Тень, ставшая явью. И явь, обернувшаяся в тень.

Телемаху доставляло непредельное удовольствие ощущение того, что он может обладать им. Антиноем. Всё было до безумия просто – привлечь внимание, заинтересовать, и не позволять тому слишком многого. Играться, не подпуская достаточно близко, и отталкивать, давая понять, что ему не будет легко. Что с Телемахом никогда не бывает легко. Он сидел на столе, свесив ноги, и чувствовал, как бешено колотится собственное сердце где-то в горле. Это было безумие. Чистое, абсолютное безумие – провоцировать Антиноя в его собственной комнате, после всего, что между ними было. Но именно поэтому он это делал. Потому что если Антиной думает, что знает его – пусть продолжает так думать. Если Антиной ждёт страха и покорности – пусть получит нечто совсем другое. Если Антиной привык контролировать каждый вздох своей «интересной проблемы» – пусть попробует проконтролировать вот это. Телемах знал, как нужно привлечь его внимание. Знал, как повернуться, что сказать и что сделать. Он изучал Антиноя так же тщательно, как тот изучал его, стараясь запомнить каждую реакцию, каждый взгляд и каждую интонацию. И понял главное: Антиной не может пройти мимо вызова. Не может отказаться от игры. Не может не ответить, когда ему бросают кость. Вот только Телемах был капканом. Он намеренно сел так, чтобы свет падал на него. Намеренно откинулся назад, опираясь на руки, позволяя ткани туники натянуться на бёдрах и чуть приподняться над коленями. Мелочь. Но он знал что Антиной заметит. Антиной замечал всё. Конечно, он заметил. Телемах видел, как взгляд Антиноя скользнул по его фигуре, задерживаясь на мелочах, которые он сам для себя отметил как важные. На линии напряжённых мышц предплечий. На том, как ткань обтягивает бёдра. На полоске обнажённой кожи над коленом. Внутри всё сжалось от страха и отвращения, но Телемах заставил себя сидеть неподвижно. Даже улыбнулся, стараясь придать лицу более спокойное выражение. Он не был уверен, что это сработает, но, кажется, сейчас всё шло так, как нужно. Антиной приблизился и встал так, что его ноги почти касались свисающих ног Телемаха, а их лица оказались на одном уровне. Телемах чувствовал его дыхание, его запах, его близость – и с трудом подавлял желание отшатнуться. Нельзя. Если сейчас отшатнуться – всё рухнет. Антиной рассматривал его медленно, бесцеремонно, жадно. Взгляд скользил по шее и ключицам, задерживался на открытой коже на бёдрах. Телемах позволял происходить этому. Более того – он слегка откинул голову, подставляясь под этот взгляд, давая лучше рассмотреть себя. Он хотел, чтоб Антиной запомнил. Чтоб запомнил каждую деталь, изгиб и прикосновение. Чтоб всё это стало фантомным, мрачным призраком в его мыслях, от которого он не сможет отмахнуться так легко. От которого не сможет избавиться, потому что в один момент это станет единственным стимулом для существования. – И всё же ты был напуган, – произнёс Антиной почти шёпотом. – Ты и сейчас напуган. Но зачем-то делаешь вид, что это не так. Зачем? Телемах не дрогнул. Вопрос попал в цель – конечно, он был напуган. До дрожи в коленях, до холодного пота на спине, до тошнотворного комка в горле. Но признать это – значило проиграть. – Напуган? – переспросил он, и голос его прозвучал удивлённо, почти искренне. – Ты так думаешь? – Уверен, – ответил Антиной без колебаний. – Я вижу это в каждом твоём вздохе, который ты стараешься сделать ровным. В каждом взгляде, который ты удерживаешь на мне секундой дольше, чем нужно, чтобы доказать что-то самому себе. Телемах улыбнулся. Улыбка вышла кривой и почти печальной ровно настолько, чтобы Антиной не понял, чем на самом деле сейчас заняты мысли Телемаха. – По крайней мере, – сказал он, растягивая слова, – Я не удивляюсь от каждого твоего действия. Антиной на мгновение замер, и Телемах увидел тень сомнения в его глазах. Хорошо. Значит, работает. – Разве? – Антиной приподнял бровь, возвращая себе привычную маску. – Мне казалось, что мы удивляем друг друга в равной степени. Телемах небрежно, почти расслабленно пожал плечами, будто ему совершенно всё равно. Ткань туники снова сместилась на плече, открывая ещё немного кожи. От взгляда Антиноя, конечно, не укрылось и это. – Ты предсказуем, Антиной, – сказал он, и в голосе его прозвучала странная, почти ласковая интонация. – И, к слову, спасибо за это. Вот теперь Антиной действительно потерял дар речи. Всего на секунду, но Телемах успел это заметить. – Спасибо? – переспросил Антиной, и в его голосе прозвучало неподдельное, нерасчётливое недоумение. – За что? – За то, что так легко подтвердил мои мысли, – ответил он. – Ты стоишь здесь, анализируешь мой страх, разглядываешь меня как вещь, пытаешься вернуть себе контроль. Ты ни капли не изменился. А это значит… Он наклонился вперёд, сокращая последние сантиметры между их лицами. Шёпот его стал острым, как лезвие. – …что я могу быть на шаг впереди. Потому что я уже знаю, что ты сделаешь дальше, пока ты до сих пор гадаешь, что буду делать я. Он откинулся назад, снова опираясь на руки. Смотрел на Антиноя с вызовом и в глазах его горела холодная, расчётливая уверенность. Внутри всё дрожало. Каждая клетка кричала от ужаса. Но он сидел неподвижно, позволяя Антиною думать, что это игра. Что у него есть сила. И в какой-то момент Телемах понял, что он действительно чувствует эту силу. Странную, пьянящую, опасную, но силу. Силу власти над ним. Силу заставлять его терять равновесие. Силу быть не просто жертвой, а тем, кто наконец может устанавливать свои собственные правила и законы. И он устанавливал их. Антиной опустил взгляд на его бедро. На ту самую полоску обнажённой кожи, которую Телемах намеренно выставил напоказ. А потом его пальцы коснулись этой кожи по-собственнически жадно. Телемах вздрогнул. Он не мог это контролировать. Тело предавало его, реагировало на прикосновение раньше, чем разум успевал напомнить, что двигаться сейчас нельзя. Мышца под чужой ладонью напряглась, по коже пробежала мелкая, почти неосязаемая дрожь. Но он не отшатнулся. Не отодвинулся. Не оттолкнул руку. Он сидел, опершись на руки, и смотрел на Антиноя снизу вверх. Взгляд его был твёрдым, несмотря на предательскую дрожь тела. Антиной шагнул ближе. Его бёдра оказались между раздвинутых ног Телемаха, тела разделяли только тонкие слои ткани. Рука так и осталась лежать на бедре, большой палец медленно, изучающе водил по коже. – Мне нравится, – с ухмылкой произнёс Антиной. – Как ты пытаешься сделать вид, что тебя это не страшит. Телемах чувствовал собственное сердцебиение в ушах, сбитое дыхание, и как предательски дрожат побледневшие пальцы, которые он спрятал, опираясь на столешницу. Страх был липким, тошнотворным и всепоглощающим. Но вместе со страхом в нём росло что-то ещё. Что-то холодное и твёрдое. Что-то, что смотрело на эту ситуацию со стороны и давало понять, что Антиной действительно ведётся. Он делает именно то, что ожидал Телемах. Он собственными руками отдаёт ему всю власть. – И надолго ли тебя хватит? – спросил Антиной, наклоняясь ближе. Его губы оказались в паре дюймов от уха Телемаха. Телемах усмехнулся коротко и беззвучно. Пожал плечами и это движение заставило его