телемаха сзади, его руки сомкнулись вокруг его груди и живота, прижимая его спину к своей груди. Телемах замер. Дрожь не прекратилась, но сил так яростно сопротивляться у него больше не было. Он обвис в этих железных объятиях, голова его бессильно упала назад, на плечо Антиноя. Тихо, прямо в ухо, донесся хриплый от драк голос Антиноя, но невероятно чёткий: – Видишь? Вот что происходит, когда ты выходишь из-под контроля. Когда твоя сила не направлена, то она бьёт наугад. Себе же во вред. – он сжал сильнее, заставив Телемаха снова коротко вдохнуть. – В этом нет ничего плохого. Как и в твоей ярости. Но эту ярость… нужно отдать в руки того, кто знает, как ею пользоваться. Он ослабил хватку, позволив Телемаху перевести дух, ощущая, как то сердце, что бешено колотилось о его грудь, начинает замедляться. – Дай мне этот контроль, Телемах. Добровольно. И ты никогда не будешь так потерян и слаб, как сейчас. Я буду твоим гневом. Твоим клинком. Твоей волей. А ты… ты будешь силой, которой я буду управлять. И вместе мы сметём всех, кто стоит у нас на пути. Всё, на что у Телемаха хватило сил – это выдохнуть. Он неловко, как ребёнок, уткнулся лицом в скомканную ткань туники Антиноя на его груди, закрыв глаза. Ему некуда было больше деваться и он прекрасно об этом знал. Всё, что он пытался построить – рухнуло. И единственное, что осталось, это голос, который обещал направление в этом хаосе. На его окровавленном лице, в полутьме комнаты, медленно расползалась тень удовлетворённой улыбки. Зверь был загнан. Теперь его предстояло приручить. И Антиной знал что это будет долгий, мучительный и бесконечно увлекательный процесс.