грудь слегка выгнуться навстречу. – Можешь попробовать проверить, – сказал он. – Я уже делаю это, – парировал Антиной, и голос его приобрёл тот самый низкий, бархатистый оттенок, от которого у Телемаха всегда бежали мурашки. – Нет, – Телемах покачал головой, дыханием касаясь щеки Антиноя. – Пока ты просто пытаешься намеренно меня напугать, а не удивить. Антиной отклонился назад, чтобы встретиться с его взглядом. В его глазах плескалась ярость, смешанная с пьянящим азартом. – Разве я должен тебя удивлять? Антиной злился, потому что Телемах сломал его сценарий. И потому что он больше не ведётся на провокации, заставляя того играть по собственным правилам. В ответ Телемах поднял руку и плавно, почти небрежно, коснулся пальцами ткани хитона на плече Антиноя. Поправил несуществующую складку. Жест был настолько спокойным и в то же время снисходительным, что у Антиноя на мгновение перехватило дыхание. Телемах видел, как дрогнул его взгляд, как на секунду исчезла с лица привычная маска всевластия. Попался. Антиной, уверенный в том, что контролирует Телемаха и имеет над ним полную власть, – даже не заметил, как тот стал вести его за собой. – Не одному тебе бывает скучно, – мягко проговорил Телемах. Телемах видел, как Антиной меняется. Как исчезает последний остаток контроля, как глаза заволакивает чем-то тёмным и опасным. Он знал, что перешёл черту. Знал, что сейчас последует реакция. И он был готов. Антиной двинулся вперёд. Одной рукой всё ещё впиваясь в бедро Телемаха, другой обхватив его сбоку, ниже талии, он притянул его к себе, стирая последние миллиметры между ними. Теперь их тела соприкасались по всей длине – от бёдер до груди. Телемах чувствовал его тепло, его дыхание, его бешеный пульс. Чувствовал, как сердце Антиноя колотится где-то рядом с его собственным сердцем, и думал о том, что наконец нашёл его слабость. Это было проще, чем он предполагал. – И ты продолжишь молча терпеть? – прошипел Антиной прямо в его губы. Телемах даже не попытался вырваться. Его руки всё так же лежали на столе по бокам, но пальцы слегка сжали край – единственное предательское движение, которое он не смог контролировать. Терпеть? Ему не приходилось терпеть. Он знал, для чего и зачем это делает, а потому всё, что ему оставалось – лишь сохранять должное самообладание. И продолжать изучать Антиноя, чтоб знать, где и на что стоит надавить. Ещё совсем немного. Антиною ведь нравится, если его дразнят – А что бы ты сделал на моём месте? – спросил он, и голос его прозвучал удивительно ровно, хотя губы на мгновение дрогнули. – На твоём месте, – обжигающе выдохнул Антиной. – Я не явился бы сюда без ножа. И тогда Телемах улыбнулся сладко, почти невинно. Его глаза, такие близкие, сверкнули каким-то тёмным, безумным весельем. – Так проверь, нет ли его у меня. Он сказал это и почувствовал, как страх и восторг смешиваются в крови в один пьянящий коктейль. Телемах игрался с ним и знал, что Антиной понимает, что тот делает. Это приносило удовольствие вдвойне. Антиной наклонился и захватил его губы своим поцелуем. Это было не похоже на их первый, холодный поцелуй, ставший актом присвоения. Этот был яростным и требовательным. Почти отчаянным. Антиной вложил в него всю накопившуюся ярость, всё раздражение, весь этот безумный, жгучий интерес. Телемах чувствовал, как губы Антиноя двигаются настойчиво, властно, как язык требует входа, как всё тело прижимается к нему, пытаясь сломить непокорную статичность. Он ответил не так, как Антиной жаждал. Не с той дикой страстью, не с отчаянием, не с потребностью. Его губы отвечали сдержанно, почти рассеянно. Он не отталкивал, но и не спешил навстречу. Телемах просто позволял целовать себя. Антиной жаждал страсти? Хотел, чтоб Телемах сгорал так же, как и он? Это забавляло. Телемах даже слегка улыбнулся в чужие губы, чувствуя, сколько злости копится в Антиное от этого безразличия. Пускай. Так было даже лучше. Эта скучающая, почти терпеливая покорность сводила Антиноя с ума. Телемах видел это по тому, как напряглось его тело, как сбилось дыхание, как пальцы впились в его затылок. Антиной оторвался на мгновение, чтобы перевести дух. Его глаза горели тёмным огнём. Телемах смотрел в них спокойно, чуть насмешливо, чувствуя, как зрачки расширяются от чего-то, что он сам не мог до конца объяснить. Антиной обхватил его за затылок всей ладонью, пальцы впились в короткие волосы у основания черепа, и резко, почти грубо, запрокинул голову Телемаха назад. Телемах позволил. Даже больше – он наслаждался этим мгновением. Этой секундой, казалось бы, полной уязвимости, когда его горло было открыто, когда Антиной мог сделать с ним всё что угодно. Пусть смотрит и запоминает как можно больше. Пусть привыкнет к тому, что Телемах принадлежит ему, чтоб потом, при надобности, это сыграло ему на руку. Антиной снова приник к его губам. Поцелуй стал ещё более требовательным, глубоким, почти болезненным. Он пытался вырвать ответ силой, заставить сдаться, просить ещё. Губы Телемаха наконец перестали быть неподвижными, и он, выдохнув, решил продолжить начатую игру. Он лениво, едва уловимо, ответил на поцелуй. Медленное, почти сонное исследование. Телемах пробовал на вкус его ярость и одержимость. И они сводили с ума не меньше, чем самого Антиноя. Хотелось запомнить всё это, запечатлеть в своей памяти и, в будущем, использовать это. Это был ответ, но ответ столь дразнящий и неполный, что сводил с ума сильнее любого сопротивления. Антиной углубил поцелуй, его язык настойчиво скользнул вдоль линии сомкнутых губ, требуя углубить его. Телемах позволил. После мгновения показательного колебания он открылся, и их языки сплелись. Он чувствовал, как Антиной теряет контроль, как тонет в этом поцелуе, как забывает обо всём на свете. Телемах чувствовал на своих губах чужие, ощущал, с какой силой Антиной сжимает его бедро, и ликующе прикрывал глаза от осознания того, что Антиной целиком и полностью принадлежит ему. Что он уже поселился в его голове. В его одержимости. Он стал слабостью Антиноя, и тот даже не заметил этого. Антиной сплетал их воедино, не давая оторваться, вырваться, даже перевести дух. Он пил его дыхание, впитывал его вкус. Телемах чувствовал это – чувствовал, как Антиной тонет в нём, как теряет себя. Он положил ладонь на плечо Антиноя, чуть ниже ключицы и сжал. Пальцы впились в мышцу с такой силой, что Антиной невольно прикусил его губу. Короткие ногти Телемаха вдавливались сквозь ткань хитона прямо в кожу, обещая синяки, обещая память об этой ночи, выжженную на плоти. Он хотел стать частью Антиноя, вросшей под кожу, как заноза. Хотел, чтоб он не мог забыть о нём ни на секунду. Антиной замер на мгновение, поражённый. А потом ответил тем же – его рука на бедре Телемаха сжалась, пальцы впились в гладкую кожу, оставляя свои отметины. Боль и удовольствие смешались воедино. Телемах чувствовал, как на коже проступают синяки, как тело запоминает это прикосновение, как каждая клетка кричит от напряжения. Телемах терял счёт времени. Он не знал, сколько прошло – мгновения или часы. В этом поцелуе не было времени, не было пространства, не было ничего, кроме них двоих и этой странной, пугающей связи. Антиной отпрянул первым. Его грудь тяжело вздымалась, губы горели, глаза были мутными от желания и невысказанного вопроса. Телемах смотрел на него и чувствовал, как внутри всё ликует. Его губы были влажными, распухшими от поцелуя, на щеках играл нездоровый румянец. Но глаза так и оставались холодными, спокойными, почти хищными. И тогда он медленно, не отводя взгляда, потянулся свободной рукой к своему поясу. Движения были плавными, неторопливыми – он знал, что Антиной следит за каждым его жестом. Из складок ткани, из-под туники у бедра, он извлёк кинжал. С узким, отточенным клинком и простой костяной рукоятью. Он взял его в пальцы и покрутил перед собой, ловя отблески света от лезвия. Металл мягко блеснул в полутьме комнаты. Он поднял взгляд на Антиноя. – И всё же, – произнёс Антиной хрипло, с горьким восхищением, – Ты не пришёл сюда без ножа. Телемах улыбнулся. На этот раз улыбка не была привычно сладкой или едкой, но была хитрой, глубокой. Он медленно склонил голову набок. Его влажный язык скользнул по собственной нижней губе, смахивая остатки их смешанной слюны. Жест был нарочито медленным, провокационным. – Боюсь, к твоему ужасу, – сказал он тихо, – Он больше мне не нужен, чтобы избавиться от тебя. Ловким движением, почти грациозным, он подвинулся к Антиною, снова сократив расстояние. Его тело, всё ещё сидящее на краю стола, оказалось вплотную к нему. Телемах наклонился и оставил на губах Антиноя короткий, лёгкий, почти невесомый поцелуй. – Ты только что, – прошептал он прямо в его губы, и дыхание его было горячим и сладким, – Вручил мне куда более смертельное оружие. Он отстранился, всё ещё держа кинжал в руке, и смотрел на Антиноя с тем же невыносимым выражением. Внутри всё дрожало. Каждая клетка кричала от напряжения и страха. Но вместе со страхом росло что-то холодное, твёрдое, невероятное. Власть. Он чувствовал её. Впервые в жизни он чувствовал настоящую власть над другим человеком. Не ту, что даётся рождением или положением. А ту, что даётся знанием. Знанием чужой слабости. Знанием того, что этот сильный, опасный, одержимый человек сейчас стоит перед ним растерянный, потерянный, не знающий, что делать дальше. Антиной стоял, оглушённый взглядом и этими словами. Телемах видел, как рушатся его стены, как исчезает маска, как на лице проступает что-то настоящее. Он сидел на столе, держа в руке кинжал, и смотрел на Антиноя. Нога его размеренно болталась в воздухе, будто не произошло ничего удивительного. Внутри же бушевала буря. Но страх этот был где-то далеко, приглушённый, неважный. Потому что главное чувство, которое заполняло сейчас Телемаха, было другим. Он выигрывал. В этой безумной, опасной, смертельной игре он выигрывал. И ничто – ни страх, ни отвращение, ни усталость – не могли затмить этого пьянящего чувства. Он планировал это с того самого момента, как переступил порог этой комнаты. С того момента, как решил, что больше никогда не будет жертвой. Каждое слово, каждый жест, каждый взгляд – всё было просчитано, выверено, выстрадано. Он просто не ожидал, что это сработает так хорошо. Телемах смотрел на Антиноя, который стоял перед ним растерянный и думал о том, что теперь, наконец, он может позволить себе сделать с ним всё, что пожелает. Он улыбнулся шире и снова качнул ногой, наслаждаясь тишиной и властью. Было у них что-то общее в этой жажде обладания и оба, наверняка, прекрасно об этом знали. А потому и продолжали существовать вместе до тех пор, пока одному не наскучит другой. Только вот скучно не было. Отнюдь. Их союз становился единственным, отвратительным, но живым вздохом в этом смраде предвещающем кровавую бойню за трон. Слова Антиноя о его прошлом, об Амфиноме, о том, как их пути разошлись звучали в голове снова и снова, как навязчивая мелодия, от которой невозможно избавиться. Антиной рассказывал, как Амфином учил его всему, что он теперь умеет. Как сделал из него воина, стратега, человека, думающего на шаг вперёд. И как потом эти самые уроки обернулись против учителя. Потому что Антиной начал думать слишком далеко вперёд. О том, что выходило за рамки дозволенного. И Амфином уидел, что его ученик стал не просто защитником Итаки, а чем-то иным. Чем-то, что нельзя контролировать. И их пути разошлись. Телемах думал об этом и чувствовал странное, болезненное узнавание. Он сам был таким же – продуктом чужих уроков, чужих ожиданий, чужих надежд. Боги учили его одному, Амфином – другому, Антиной – третьему. И каждый хотел вылепить из него что-то своё. Но что оставалось от него самого? Антиной говорил об Амфиноме с интонацией, в которой смешивались уважение, горечь и презрение. Говорил, что Амфином до сих пор считает его испорченным, но талантливым учеником, который свернул не туда. И что его ещё можно вернуть на путь истинный, если удалить дурное влияние. То есть – его собственные мысли. Вот оно. Самое важное. Амфином хотел вернуть Антиноя на путь истинный, удалив его собственные мысли. Сделав его удобным. Управляемым. Таким, каким он был когда-то – послушным инструментом в чужих руках. И теперь Амфином подходил к Телемаху с той же улыбкой и с теми же сладкими речами. Телемах вспоминал их разговоры – те самые, о которых Антиной с такой насмешкой расспрашивал. О долге. О том, как важно помнить, чей он сын. О том, что сила – это ответственность, а не привилегия. Стандартные поучения старого солдата мальчику, который потерял отца. Но теперь, после слов Антиноя, он видел в этих разговорах другое. Вопросы Амфинома о распределении запасов, о настроениях среди слуг, о том, что Телемах думает о тех или иных вещах – всё это было не случайно. Каждый вопрос ложился в копилку. Каждый ответ давал пищу для размышлений. Амфином собирал свою картину. Оценивал материал. Так же, как когда-то оценивал Антиноя. И теперь Телемах задавал себе вопрос: а что, если Амфином прав? Что, если в его видении мира действительно есть смысл? Порядок, стабильность, предсказуемость – разве это плохо? Разве это не то, чего так не хватает Итаке, раздираемой женихами? Антиной называл это «грудой старых, никому не нужных камней». Но разве камни – это плохо? Разве не на камнях строят дома, которые стоят веками? Телемах думал об этом и чувствовал, как в душе разрастается сомнение. Антиной был опасен. Антиной был непредсказуем. Антиной хотел использовать его в своей игре, главная цель которой – развеять скуку. И в этой игре Телемах был пешкой. Интересной, ценной, но пешкой. Амфином предлагал другое. Порядок. Ясность. Возможность вернуть Итаке то, чем она была при отце. Но цена? Цена – отказ от собственных мыслей и самостоятельности. Стать удобным. Управляемым. Таким, каким хотел видеть Антиноя. Телемах вспоминал, как Антиной сжал его бедро под своими пальцами, когда говорил об этом. Как в его голосе звучала плохо скрываемая насмешка. Как он сказал: «Он хочет понять, можешь ли ты быть управляемым элементом в его проекте порядка. Или тебе, как и мне, суждено стать испорченным, слишком самостоятельным». И тогда Телемах задал тот самый вопрос, который мучил его всё это время. Он спросил, не делает ли Антиной то же самое. Не оценивает ли он его точно так же, просто по-сврему. Не смотрит ли, как он реагирует, что делает с информацией, насколько податлив или неподатлив. Ответ Антиноя был неожиданным. Он сказал, что Телемах отличается. Что он пришёл сам, с условиями и с готовностью использовать то, что ему дают, против тех, кто даёт. Что он уже перестал считать себя мальчишкой. И это было правдой. Телемах действительно перестал. Где-то между первой ночью в этой комнате и сегодняшним вечером он перестал быть жертвой. Но в какой игре он участвует? Антиной предлагал ему правду. Грязную, неудобную, кровавую. Предлагал себя как единственного человека, который видит в нём силу. И Телемах принял это предложение. По крайней мере, сделал вид, что принял. Но теперь, после рассказа об Амфиноме, он думал: а что, если Амфином – это другой путь? Что, если с ним можно построить что-то настоящее, а не просто играть в игры, от которых у Антиноя загораются глаза? Антиной играет ради игры. Ради сложности. Ради того, чтобы не было скучно. Ему всё равно, что будет с Итакой, с народом, с Телемахом в конце концов. Ему важен процесс. Амфиному важен результат. Порядок. Стабильность. Возможно, даже справедливость, в его понимании. Он думал о том, что может перейти на сторону Амфинома. Что может использовать всё, что узнал от Антиноя, против него самого. Что может прийти к старому воину и сказать: «Я знаю, что он замышляет. Я помогу тебе остановить его». И тогда Амфином посмотрит на него по-другому. Не как на материал, который нужно оценить, а как на союзника. Как на того, кто выбрал правильную сторону. Но что-то останавливало. Может быть, то, что Амфином всё-таки хотел сделать его удобным. Управляемым. Таким, каким хотел видеть Антиноя, но не получилось. Может быть, то, что в словах Антиноя была правда. Горькая, циничная, но честная. А в словах Амфинома была сладость, от которой хотелось ополоснуть рот. Может быть, то, что Антиной, при всей своей одержимости и желании владеть, хотя бы не врал о том, кто он есть. А Амфином говорил о заботе. О помощи. О правильном пути. И это было страшнее, потому что за этим скрывалось то же самое – желание контролировать, просто прикрытое красивыми словами. Но теперь он знал цену этой заботе. И всё равно думал о предательстве. Потому что предательство Антиноя могло дать ему свободу. Настоящую, а не ту, которую Антиной обещал в обмен на покорность. Предательство могло сделать его самостоятельным, давая возможность выбрать сторону самому. Но была ли у него эта сторона? Телемах не знал. Он знал только одно: он устал. Устал, чтобы его оценивали, взвешивали, прикидывали, на что он годен. Устал, чтобы его контролировали – по-разному, разными способами, но контролировали. И если для того, чтобы перестать быть пешкой, нужно предать – что ж, значит, он предаст. Он будет играть с Антиноем. Будет слушать его правды, учиться его цинизму, перенимать его методы. Будет делать вид, что согласен, что поддаётся, что становится тем, кем Антиной хочет его видеть. И одновременно он будет слушать Амфинома. Будет принимать его заботу, кивать на его слова, делать вид, что верит в его порядок и справедливость. А потом, когда придёт время, он выберет сам. Телемах шёл по коридору, погружённый в свои мысли, когда услышал шаги за спиной. Кто-то приближался быстро, явно намереваясь его догнать. – Телемах! Эй, царевич, постой! Голос был неприятно знакомым. Телемах замедлил шаг, но не остановился. Пусть догоняет, если так надо. Евримах поравнялся с ним, слегка запыхавшись. На его лице играла та самая полуулыбка, которую Телемах терпеть не мог – самодовольная, с лёгким прищуром, будто он знает про тебя что-то, чего ты сам не знаешь. – Чего тебе? – спросил Телемах, продолжая идти. Он даже не повернул головы. – Проводить решил, – Евримах пристроился рядом, нарочито небрежным шагом. – А то ходишь тут один, ещё упадёшь где-нибудь. Темнота, знаешь ли. Телемах промолчал. Он знал, что Евримах просто так не подойдёт. Этот человек ничего не делал просто так. – Слушай, – Евримах понизил голос, хотя в коридоре никого не было, – Я хотел поговорить. Насчёт тебя и Антиноя. – Не твоё дело, – коротко ответил Телемах. – Ошибаешься, – Евримах покачал головой. – Моё. Потому что когда вы двое начнёте жечь всё вокруг, мне тоже достанется. Я с вами в одном дворце живу, если ты забыл. Он сделал паузу, но Телемах молчал. – Ты хоть понимаешь, что делаешь? – продолжил Евримах. – Когда он во что-то вгрызается, он не отпускает, пока не сломает либо это, либо себя. Я его знаю. Телемах покосился на него. В голосе Евримаха не было привычной слащавости – только усталость и какое-то раздражение. – И что? – А то, – Евримах остановился и схватил Телемаха за рукав, заставляя тоже замереть. – Ты для него сейчас – как кость для собаки. Он будет грызть, пока зубы не сотрёт. И тебя сотрёт заодно. Ты это понимаешь? Телемах высвободил рукав. – Не трожь. Евримах убрал руки, но смотрел в упор. – Я серьёзно, царевич. Ты его доведёшь. Не специально, может быть, но доведёшь. Вы оба доиграетесь. И когда это случится, я хочу, чтобы ты знал: я тебя предупреждал. Он говорил жёстко, без привычных ужимок. Телемах смотрел на него и видел не придворного льстеца, а человека, который действительно чего-то боялся. За себя, за свою спокойную жизнь, которая могла рухнуть, если Антиной сорвётся. – И что ты предлагаешь? – спросил Телемах. – Отстань от него, – просто ответил Евримах. – Просто исчезни. Найди себе другое занятие. Охотой займись, девками, вином – чем угодно. Только оставь его в покое. – То есть это я к нему пристаю? – усмехнулся Телемах. Евримах дёрнул плечом. – Неважно, кто к кому. Важно, что из этого ничего хорошего не выйдет. Ты ему не друг. Ты вообще никому не друг в этих играх. Ты мальчишка, который решил поиграть во взрослые интриги, а пострадают все. Слова были грубыми, почти оскорбительными. Телемах почувствовал, как внутри закипает злость. – Значит, я мальчишка, – повторил он медленно. – А ты, значит, взрослый. И так боишься, что прибежал сюда посреди ночи уговаривать меня оставить твоего дружка в покое. Он шагнул ближе к Евримаху, и тот почему-то отступил на полшага. – Слушай сюда, Евримах. Если ты так боишься за Антиноя – иди и скажи ему сам. Прямо сейчас. Постучи в его дверь и скажи: «Антиной, отстань от царевича, ты себя угробишь». Интересно, что он тебе ответит. Евримах смотрел на него со смесью удивления и плохо скрываемой злости. – Он не станет слушать. – Тогда заткнись, – отрезал Телемах. – Не хочешь рисковать – не лезь. Я сам разберусь, с кем мне водиться. Он развернулся и пошёл дальше, не оглядываясь. Шаги Евримах за спиной замерли – тот остался стоять в коридоре. Телемах шёл и чувствовал, как дрожат руки от напряжения. Каждый такой разговор выматывал, высасывал силы, заставлял держать лицо, когда внутри всё кипело. Он думал о том, что сказал Евримах. Антиной не отпустит. Это было правдой. И о том, что они оба могут друг друга уничтожить. Тоже правда. Но выхода не было. Он уже не мог просто взять и уйти. Не потому что Антиной не отпустит – хотя и поэтому тоже. А потому что он сам уже был частью этого. Частью плана, частью чего-то такого, чему даже названия не было. Он вздохнул и ускорил шаг. Нужно было дойти до своих покоев, лечь и хотя бы попытаться уснуть.

***

Телемах дошёл до своих покоев уже глубокой ночью. Коридоры опустели, факелы догорали, отбрасывая длинные дрожащие тени на каменные стены. Он устало потёр лицо ладонями, желая наконец-то лечь и провалиться в сон без сновидений. И замер. У его двери, прислонившись плечом к стене, стоял Амфином. Телемах моргнул, думая, что ему мерещится от усталости. Но нет – фигура не исчезла. Амфином стоял спокойно, сложив руки на груди, и, кажется, даже не прятался. Просто ждал. Телемах опёрся спиной о каменный косяк напротив и хмыкнул. Это начинает входить в привычку. Сначала Антиной под дверью, теперь Амфином. Амфином беззлобно усмехнулся уголком губ, будто старался тем самым оказать понимание. Он всегда старался делать нечто подобное перед тем, как начать говорить. – Прости, если напугал. Не хотел создавать проблем. Просто подумал, что разговор не терпит отлагательств. Телемах шумно вздохнул. Он уже не ждёт ничего хорошего от этой ночи. – Ладно, – сказал он, отталкиваясь от косяка и подходя ближе. – Я слушаю. Зачем пришёл? Амфином выдержал паузу, глядя на него с внимательным выражением, которое Телемах уже научился узнавать. Амфином смотрел на него так, когда взвешивал каждое своё слово перед тем, как его произнести. – Я пришёл поговорить об Антиное, – наконец сказал он. – О тебе. О том, что между вами происходит. Ну конечно. О чём же ещё. Телемах промолчал, ожидая продолжения. – Ты умный мальчик, Телемах. Я всегда это говорил. – Амфином говорил тихо, спокойно, без нажима. – И ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что не всё в этом мире так просто, как кажется. Люди редко бывают теми, кем себя называют. Он сделал паузу. – Антиной – один из таких людей. Ты уже мог это заметить. – Дальше, – коротко сказал Телемах. Амфином кивнул, будто ожидал такой реакции. – Я знаю его давно. Очень давно. Я учил его тому, что умел сам. Думал, что делаю доброе дело – воспитываю защитника для Итаки, для твоего отца, для будущего. – он горько усмехнулся. – Я ошибался. Он взял мои уроки и вывернул их наизнанку. Всё, что должно было служить порядку, стало служить только его собственной жажде. Жажде контроля и власти. Потому что ему нравится чувствовать себя хозяином положения. Эти слова были правильными и убедительными. Такими… похожими на правду. Потому что ею они и являлись. Единственное, что действительно дорого Антиною – это ощущение собственного превосходства и власти над положением. Наверняка он и дня не сможет прожить в спокойствии, когда лишится всего этого. – Он опасен, Телемах. Потому что он не видит границ. Для него нет ничего святого – ни долг, ни честь, ни верность. Только его собственная воля. Амфином шагнул ближе, понижая голос: – Ты думаешь, он тебе друг? Союзник? Нет. Ты для него – инструмент. Он использует тебя, чтобы добраться до меня, до женихов, до всего, что ему мешает. А когда ты перестанешь быть нужен – он тебя выбросит. Или сломает. Или сделает частью своей коллекции – вещью, которая должна принадлежать только ему. Внутри всё кипело, но Телемах заставлял себя слушать, запоминать, анализировать. В словах Амфинома была логика. Была правда – по крайней мере, часть правды. Антиной действительно хотел владеть им и действительно видел в нём свою вещь. –Я вижу, как он на тебя смотрит, – тихо добавил Амфином. – И это пугает меня больше всего. Потому что я знаю этот взгляд. Я видел его раньше. И ничего хорошего из этого не вышло. Он замолчал, давая Телемаху время переварить услышанное. – Допустим, я тебе верю, – медленно сказал Телемах. – Допустим, ты прав. Что дальше? Что ты предлагаешь? Амфином посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом. – Антиной, наверное, уже предложил тебе следить за мной? Искать что-то, что можно против меня использовать? Телемах вздрогнул. Слишком точное попадание. – Допустим. – осторожно ответил он. – Хорошо, – Амфином кивнул, будто только этого и ждал. – Тогда слушай. Я сам дам вам то, что вы ищете. Я собственными руками вложу в тайник то, что, по его мнению, сможет меня уничтожить. Старые записи. Соглашения и договорённости, которые были у твоего отца с разными людьми. Всё, что можно истолковать как угрозу для меня. Телемах нахмурился. – Зачем? – Затем, что это не уничтожит меня, – спокойно ответил Амфином. – Это уничтожит его. Он недолго посмотрел на Телемаха, а затем продолжил говорить вновь. – Вы найдёте всё это в кладовой и заберёте себе. Антиой оставит записи в своей комнате – он же не дурак, чтобы таскать такое с собой, верно? Будет держать под рукой, изучать, планировать следующий шаг. Телемах слушал, и в голове его медленно складывалась картина. Такая простая и изящная, но довольно опасная, если всё пойдёт не по плану. – А что будет, если эти записи вдруг найдут в его покоях? – тихо спросил Амфином, и в глазах его мелькнул холодный, спокойный огонь. – Кто-то из слуг или из женихов. Все увидят, что Антиной хранит тайные документы, компрометирующие людей, имеющих влияние на Итаку. Он развёл руками. – В лучшем случае – его изгонят. В худшем – казнят. Женихи не любят тех, кто играет против них. А уж когда увидят доказательства… Телемах молчал. Мысли метались в голове, как испуганные птицы. Это был жестокий, циничный, но работающий план. Если всё провернуть правильно – Антиной окажется в ловушке, которую сам же и помог создать. Документы, которые он считает оружием против Амфинома, станут оружием против него самого. – Ты хочешь, чтобы я помог тебе подставить его, – сказал Телемах. Это был не вопрос. – Я хочу, чтобы ты помог мне защитить Итаку, – поправил Амфином. – От человека, который несёт только хаос и разрушение. Ты видел его. Ты знаешь, на что он способен. Ты хочешь, чтобы такой человек имел власть? Чтобы он решал, кому жить, а кому умереть? Телемах вспомнил руки Антиноя на своей шее. Его голос, шепчущий про контроль. Его глаза, полные жадной, собственнической одержимости. – Нет, – тихо ответил он. – Не хочу. – Тогда помоги мне, – Амфином протянул руку, но не коснулся, просто дал возможность увидеть этот жест. —ю– Сделай вид, что согласен с ним. Иди с ним в кладовую. Найдите то, что я там оставлю и позволь ему забрать это в свои покои. А дальше… дальше я сделаю всё сам. Тебе даже не придётся пачкать руки. Телемах смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В голове проносились обрывки мыслей, путаясь в один бессвязный ком. – А если он узнает? – спросил он. – Если он поймёт, что это ловушка? – Не поймёт, – уверенно ответил Амфином. – Он слишком самоуверен. И слишком верит в свою способность просчитывать всё наперёд. Он не допустит мысли, что кто-то может переиграть его в его же игре. Он помолчал. – Особенно если тот, кто ему помогает, будет выглядеть абсолютно убедительно. А ты, Телемах, умеешь быть убедительным. Я видел. Телемах почувствовал, как по спине пробежал холодок. Амфином видел слишком много. Знал слишком много. Это делало его не менее опасным, чем Антиной. Но выбора не было. Или, может быть, выбор был, но каждый вариант вёл в одну и ту же пропасть. – Хорошо, – сказал Телемах, и голос его прозвучал ровно, почти спокойно. – Я сделаю. Амфином кивнул. Трудно было сказать, о чём он думает на самом деле. – Я знал, что ты сможешь услышать меня, – тихо сказал он. – Ты не такой, как он. Ты помнишь, кто твой отец и что такое честь. Он развернулся и медленно пошёл по коридору, растворившись в темноте. Телемах только что согласился предать человека, который доверился ему. Который открыл ему свои слабости. Который, при всей своей одержимости, хотя бы не врал о том, кто он есть. И о том, что Амфином, предлагая ему этот план, наверняка уже просчитал и то, что Телемах может его обмануть. Что может пойти к Антиною и рассказать всё. Наверняка у него был план на этот случай. Люди, которые так спокойно плетут интриги, всегда имеют запасной вариант. Телемах вздохнул и толкнул дверь своих покоев.

***

Он стоял в тени старой оливы, прислонившись спиной к шершавому стволу, и смотрел, как Амфином неторопливо приближается к дверям кладовой. Солнце уже поднялось высоко, тени стали короткими и резкими, и Телемаху приходилось всё время чуть смещаться, чтобы оставаться «незамеченным». Липкий пот стекал по спине под простой тёмной туникой, которую он нарочно надел, чтобы не выделяться. Всё шло по плану. По плану, который родился, когда Амфином стоял у его двери и говорил о порядке и справедливости. О том, что Антиной опасен. О том, что его нужно остановить. Телемах легко на это согласился, потому что для него это был единственный возможный вариант оставить всю власть в своих руках. Точнее – не допустить к ней Антиноя. Разобраться с Амфиномом было сложнее, но это, как ему казалось, могло потерпеть. И теперь он стоял здесь, в роще, и следил за тем, как Амфином исполняет свою часть сделки – кладёт в тайник то, что должно уничтожить Антиноя. Всё шло идеально. Слишком идеально. Телемах сжал в пальцах сорванный лист, разрывая его на мелкие кусочки. Зелень липла к влажной коже, оставляла тёмные следы. Он смотрел на эти следы и думал о том, что они похожи на синяки. На те синяки, которые оставляли на его теле пальцы Антиноя, когда сжимали слишком сильно. Мысль о нём возникала в голове постоянно, как навязчивая мелодия, от которой невозможно избавиться. Телемах пытался её заглушить, перебить другими мыслями – об Амфиноме, о матери, о будущем Итаки. Но она возвращалась снова и снова. Антиной, который учил его вести бой и который показывал ему слабые места врагов. Который...сжимал его в объятиях так, будто боялся потерять. Управлять вместе. Телемах думал об этом всё утро, пока ждал появления Амфинома. Что, если Антиной говорил серьёзно? Что, если он действительно видел в нём не пешку, не вещь, не трофей, а а равного? Почти равного. Эта мысль пугала больше, чем все угрозы Амфинома вместе взятые. Потому что если она была правдой, то это значило, что он собирался предать человека, который впустил его в свою крепость. Который показал ему свои слабые места. Который доверился ему. А если она была ложью – значит, Антиной просто играл лучше, чем Амфином. И тогда выбор между ними был просто выбором между двумя разными способами быть использованным. Телемах не знал, что хуже. Амфином подошёл к двери, оглянулся по сторонам. Телемах замер, сливаясь со стволом. Старый воин не смотрел в его сторону – он вообще ни на кого не смотрел. Слишком уверенный в своём праве. Слишком спокойный. Телемах выдохнул. Он даже не заметил, что задерживал дыхание. Через несколько минут Амфином вышел. В руках у него был плоский деревянный ящик, о котором он говорил той ночью. Телемах видел его отчётливо, несмотря на расстояние. Видел, как старик снова оглянулся, сунул ящик под мышку и неторопливо направился обратно во дворец. Всё. Документы на месте. Ловушка для Антиноя готова. Телемах почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Тонкая ниточка, которая ещё держала его в равновесии, лопнула. Теперь нужно было только дождаться Антиноя и сделать вид, что они нашли это случайно. А потом – ждать, когда Амфином нанесёт удар. – Ты всё видел? Голос Антиноя раздался за спиной так неожиданно, что Телемах вздрогнул. Он обернулся. Антиной стоял в двух шагах, прислонившись к соседнему дереву, и смотрел на него со смесью одобрения и настороженности. – Да, – ответил Телемах, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ящик. Антиной кивнул, и в его глазах мелькнуло удовлетворение. – Документы, – констатировал он. – Или что-то подобное. Он даже не скрывается. – Это хуже, – сказал Телемах, повторяя свои же слова, сказанные минуту назад самому себе. – Значит, слишком уверен. – Именно. Они стояли в тени деревьев и смотрели на дверь, за которой скрылся Амфином. Телемах чувствовал на себе взгляд Антиноя, ищущий слабину. Он знал этот взгляд, потому что сам научился так смотреть. – Ты хорошо держался, – сказал Антиной. – Не дёргался, не выдал себя. Я сомневался, справишься ли. – Справился, – коротко ответил Телемах. – Вижу. Телемах смотрел на дверь, но краем глаза следил за Антиноем. Тот стоял неподвижно, но Телемах знал, что внутри у него всё работает, просчитывает, анализирует. Каждое слово, каждый жест, каждое движение. Если бы он знал, что Телемах уже договорился с его врагом, он бы убил его на месте. Или сделал бы что-то хуже. От этой мысли по спине пробежал холодок. – Идём, – сказал Антиной, отрываясь от дерева. – Нужно проверить, что он забрал. Телемах кивнул и двинулся за ним. Они подошли к двери кладовой. Телемах достал ключ, несколько секунд смотрел на него в своей ладони и думал о том, что он спасает на самом деле? Наследство отца? Свою жизнь? Или просто пытается выбраться из ловушки, в которую попал сам? – Отцовский? – спросил Антиной, кивая на ключ. – Мать отдала, – ответил Телемах. – Сказала, чтобы хранил то, что ещё можно уберечь. Антиной усмехнулся без обычной язвительности, скорее с уважением. – Мудрая женщина. И сын, который умеет пользоваться тем, что ему дают. Телемах вставил ключ в скважину. Металл повернулся с глухим щелчком, засов отодвинулся. Он толкнул дверь, и они вошли внутрь. Полумрак кладовой встретил их запахом пыли, сухих трав и старого дерева. Телемах постоял мгновение, давая глазам привыкнуть к темноте, а потом двинулся вглубь. Он знал это место с детства. Сейчас от тех воспоминаний осталась только горечь. – Сюда, – сказал он, сворачивая к дальнему углу. Сундук стоял на месте. Телемах присел на корточки, провёл пальцами по крышке. Печать была сломана грубо и неаккуратно, будто тот, кто это делал, слишком торопился или слишком не боялся быть пойманным. – Он здесь рылся, – сказал Телемах скорее себе, чем Антиною. – Открывай, – тихо сказал Антиной из-за спины. Телемах приподнял крышку. Внутри был беспорядок – свитки валялись как попало, некоторые были развёрнуты, некоторые смяты, будто их лихорадочно перебирали в поисках чего-то конкретного. И в центре этого беспорядка зияла пустота в виде прямоугольного следа от предмета, который пролежал здесь долгие годы, а теперь исчез. Телемах протянул руку и поднял один из свитков. Развернул. Старая карта прибрежных вод, знакомая до каждой линии. Отец наверняка усердно чертил эти берега, эти течения, эти опасные места. – Он искал что-то конкретное, – глухо произнёс Телемах. – И нашёл. – Что именно? – Антиной подошёл ближе, заглядывая через плечо. Телемах бросил свиток обратно в сундук и резко встал, оборачиваясь к нему. – Долговые расписки. Залоговые договоры. Внутренние – от итакийских землевладельцев, купцов, даже некоторых с мелких островов. Отец иногда давал в долг. Это была система влияния. Антиной смотрел на него с тем особенным выражением, которое появлялось у него, когда кусочки мозаики начинали складываться в картину. – Рычаги, – сказал он. – Идеальные рычаги. Достаточно напомнить о долге – и даже угрозы не понадобятся. – Именно, – кивнул Телемах. Он говорил и думал о другом. О том, что Амфином обещал оставить в тайнике то, что уничтожит Антиноя. Обещал, что это будут документы, компрометирующие его, доказывающие его опасность для Итаки. Но что, если Антиной прав, и Амфином просто использует его, чтобы убрать конкурента? Или что, если там лежит то, что убьёт Антиноя, и это будет правильно? Он не знал. И это незнание разъедало изнутри. Они обошли кладовую, осматривая стеллажи, сундуки, бочки. Телемах двигался почти на автомате, пальцы скользили по пыльным поверхностям, отмечая свежие следы, сдвинутые крышки, нарушенный порядок. Но мысли его были далеко. Он думал о том разговоре, который произошёл с Амфиномом и о том, к чему, в итоге, всё это приведет. Телемах тогда слушал и кивал. Потому что в этих словах была правда. Антиной действительно не видел границ. Действительно играл по своим правилам. Телемах согласился. Сказал «я сделаю». Потому что в тот момент это казалось правильным. Антиной был опасен. Антиной хотел владеть им, контролировать, сделать своей вещью. Амфином предлагал порядок. Защиту. Возможность отомстить тем, кто разорял его дом. Но сейчас, стоя в пыльной кладовой, слушая, как Антиной рассуждает о регентстве и власти, Телемах сомневался. – Подумай, – говорил Антиной. – Если бы ты был старым воином, который видит, как его дом грабят, а законный наследник слишком молод... что бы ты делал? Искал бы документ, дающий право на регентство. Договор о союзе. Завещание с упоминанием своего имени. – Ты думаешь, он ищет легитимацию? – спросил Телемах. – Самый законный и самый опасный вид власти, – кивнул Антиной. – Потому что против неё не восстанешь. Она в законах и традициях. Если он найдёт такой документ – все мы превратимся из незваных гостей в мятежников. А он – в спасителя. – Звучит не так уж и плохо, – сказал Телемах, проверяя. Антиной усмехнулся горько, понимающе. – Как сказка, да? За исключением того, что в конце концов он не отдаст тебе власть. Телемах замолчал. Потому что это было правдой. Амфином не отдаст власть. Никто не отдаст. Каждый хочет править сам. Но Антиной говорил о другом. О том, чтобы править вместе. – И что ты предлагаешь? – спросил он. – Что мне делать? Вопрос вырвался сам, без подготовки. Телемах даже не планировал его задавать – просто слова сорвались с губ, и вот они уже висят в воздухе между ними. Антиной посмотрел на него долгим взглядом. Потом шагнул ближе. Ближе. Ещё ближе. – Во-первых, – сказал он тихо, – нужно узнать, что именно он унёс. Во-вторых, понять, где это хранит. В-третьих... – он подошёл вплотную, так что их разделяли сантиметры, – ...тебе нужно решить, готов ли ты действительно бороться за свою власть. Готов ли использовать те же методы, что и они. Или ты предпочтёшь отступить и наблюдать, как старый воин и остальные делят твоё наследство? Телемах поднял руку и положил ладонь на плечо Антиною. Просто так, не думая. Пальцы сами нашли складки ткани, начали их перебирать. Это почему-то помогало успокоиться и привести мысли в порядок. Антиной замер. Под пальцами Телемаха напряглись мышцы, изменилось дыхание. – И какая во всём этом тебе выгода? – спросил Телемах, не поднимая глаз. – В чём конечная цель твоей щедрой помощи? Антиной ответил что-то про сложные мотивы, про то, что не всё сводится к выгоде. Телемах закатил глаза – это стало почти привычным жестом между ними. – Именно этому ты меня и учил, – парировал он. – Не верить людям. Смотреть на поступки. Так зачем ты помогаешь мне? И тогда Антиной поцеловал его. Медленно. Почти нежно. Его губы двигались по губам Телемаха осторожно, будто пробуя на вкус, изучая. А потом он слегка прикусил нижнюю губу, не больно, но ощутимо, заставляя вздрогнуть. – А что, если я скажу, что делаю это ради тебя? – прошептал он, почти касаясь губами губ Телемаха. Телемах поморщился. Слишком сладко. Слишком правильно. Слишком похоже на чужие слова. – Приторно, – выдохнул он. – Придумай что-то более правдоподобное. Антиной усмехнулся. Отстранился чуть-чуть, чтобы видеть глаза. – Хорошо. Правдоподобное, – сказал он. – Этот дворец стал клубком беспорядка и скуки. Амфином со своим каменным порядком, который на деле лишь маска для амбиций. Женихи со своим животным хаосом. Ты... ты был частью всего этого. Непредсказуемой, раздражающей частью. Он сделал паузу, но Телемах не мог разобрать, о чём именно в этот момент думает сам Антиной. – А теперь ты стал чем-то другим. И мне интересно, что получится, если направить эту энергию в нужное русло. Чтобы посмотреть, на что ты способен. И чтобы с твоей помощью расчистить весь этот беспорядок. Цинично. Честно. Похоже на правду. Телемах слушал, и его насмешливое выражение медленно сменилось задумчивостью. – Вот это уже ближе к истине, – сказал он тихо. – Использовать меня как орудие для наведения своего порядка. Это звучит похоже на тебя. Он отстранился, прижавшись затылком к холодному камню стены. – А что потом? Когда тебе больше ничего не будет угрожать и я стану бесполезен и скучен? – Тогда, – сказал Антиной, всматриваясь в его глаза, – Мы посмотрим, кто из нас окажется лучшим. Или, может быть, решим, что управлять вместе – всё-таки интереснее, чем в одиночку. Это будет зависеть от того, насколько хорошим союзником ты окажешься. И насколько интересным соперником. Управлять вместе. Телемах смотрел на Антиноя и думал о том, что тот предлагает ему то, чего не предлагал никто. Не защиту или безопасность. А власть. Равную ли? – Управлять? – переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ты предлагаешь мне... что? Насколько высокую роль во всём этом ты планируешь занять? – Зависит от того, к какому решению мы в итоге придём, – усмехнулся Антиной. – Ты и сам знаешь, что я не захочу оказаться в стороне. Но я согласен разделить эту участь с тобой. – Думаешь, я тоже на это согласен? – К твоему счастью будет, если да. – Иначе избавишься от меня? Антиной поморщился едва заметно, но Телемах уловил. – Скорее настою на том, чтобы ты выбрал правильную сторону, – мягко поправил он. – И настаивать я планирую до последнего. – Не очень-то благородно. – Мне казалось, мы уже решили, что я ещё даже не начинал играть в благородство. Телемах хмыкнул, скрестив руки на груди. В голове крутились мысли, сталкивались, рождали новые вопросы. Амфином обещал ему безопасность. Порядок. Возможность вернуть Итаке то, чем она была при отце. Но цена была в отказе от самостоятельности. Антиной предлагал власть. Риск. Игру на равных. Но цена – союз с человеком, который однажды может предать. Который смотрит на него как на свою вещь, даже если не признаётся в этом. Кому верить? Где правда? Телемах вспомнил разговор с Амфиномом. Его тихий, убедительный голос. Его слова об Антиное: «Он не видит границ. Для него нет ничего святого». И его план – такой простой, такой элегантный. Подставить Антиноя. Избавиться от него раз и навсегда. Но что, если слова Антиноя правда? Что, если Антиной действительно видит в нём равного? Или это просто лучшая игра? Более тонкая манипуляция? – Ладно, – сказал он наконец, отсекая лишнее. – Допустим, я согласен. Что дальше? Мы не можем выставить его на площадь, основываясь только на том, что он взял какие-то старые свитки. Нужен свидетель. Улики. Что-то, что заставит его действовать открыто и совершить ошибку. Антиной кивнул. – Свидетель – это ты, – сказал он. – Но одного тебя недостаточно. Тебя обвинят в клевете из-за моего дурного влияния. Нам нужны улики, которые говорят сами за себя. Он отошёл к сундуку, задумчиво глядя на беспорядок внутри. – Амфином забрал что-то конкретное. Нам нужно выяснить, что. Ты знаешь эти архивы. Можешь понять, чего не хватает? Телемах присел на корточки, снова перебирая свитки. Пальцы дрожали от усталости, от напряжения, от всего сразу. – Здесь были отчёты по налогам, – сказал он медленно, вспоминая. – Карты с маршрутами кораблей. Договоры со Спартой, Пилосом. И личная переписка – письма от Нестора, от Менелая... Его рука замерла на одном из развёрнутых свитков. – Здесь не хватает пачки. Толстой. Это были... долговые расписки. И залоговые договоры. Он поднял глаза на Антиноя. – Не только внешние. Внутренние. От итакийских землевладельцев, купцов, даже некоторых басилевсов с мелких островов. Отец иногда давал в долг. Это была система влияния. Антиной замер. Телемах видел, как в его глазах загорается понимание. – Значит, нам нужны эти расписки, – заключил Телемах, вставая. – Или хотя бы знать, кто в этой сети. – Мало того, – Антиной уже строил план, его мысли скакали, как искры. – Нужно сделать так, чтобы эти расписки утратили силу. Или были истолкованы не в его пользу. – Как? Сжечь? Он их уже унёс. – Нет. Нужно создать альтернативу. Если Амфином опирается на старые долги перед твоим отцом... то новая власть – то есть ты – может эти долги простить. Частично. Избирательно. Тем, кто будет лоялен. Тем, кто выступит против него. Телемах слушал и чувствовал, как внутри растёт странное, противоречивое чувство. План Антиноя был умным. Работающим. И он совпадал с тем, что говорил Амфином – только с другой стороны. Амфином хотел использовать документы, чтобы уничтожить Антиноя. Антиной хотел использовать их, чтобы перетянуть сторонников на свою сторону. – Значит, нам нужно проникнуть к нему, – сказал он без колебаний. – В его покои. – Не «нам», – поправил Антиной. – Его покои охраняются. Подобраться незаметно сложно. Но есть другие пути. Он не стал бы хранить такие документы на виду. У него есть тайник. Возможно, здесь же, в кладовых. Он ведь только что был здесь. Мог не только забрать, но и припрятать. Телемах окинул взглядом обширное помещение. – Искать иголку в стоге сена. – Искать следы, – поправил Антиной. – Свежий слой пыли, сдвинутую плиту, метку. Ты уже показал, что умеешь это видеть. Начни с этого сундука. Он был его целью. Значит, тайник где-то рядом. А я посмотрю, не подоспела ли компания. Телемах кивнул, опускаясь на колени у стены. Пальцы заскользили по холодному камню, ощупывая, проверяя, ища. А сам думал. О том, что Амфином обещал оставить документы в тайнике. Что он, Телемах, должен найти их и сделать вид, что это случайность. Антиной заберёт их в свои покои. Они развернули ткань прямо на полу. В свете масляной лампы, которую Антиной захватил с собой, проступили очертания документов. В футляре оказалась подробная карта западного побережья Итаки и мелких островов. Но главным было другое. Свитки. Долговые расписки. Имена, цифры, печати. Телемах смотрел на них и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Вот они. Документы, которые должны уничтожить Антиноя. Которые Амфином обещал оставить. Которые он, Телемах, должен был найти. Но в голове звучали другие слова. Слова Антиноя о регентстве. О том, что Амфином ищет власть для себя. О том, что эти документы могут быть использованы против него самого. – Нам нужно уходить, – поторопил Антиной. – Сейчас. Они спешно привели камень в порядок, присыпали щель пылью и скользнули в боковой коридор. Сердца колотились, дыхание сбилось, но они не останавливались, пока не достигли покоев Антиноя. Дверь захлопнулась. Засов лязгнул. Телемах вывалил содержимое туники на ложе – свитки, ткань. Всё это легло беспорядочной кучей. Он смотрел на это и думал о том, что сейчас, в эту самую минуту, он стоит на перепутье. Одно решение – и Антиной мёртв. Другое – и они вместе ведут игру против Амфинома. Но кто из них говорит правду? – Их немного, – сказал Антиной, перебирая свитки. – Всего два списка и несколько писем. Видимо, основное он унёс. Телемах молчал. Смотрел, как пальцы Антиноя касаются пергамента, как он изучает каждое имя, каждую цифру. Телемах кивнул, но думал о другом. О том, что Амфином ждёт. Ждёт, когда документы окажутся в покоях Антиноя. Ждёт, чтобы нанести удар. О том, что у него, Телемаха, есть выбор. Предать Антиноя сейчас, пока не поздно. Или рискнуть и пойти с ним до конца. Телемах усмехнулся про себя. Глупый. Антиной даже не представлял, насколько глупым он его считал. И как хорошо это неведение играло ему на руку. Они спорили о тактике. Антиной предлагал шантажировать должников, Телемах настаивал на том, чтобы прощать долги. И когда Антиной наконец согласился, признав его правоту, Телемах почувствовал странное, почти болезненное удовлетворение. Он учится у него же тому, как его переиграть. – Скажи, – спросил он, глядя в вино. – Почему ты помогаешь мне? Антиной ответил про скуку. Телемах кивнул, делая вид, что верит. Но внутри поселилось едкое предчувствие. Потому что за этим «скучно» стояло что-то ещё. Что-то, что делало предательство почти невозможным. Почти. Потом пришёл Евримах. Телемах столкнулся с ним в дверях, и они оба скривились, будто съели по лимону. Он оттолкнул его плечом достаточно, чтобы показать, что разговаривать с ним вновь он не собирается. В коридоре он задержался. Сам не зная зачем. Голоса доносились приглушённо. Евримах говорил про него, про то, что дружба с царевичем не приведёт Антиноя ни к чему хорошему. Телемах слушал и чувствовал, как внутри поднимается злость на то, что все вокруг считают себя вправе решать его судьбу. Антиной, Амфином, Евримах – каждый тянул в свою сторону, каждый говорил: «я знаю, как лучше». Никто не спрашивал, чего хочет он сам. Он отошёл от двери и медленно побрёл по коридору. Ноги гудели от усталости, голова раскалывалась. Мысли скакали, никак не желая укладываться в стройные ряды. Амфином ждёт. Ждёт, когда документы окажутся в покоях Антиноя. Ждёт, чтобы нанести удар. Всё, что нужно сделать – ничего не менять. Просто позволить событиям идти своим чередом. Антиной оставит свитки у себя, а через несколько дней их найдут. И всё закончится. Но чем больше Телемах думал об этом, тем тяжелее становилось на душе. Потому что Антиной, при всей своей одержимости, при всей своей опасности, был единственным, кто говорил с ним как с равным. Единственным, кто смотрел на него и видел не мальчишку, а... кого? Он не знал. И это незнание разъедало изнутри. Управлять вместе. Телемах остановился посреди коридора и прислонился к стене. Сердце колотилось до невозможности бешено. А что, если это правда? Что, если Антиной действительно готов делить с ним власть? Что, если за всей этой одержимостью стоит не желание владеть, а что-то другое? Но тут же в голову лез другой голос. Голос Амфинома: «Он не видит границ. Для него нет ничего святого. Только его собственная воля». Кому верить? Где правда? Телемах закрыл глаза и попытался представить будущее. Первый вариант заключался в том, что он предаёт Антиноя. Амфином становится регентом, Телемах – послушным наследником под его крылом. Безопасно, спокойно и предсказуемо, пока Амфином не начнёт забирать себе всю власть. Тошнотворно до рвоты. Второй вариант – он идёт с Антиноем до конца. Они борются вместе, рискуют вместе, побеждают или проигрывают вместе. Опасно и безумно. Но в этом есть что-то... настоящее. Он открыл глаза и посмотрел в темноту коридора. Он вспомнил разговор с Амфиномом. Тот говорил так убедительно, так правильно. О порядке, о долге, о том, что Антиной разрушит всё, к чему прикоснётся. И в тот момент Телемах почти поверил. Но сейчас, стоя в пустом коридоре, он думал о том, как Антиной смотрел на него сегодня в кладовой. О том, как его пальцы дрожали, когда он перебирал свитки. О том, как он сказал: «Я предлагаю тебе себя». Это не было ложью. Телемах чувствовал. В этом было слишком много искренности, чтобы быть ложью. Но значит ли это, что ему можно верить? Он не знал. И чем больше думал, тем больше запутывался. Телемах оттолкнулся от стены и пошёл дальше. Ноги сами привели к его покоям. Он толкнул дверь, вошёл внутрь и опустился на край ложа, даже не зажигая светильника. В темноте мысли становились громче. Предать Антиноя значило спастись самому. Получить защиту Амфинома, вернуть порядок в дом, стать настоящим царём – пусть и под чьим-то крылом до того момента, пока он не придумает, как решить эту проблему. Ценой становилась жизнь человека, который доверился ему. Который смотрел на него так, будто он – весь мир. Не предать – значит рискнуть всем. Пойти против Амфинома, против женихов, против половины Итаки. Встать рядом с человеком, которого все считают опасным безумцем. И надеяться, что его одержимость не обернётся новой клеткой. Телемах лёг на спину, глядя в потолок. Где-то за стенами выл ветер. Где-то во дворце пировали женихи, смеялись, пили вино, не зная, что их судьба решается в темноте чьих-то покоев. Где-то в своей комнате Антиной, наверное, всё ещё перебирал свитки, строил планы, думал о нём. А он лежал и думал о предательстве. О том, что выбор уже почти сделан. Потому что страх сильнее надежды. Потому что Амфином предлагает безопасность, в то время как Антиной мог предложить только риск. Потому что предать легче, чем поверить. Он закрыл глаза. Рано или поздно настанет момент, когда нужно будет выбирать и Телемах надеялся, что к тому времени он будет знать ответ. Но в глубине души, в самом тёмном её углу, он уже его знал. Знал, что выберет безопасность, потому что это будет гарантировать ему хотя бы какое-то будущее. А это, в конце концов, главное.